Приём по средам

Глава Первая Четырнадцатая

Про новенького в доме первой узнала Зинаида Павловна с первого этажа. Она вообще узнавала всё первой: сорок лет в доме, пятый год старшая по подъезду, ключ от красного уголка у неё на одной связке с ключами от почтовых ящиков и ещё от каких-то, про которые никто не спрашивал. В 7:40 утра в домовом чате появилось:

Зинаида Павловна (кв. 3): Соседи, кто в курсе, что в 14-й свет горит? Она пустая с девятого года.

Игорь (кв. 61): а шлагбаум кто опять сломал

Лена 9 этаж: В тамбуре снова коляска!!! Это пожарный выход!!!

Зинаида Павловна (кв. 3): Игорь, у нас тема. Лена, у вас тоже тема, но другая.

Костя Рогов прочитал это на площадке четвёртого этажа, пока ждал лифт, и значения не придал. Он до первого кофе вообще ничему значения не придавал, а после первого немногим больше. В чате он состоял, как состоят в профсоюзе: взносы платит, на собрания не ходит.

Ждать Костя не любил. Посылки забирал из пункта в день прихода, отпуск не планировал, потому что планы отменяются, а когда мама в воскресенье писала «Ты как?», отвечал: «Норм. Не жди, перезвоню». Фраза у него лежала в телефоне готовой, в быстрых ответах, между «Ок» и «Позже». Надежду он считал кредитом без обеспечения: берёшь легко, проценты потом выше, чем казалось. Семь лет Костя сверял чужие накладные и чужим накладным доверял больше, чем собственным ожиданиям.

Вся его внутренняя жизнь, если приглядеться, умещалась в одно слово. Если в лифте кто-то плакал, Косте было неудобно. Если на работе хвалили, тоже. Если мама рассказывала про болезни соседей, неудобно становилось по обеим сторонам линии.

Лифт у них был старый, с деревянными панелями и зеркалом, в котором народу всегда оказывалось чуть больше, чем стояло в кабине. Жильцы привыкли, как привыкают к соседской собаке, которая лает по ночам. Ехал он медленно и между третьим и четвёртым этажом каждый раз замирал на секунду, как человек, который вспомнил про утюг, и только потом ехал дальше. Сейчас он замер где-то над десятым и, судя по звуку, не спешил.

На площадке пахло свежей краской и печёными яблоками, с корицей. Дверь четырнадцатой, которую Костя семь лет видел облезлой, с остатками наклейки управляющей компании, была выкрашена в тёмно-зелёный. Рядом висела латунная табличка: «А. Н. Вереск. Приём по средам, без записи».

Была среда.

Дверь открылась раньше, чем он успел сделать вид, что не смотрит. Вышел человек лет семидесяти пяти, в сером свитере грубой вязки, с мусорным пакетом, в котором угадывались картонные коробки. Лицо самое обычное, такое забываешь, пока оно ещё перед тобой.

— Вы с четвёртого? — спросил он. — Не подскажете, мусор у вас по каким дням?

— Каждый день. Контейнеры во дворе, налево. Метров сорок.

— Прекрасно. А то я отвык.

— От чего?

— От мусора. Там, где я был, его не водилось. Всё шло в дело.

Он улыбнулся, как улыбаются люди, которые неудачно пошутили и не против, чтобы вы это заметили, и пошёл вниз по лестнице, почти бесшумно, на носках. Лампа над площадкой мигала. Костя посмотрел под ноги: его собственная тень лежала как положено, к двери. А тень незнакомца, скользнувшая по стене пролёта, была длиннее его самого и тянулась в другую сторону, точно её сняли с кого-то другого и приставили второпях.

«Не выспался», — решил Костя. Спал он шесть часов десять минут, телефон считал, но других объяснений у него не было.

Лифт наконец пришёл. Между четвёртым и третьим он привычно замер, подумал и повёз Костю за кофе.

Глава Вторая Приём Без Записи

Среда у Кости была удалённая. Он считал накладные для логистической компании в Подмосковье, не вылезая из футболки, и к шести вечера глаза болели от цифр. Мусор вынес как предлог размяться.

На площадке четвёртого этажа стояла очередь. То есть очередью это никто бы не назвал, люди просто стояли друг за другом, и каждый делал вид, что вышел подышать. Зинаида Павловна в парадном кардигане, с сумочкой на коленях: табуретку она принесла с собой. За ней Рустам, дворник, снявший перчатки, что для него было почти как снять штаны. За Рустамом девочка лет двенадцати с рюкзаком, из семьдесят пятой, Костя фамилии не помнил.

— Вы тоже? — прошептала Зинаида Павловна.

— Я за мусором.

— Все за мусором, — сказала она тоном человека, у которого мусор давно закончился.

Дверь четырнадцатой была приоткрыта. Из щели тянуло теплом и корицей. Костя не собирался слушать, но стены в их доме тонкие, ещё с шестидесятых.

— Сын в Торонто, — говорила Зинаида Павловна, уже внутри. — Четыре месяца молчит, даже в мессенджере не отвечает. Я не прошу, чтобы он вернулся. Я прошу, чтобы позвонил. Вы уж извините, я не знаю, как к вам… Андрей Ни…

— Вереск. Достаточно.

— Ну, Вереск. Хорошо.

— Позвонит в пятницу, — сказал Вереск. Голос у него был домашний, точно он чистил картошку. — Часов в семь вечера, видеозвонком. Но вы приготовьтесь, он скажет, что женится.

— На ком?

— На этом я не специализируюсь.

— А я могу как-то…

— Можете. Сядьте с телефоном заранее и не берите с первого раза. Пусть отзвонится. Если ответите сразу, он растеряется и главного не скажет.

— И всё?

— Ещё ждите. Иначе не схватится.

— Да я четыре месяца только и делаю, что жду.

— Вы четыре месяца боялись. Это другое. Ждать — это когда вы думаете, что он позвонит.

Пауза. Зинаида Павловна высморкалась.

— Я думала, вы как-то… ну, исправляете.

— Я и исправляю. Он у вас сейчас стоял не на той линии, я его переставил. Остальное, извините, не по моей части. У меня ОТК, а не отдел доставки.

— Чего отдел?

— Технического контроля. Вселенная тоже собирается на конвейере, Зинаида Павловна. Бывают браки.

Вышла она минут через десять, помолодевшая и слегка ошарашенная. Рустама Вереск принял за две минуты: что-то про сломанную ногу, которой не будет, и про лестницу, на которую в понедельник становиться не надо. Девочка вошла с рюкзаком и вышла без него. Костя заметил это только потому, что потом, спускаясь, видел, как она идёт по лестнице, размахивая руками, и сама не понимает, чего ей не хватает.

Он уже нажал кнопку лифта, когда сзади сказали:

— Константин. Вы бы зашли.

Вереск стоял в дверях, вытирая руки полотенцем с петухами.

— Я не по записи.

— У меня и нет записи. Зайдите.

— У меня всё нормально.

— У вас нормально, — согласился Вереск. — Только в карточке строчка красным. Недели через три. Двадцать два дня, если точно.

— Что через двадцать два дня?

— Не знаю. Я читаю до своей графы, а дальше не моё.

— То есть мне эти двадцать два дня сидеть и ждать?

— Ждать вообще-то ваше дело. Я предупреждаю.

— Я не жду.

— Заметно, — сказал Вереск без осуждения. — Вы бы попробовали, пока есть чем. — Он подумал и добавил виновато: — Хотите яблоко? Печёное, с корицей. Я пока ничего другого на здешней плите не освоил.

Костя сказал, что подумает, и ушёл. В лифте зеркало сперва показывало кабину пустой. Потом, когда двери закрылись, в нём всё-таки обнаружился он сам, но секундой позже, чем следовало.

Глава Третья Второй Звонок

В пятницу в 18:50 к Косте постучали. Он открыл с наушниками на шее и увидел Зинаиду Павловну с пакетом печенья.

— Константин, вы человек молодой, — сказала она. — Посидите со мной. Одной страшно.

— Чего страшно? Сын же позвонит.

— Вот именно.

Квартира у неё была такая, какой и представляешь: сервант, ковёр на стене, на подоконнике алоэ в банке из-под кофе. Пол блестел так, что в нём отражался потолок. Телефон лежал на журнальном столике экраном вверх, на салфеточке, и она села перед ним, как садятся перед врачом. Костя примостился на краю дивана. Ему было неудобно: руки девать некуда, а пакет с печеньем так и лежал нераспечатанным.

— Вы пол мыли?

— С утра. Он велел ждать, вот я и жду. Не знаю, как это делается по-другому.

Костя посмотрел на телефон. Сам он так никогда не сидел.

В 19:00 телефон завибрировал. На экране появилось: «Денис ❤️». Зинаида Павловна сцепила пальцы.

— Не берите, — сказал Костя шёпотом, хотя никто не слышал. — Он же велел.

— Я помню.

Телефон звонил долго, потом замолчал. Минуту они сидели в тишине, в которой громко тикали ходики. Потом он зазвонил снова, и она взяла на втором гудке, поправила волосы, хотя он не мог её видеть, и нажала.

— Мам! Привет!

Денис оказался тридцатилетним, широким, в футболке, на фоне белой кухни. За ним кто-то смеялся. Костя вежливо отодвинулся из кадра.

— Дениска. Ты куда пропал?

— Да я знаю, знаю, прости. Закрутился. Мам, слушай, я не один. Алён, иди сюда.

В кадр вошла девушка с мокрыми волосами, замахала рукой. Зинаида Павловна заморгала. Дальше всё шло, как предсказано: они женятся, в марте, она, конечно, приедет, они всё оплатят, виза, документы уже поданы. Зинаида Павловна кивала и повторяла «ну надо же» с разными интонациями.

— И ещё, мам. Я всё хотел тебе сказать. Помнишь, как ты меня в Анапе потеряла? На рынке, мне пять было. Я тогда два часа просидел у арбузов и решил, что ты уехала. Вот я с тех пор всегда заранее звоню, где я.

— В Анапе, — повторила Зинаида Павловна.

— Ну да. Ты потом плакала и купила мне самый большой арбуз. Я его не доел и ревел.

— Да. Было. — Она улыбалась. — Конечно, помню.

Поговорили ещё минут десять. Когда экран погас, она положила телефон на салфеточку.

— Мы никогда не были в Анапе, — сказала она. — Мы всегда ездили в Евпаторию. И я его никогда не теряла. Он у меня за руку держался, пока ему двенадцать не исполнилось.

— Может, перепутал. С кем-то.

— Может. — Она посмотрела на полку, где стояла фотография. Денис в школьной форме, с мячом. — А очки у него откуда?

— Какие очки?

— Он их не носил. У него зрение как у лётчика.

Костя вспомнил, что на носу у парня на экране и правда сидела тонкая оправа. Он посмотрел на фотографию. Денис с мячом был без очков, но у переносицы на снимке Косте на секунду показалась тонкая линия, и он моргнул, и линия пропала.

— Он же позвонил, — сказал Костя. — Вы просили, чтобы позвонил.

— Просила, — согласилась она. — Он позвонил.

Она налила чай, они выпили, и больше она ничего не говорила. На прощание сунула Косте ещё один пакет печенья. Он поднялся на свой этаж и остановился у зелёной двери. Из-под неё шёл свет и пахло яблоками. Постучать он не решился. Дошёл до своей квартиры и только там обнаружил, что всё это время держит в руке недоеденное печенье.

Глава Четвёртая Лампочка

В понедельник Костя спустился за доставкой и застал у подъезда скорую. Рядом стоял Рустам с метлой и человек шесть жильцов, которые, судя по лицам, вышли ровно на минуту и стоят уже полчаса.

— Что случилось? — спросил он у Зинаиды Павловны. Она, разумеется, была тут раньше всех.

— Гена из управляющей. Менял лампочку на втором этаже, упал с лестницы. Нога, говорят, в двух местах.

Гену как раз выносили на носилках. Он был немолодой, с усами, и лицо у него было скорее обиженное, чем страдающее.

— Лампа ещё с пятницы не горела, — продолжала Зинаида Павловна. — Рустам хотел сам поменять. А Гена приехал и говорит: по инструкции это электрик, дворнику нельзя. Рустам даже спорить не стал.

— Я бы всё равно не полез, — сказал Рустам, подойдя. Говорил он тихо, глядя в землю. — Мне в понедельник нельзя на лестницу. Мне сказали.

— Кто сказал?

— Ну, этот, из четырнадцатой. — Он помолчал. — Хороший мужик. Я ему банку мёда отнесу, у меня с Башкирии привезли.

Скорая уехала без сирены. Все постояли ещё минуту и разошлись, обсуждая, что теперь с лампочкой.

К обеду в чате было шумно.

Зинаида Павловна (кв. 3): Гене из УК сломали ногу в двух местах. Собираем кто сколько может, карта в закрепе.

Игорь (кв. 61): а почему мы? он сотрудник УК пусть УК и платит

Лена 9 этаж: Лампочка вообще-то три дня не горела!!! Надо было сразу вызывать нормального электрика!!!

Игорь (кв. 61): я предупреждал что там лестница шатается

Зинаида Павловна (кв. 3): Игорь, ты никого не предупреждал, ты писал про шлагбаум.

Рустам: я бы поменял сам но мне сказали низя

Зинаида Павловна (кв. 3): Рустам, сказали и правильно.

Нина (кв. 22): Скинула 500. Выздоравливайте, Геннадий!

Костя перевёл три тысячи, потом посмотрел на сумму и добавил ещё пятьсот, чтобы не получилось круглой. Круглые суммы выглядели как отмазка. Было неудобно, но непонятно за что: Гену он видел один раз, и то на носилках.

Потом сидел за ноутбуком, не открывая рабочих таблиц. Достал телефон, завёл новую заметку, назвал «Вереск». Написал: «Пятница: Денис, очки, Анапа». Подумал. Ниже: «Понедельник: Рустам цел, Гена нога».

Семь лет он сверял чужие накладные и знал одну вещь: если где-то приход, то где-то расход. Просто так ничего не исчезает, куда-то оно записывается. Он перечитал две строчки и дописал третью, уже не как заметку, а как вопрос самому себе:

«Что у девочки с рюкзаком?»

Глава Пятая Залог

Соню из семьдесят пятой Костя нашёл во вторник вечером на лавке у детской площадки. Она сидела с ногами на скамейке, в куртке с капюшоном, и смотрела на качели, как смотрят в окно поезда. Рюкзака не было.

Он не планировал с ней говорить. Он вообще редко разговаривал с детьми: они чувствовали, что он не знает, как себя держать. Но сел рядом, поставил пакет с продуктами между ног и спросил:

— Ты Соня, да? Я Костя, с четвёртого.

— Знаю. Вы тот, который лифт не любит.

— Я лифт люблю.

— Вы в нём всегда смотрите в пол.

Костя не нашёл, что на это ответить. Минуты две они молчали. На площадке женщина в пуховике тащила за руку упирающегося малыша.

— Я тебя в ту среду видел, — сказал он. — У Вереска.

— А.

— Ты с рюкзаком вошла, а вышла без него.

— Ага. — Она вытащила руку из рукава и показала локоть. На внутренней стороне, у сгиба, синело пятно, как след от фломастера. — Вот. Не отмывается. Я мылом тёрла, и пемзой, и маминым средством для плиты.

— Это что?

— От маркера. Я вообще-то рисовала. Всегда. У меня в рюкзаке было четыре скетчбука, и я в них… ну, всё. Комиксы, людей. Мама говорит, что я никогда не рисовала. Что я просто сидела в телефоне, как все. Она даже не спорит, она просто удивляется: я ей про Африку рассказываю, что ли.

— И что, совсем не можешь?

— Вчера попробовала. Карандаш держу, а он как чужой. Рука не знает, что делать. Не больно, просто мне вернули не мою руку, а похожую.

Костя посмотрел на пятно. Оно было свежее.

— Зачем ты пошла к нему?

— Родители. — Она сказала это легко, даже слишком. — В августе объявили, что разводятся. Папа уже вещи складывал. Я слышала, как они на кухне ругались, потом молчали, потом снова ругались, а я сидела в комнате и рисовала, чтобы не слышать. А Рустам на лестнице сказал, что в четырнадцатую переехал какой-то дядька, который «чинит». Я подумала: а чего нет.

— И что он сказал?

— Что может переставить. Но надо что-то оставить в залог. Прям так и сказал: «в залог». Как в ломбарде. Я спросила, можно ли без этого, он сказал, что нет, что залог у каждого свой и что сам он его не выбирает. Я рюкзак на стол положила, а он покачал головой и сказал, что рюкзак это просто рюкзак. А залог вот. — Она кивнула на локоть.

— И теперь родители…

— Дома. Оба. Папа в понедельник даже суп сварил. Не ругаются. — Она помолчала. — Они вообще не разговаривают. Вежливо так. «Передай соль». «Спасибо». Я раньше каждый день ждала, что они помирятся, прям как на работу ходила. А теперь они не ссорятся, и ждать нечего. Странно, но мне без этого пусто.

Костя осторожно спросил:

— А ты бы вернула? Если бы можно было.

Соня долго смотрела на качели.

— Не знаю. Папа дома. Я каждое утро слышу, как он в ванной бреется. Это ведь тоже что-то. — Она встала, одёрнула куртку. — Только вы никому не говорите. Маме особенно. Она и так думает, что я стала странная.

— Не скажу.

Она пошла к подъезду, быстро, размахивая пустыми руками, и синее пятно на локте мелькнуло в свете фонаря.

Костя остался сидеть. Потом достал телефон, открыл заметку «Вереск» и под вопросом про девочку написал: «Залог. У каждого свой. Вереск не выбирает». Вспомнил про красную строчку в собственной карточке и подумал, что залог у него, судя по всему, тоже уже выбран. Просто ему пока не сказали.

Глава Шестая Графа «Прочие»

В следующую среду Костя пришёл к четырнадцатой в половине седьмого, когда очереди уже не было. Зелёная дверь снова была приоткрыта, но пахло уже не яблоками, а чем-то горелым.

— Входите, я на кухне, — крикнул Вереск. — Ботинки не снимайте, у меня тут пока не паркет, а общее настроение.

Квартира оказалась почти пустой. Стол, два стула, старый холодильник «Атлант» с магнитами от чужих отпусков и стеллаж до потолка, заставленный картонными папками. Тесёмки, номера от руки, чернила. Откуда это всё взялось, Костя спрашивать не стал.

Вереск стоял у плиты и смотрел в сковороду, на ручке которой ещё висел ценник. Яичница была тёмная по краям и жидкая посередине.

— Я что-то делаю не так, — сказал он.

— Огонь убавьте. И минуты три, не больше. Вы же её, наверное, минут десять держали.

— Одиннадцать.

— Вот.

Вереск послушно убавил огонь, и они оба некоторое время смотрели, как яичница стоит.

— Я по делу, — сказал Костя.

— Все по делу. — Вереск выключил газ, сел напротив и вытер руки полотенцем с петухами. — Слушаю.

— В прошлый понедельник Гена из управляющей упал с лестницы. Рустаму вы отменили перелом, и упал Гена.

— Это не совсем так. У Рустама перелома в плане не было. У него была травма в графе, я её с графы снял. Но она же никуда не девается, её надо куда-то поставить.

— И вы поставили на Гену.

— На ближайшего подходящего. Гена оказался ближайшим. Я его не выбирал.

— Вы его не спросили.

— Он не обращался. — Вереск сказал это совершенно искренне, и Костя понял, что тот правда не видит проблемы. — Гена у меня в графе «Прочие». «Прочие» не мои клиенты, с ними работает отдельный отдел.

— Какой?

— Не знаю. Мы не пересекаемся.

Внутри у Кости поднялось то, что он обычно давил на работе, когда в накладной не сходился итог, а ему говорили, что разница в пределах погрешности.

— Знаете, как это называется? Вы закрываете строчку у одного и открываете у другого. По факту итог тот же.

— Итог тот же, — согласился Вереск. — Это баланс. Меня так учили.

— Кто?

— Те, кто сверху. — Он устал, это было видно: плечи опустились, пальцы на полотенце перестали быть быстрыми. — Раньше без залога делали. Давно. Брали и убирали проблему, без остатка. Потом пришла проверка, и оказалось, что остаток всё равно куда-то уходит, только туда, куда никто не смотрит. Тогда и придумали залог и ближайшего. Чтобы хотя бы было видно.

— Кому видно?

— Мне. В карточке.

Костя помолчал.

— Вы сами-то во что-нибудь верите?

— Мне не положено. Мне положено знать.

— Это разное?

— Говорят, — сказал Вереск и посмотрел на него с интересом. — Я знал, что у Зинаиды Павловны в пятницу зазвонит телефон. А ждать этого звонка она должна была сама. За неё я не мог.

— А Соня? Она рисовать разучилась.

— Соня пришла сама и сама назвала цену. По протоколу, чистая работа. Никто, кроме неё, не пострадал.

— Она ребёнок.

— Она решала про свою жизнь. Если бы решала про вашу, я бы не взялся.

Они помолчали. На плите остывала яичница.

— Что у меня? — спросил Костя. — Вы сказали, строчка красная.

Вереск посмотрел на него долго, потом встал, подошёл к стеллажу и вытащил папку, не глядя. Развязал тесёмки. Внутри были листы в клеточку, исписанные мелким почерком. Он нашёл нужную страницу, провёл пальцем сверху вниз.

— Рогов К. А. Подлежит исправлению. Срок через пятнадцать дней. Описание у меня закрыто, это уровень выше. Но я могу переставить.

— На кого?

— На ближайшего по линии.

Он повернул папку, чтобы показать, куда смотреть. Костя успел увидеть свою фамилию, красную строчку, а ниже, в соседней графе, чью-то фамилию, начинавшуюся на «С», и тут Вереск захлопнул папку, как обжёгшись.

— Нет, нет. Вам этого видеть не положено. Простите, моя ошибка.

— Сколько у меня времени?

— До срока. — Он завязал тесёмки двойным бантом. — Я не хочу, чтобы вы соглашались. Я хочу, чтобы вы пришли и решили сами. Это единственное, что я могу вам предложить без оформления.

Костя встал. В прихожей Вереск догнал его, держа что-то на ладони.

— Яблоко. Последнее.

Костя хотел отказаться и взял. Откусил уже на площадке, у лифта: яблоко было тёплое, с корицей, без всякой горечи, и от этого бесило ещё сильнее.

Глава Седьмая Список На «С»

Зинаида Павловна открыла в халате и с планшетом, на котором был развёрнут домовой чат. По лицу было видно, что она ждала именно его, просто не думала, что так рано.

— Мне нужна информация, — сказал Костя.

— Все так говорят в десять утра. Проходите, чайник горячий.

Он сел на тот же диван, где на прошлой неделе сидел перед телефоном. Ковёр на стене, алоэ в банке, ходики. Фотография Дениса с мячом теперь стояла лицом к стенке серванта, и Костя сделал вид, что не заметил. У шкафа лежал раскрытый чемодан, пока пустой.

— В доме есть кто-то, у кого фамилия на «С». Кто?

— Зачем вам?

— Просто интересно.

— Ну конечно, просто. — Она налила чай. — Сомов, пятнадцатая, ваш сосед по площадке. Семёновы, сорок вторая, их трое: муж, жена и сын, студент. Светлана Игоревна, пятьдесят вторая, из стоматологии на Ленинском, паркуется поперёк двух мест и ни с кем не здоровается. Сахарова из семьдесят пятой, мама с Соней. Сидоренко из сорок девятой, но они с лета в Сочи. Всё. Я кого-то забыла? Я? Сорок лет в этом доме.

Костя записал в телефон, потом поднял глаза и увидел, что она смотрит на него поверх чашки.

— Вы у него были, — сказала Зинаида Павловна. — Не отнекивайтесь, у вас лицо человека, которому показали квитанцию.

— Были.

— Я тоже. Через день после звонка. Просила вернуть как было. Он сказал, что можно, но тогда Денис не позвонит, потому что это одна линия, всё вместе, и звонок, и Анапа. Я подумала. Ночь не спала.

— И?

— И сказала: пусть будет Анапа. Он теперь, когда про арбуз рассказывает, я ему не поправляю. Вдруг он там, в этой Анапе, меня и правда нашёл. Лучше, чем я его. Очки, кстати, ему идут. Я привыкла. — Она кивнула на чемодан. — В марте на свадьбу, а я уже достала. Алёна сказала, зимние вещи не нужны, там тепло. Всё равно достала. Чего ждать с пустыми руками.

— Зинаида Павловна, — сказал Костя, — вы в среду утром в чате спрашивали, кто в четырнадцатой.

— Спрашивала.

— А вечером пришли к нему с табуреткой. Раньше, чем кто-нибудь успел ответить.

Она поставила чашку на блюдце и долго выравнивала её по краю салфетки.

— Я в пять утра встаю, у меня давление. Вышла на лестницу, а под четырнадцатой свет. И пахнет. — Она помолчала. — Андрей Николаевич так пёк каждую осень, яблоки с корицей, на весь подъезд.

— Какой Андрей Николаевич?

— Вереск. Андрей Николаевич Вереск. Жил в четырнадцатой с девяносто восьмого. Одинокий, тихий, инженер, рано на пенсию вышел. Здоровался. Мы с ним, Костя, лет десять здоровались, и всё. В ноябре девятого он перестал здороваться, а я не хватилась. Три недели не хватилась. Хватились, когда запах пошёл. Не яблочный.

Костя ничего не сказал. Ходики тикали.

— Я тогда ещё не была старшей, — продолжала она ровным голосом. — Просто соседка. Просто три недели мимо его двери. К нему же никто не ходил, понимаете.

— Вы ему сказали? Что знаете, чья это фамилия?

— Он сказал «Вереск, достаточно». Я не стала. — Она взяла чашку и сделала вид, что пьёт. — Не знаю, зачем пошла. Извиниться, наверное. А там сидит чужой человек и говорит про Торонто.

На площадке было прохладно. Костя постоял перед пятнадцатой, потом позвонил. Открыли не сразу: за дверью сначала долго кашляли, потом возились с замком.

Сергей Иванович Сомов оказался худым, высоким стариком лет восьмидесяти, в вязаной жилетке поверх рубашки. Квартира у него была такая же, как у Зинаиды Павловны, но тише: на комоде таблетница с днями недели, на журнальном столике шахматная доска с недоигранной партией, пыль на ней была ровная, нетронутая.

— Вы мой сосед, — сказал он. — С того конца. Проходите, а то у меня сквозняк.

— Я без повода. Хотел познакомиться.

— Лучший повод. — Старик усмехнулся. — Играете?

— Нет.

— И не надо. Эту не трогайте только. — Он кивнул на доску. — Эта не моя. Это Андрея Николаевича, из четырнадцатой. Он чёрными. Его ход.

— Он же…

— Знаю. Осенью будет семнадцать лет. Ход всё равно его. — Сомов пожал плечами. — Ничего, у меня терпение. Я на мостах работал.

Он поставил чайник, и пока тот шумел, Костя разглядывал комнату. Фотография женщины в рамке с чёрной лентой, давняя. Очки на подоконнике. Ингалятор рядом с сахарницей.

— Ко мне вчера новенький заходил, — сказал Сомов из кухни. — Из четырнадцатой. Соли попросил. Принёс взамен яблоко, а я их не ем, сахар. Но взял из вежливости. Знаете, что странно? Ходит на носках. У Андрея Николаевича ноги были плоские, он стеснялся и ходил на носках. Я промолчал.

— И что он вам сказал?

— Что мне, Сергей Иванович, ничего переставлять не надо, у меня всё на месте. Я не понял, но приятно. — Он вышел с чашками. — Вы на среду к нему ходите?

— Хожу.

— А я нет. Мне просить не о чем. — Он сел, подвинул к Косте чашку. — Жена моя, Валя, там давно. Дочь в Австралии, звонит по воскресеньям. Я своё прожил, Костя. Мне вставать тяжело, но шахматы, чай, окно. И воскресенье. С четверга уже начинаю его ждать, как мальчишка. Много ли надо.

Он закашлялся, достал ингалятор, подышал, и у Кости мелькнула мысль, о которой потом долго не хотелось вспоминать: что если красную строчку переставить на человека, который уже прожил, который сам говорит «своё прожил»… Он эту мысль тут же затолкал вглубь, но она успела пройти.

— Приходите в пятницу, — сказал Сомов, отдышавшись. — Я вам за чёрных объясню. Только на другой доске.

— Я правда не умею.

— И не надо. Сидите и делайте вид, что понимаете. Мне хватает.

Костя вышел на площадку с ощущением, что у него вымыли руки, а они липкие. Достал телефон, открыл заметку, посмотрел на список из пяти фамилий. Семёновы, Сомов, Светлана Игоревна, Сахаровы, Сидоренко. Он и правда составлял перечень тех, кому можно было бы это отдать, и понял это только сейчас, когда перечитал в столбик.

Он выключил экран и не стал ничего вычёркивать.

Глава Восьмая Чёрные

В пятницу Костя пришёл к Сомову ровно в семь, с пакетом мандаринов, потому что с пустыми руками было неловко, а ничего другого в магазине на первом этаже не нашлось.

— Мандарины, — одобрил Сергей Иванович. — Самый честный фрукт. Не притворяется ничем другим.

На журнальном столике, как в прошлый раз, стояла чужая доска с замершей партией, а рядом, на табуретке, Сомов успел расставить другую. Он усадил Костю напротив, налил чай и стал объяснять.

— Вот это ладья, она ходит по прямой. Слон по диагонали. А это конь.

— Он Г-образно ходит.

— Вы, оказывается, играете.

— Нет, просто видел в кино.

— Ну и ладно. Конь, Костя, единственная фигура, которая может перепрыгнуть через других. Остальные обязаны обходить, а ему можно. Поэтому его все любят и все побаиваются.

Костя вспомнил зелёную дверь и промолчал.

Играли они медленно. Точнее, играл Сомов, а Костя двигал фигуры, куда скажут, и кивал. Старик рассказывал на ходу. Что сорок лет проработал в проектном институте, считал мосты. Что жена Валя пекла пироги с капустой, которые никто не мог повторить, хотя рецепт был на открытке. Что дочь в Австралии замужем за человеком, которого он видел один раз на экране, и вроде ничего, только говорит по-английски и от этого кажется умнее.

— В шахматах главное не спешить, — сказал он, двигая слона. — То есть не главное, конечно. Но помогает. Один раз я не подписал акт. Восемьдесят седьмой год, мост через речку под Калугой. Всё сделано по документам. Но я там у опоры нашёл трещину. Маленькую, почти волос. А начальство торопилось, к ноябрьским надо было сдать. Говорят: Сергей Иванович, это усадка. А я чувствую, что нет. Не подписал. Меня потом три года в списке на повышение не было.

— И что с мостом?

— Через год открыли. Укрепили. Он до сих пор стоит. Я два раза специально ездил, смотрел. — Он усмехнулся. — Дураком считали, зато спал нормально. А вы что, тоже в цифрах?

— Накладные считаю.

— Одно и то же. Всё в конце сходится или не сходится. Шах, кстати.

— Мне?

— Вам. Вы чёрными играете, вам и шах.

Костя посмотрел на доску, не понял ничего, но послушно закрыл короля. Было тепло, чай остывал, за окном двигались фары. Ему было здесь хорошо, и это «хорошо» теперь не отделялось от мысли в дальнем углу головы, которая никуда не делась.

Около десяти Сомов закашлялся. Сначала как всегда, коротко, потом сильнее, потом согнулся пополам, и ладонь его, шарившая по столу, никак не находила ингалятор. Костя схватил его сам, сунул старику в руку, придержал за плечо. Плечо было неожиданно лёгкое: в жилетке, казалось, ничего не было, кроме жилетки.

— Скорую? — спросил он.

Сомов помотал головой, сделал вдох. Потом ещё один. Минуты через две отпустило, и он откинулся на спинку, бледный и мокрый, и сказал:

— Бывает. Не надо драматизировать.

— Вы на себя не похожи.

— Я на себя, Костя, и раньше мало походил.

Он выпил воды. Костя сидел и считал про себя до десяти, чтобы не показать, как у него дрожат руки. Ему было страшно, и страх был нехороший, двойной. Он боялся за старика и стыдился мысли, которую накануне примерял на него, как чужое пальто.

— Вот что, — сказал Сомов, когда дыхание выровнялось. — Возьмите номер Иры. Дочери. Вы человек надёжный, а у меня только у Зинаиды Павловны есть, и она, конечно, позвонит всем, включая президента. Если что, пусть узнает от вас.

— Ничего «если что» не будет.

— Конечно. Просто возьмите.

Костя достал телефон, вбил цифры под диктовку. «Ира Сомова (Австралия)». Нажал «сохранить». Потом, пока старик убирал фигуры в коробку, открыл заметку «Вереск», нашёл в списке строчку «Сомов (15)» и удалил её.

Не легче стало. Четыре фамилии остались на месте.

На площадке горела лампочка, новая, которую вкрутил кто-то после Гены. Костя постоял у своей двери, прислушиваясь. Из четырнадцатой не доносилось ни звука, а из-под двери по-прежнему пробивался свет и пахло яблоками.

Глава Девятая Конверт

Прошла неделя с лишним. Костя ещё раз сходил к Сомову, поработал, насколько получалось, и всё это время старательно не думал о красной строчке. Она о себе не напоминала. Только зеркало в лифте опаздывало всё заметнее.

В воскресенье вечером, за четыре дня до срока, он постучал в четырнадцатую, хотя приёма не было.

Вереск открыл сразу, видимо стоял за дверью. В руках у него был конверт, продолговатый, серый, с красным штампом по диагонали.

— Хорошо, что вы сами, — сказал он. — Это пришло вчера на ваше имя. Мне не положено читать вслух, только лично в руки. Пройдёмте, не на площадке же.

На кухне всё было как в прошлый раз, только яичница исчезла, а на столе, между двумя чашками, лежала папка Кости, уже без тесёмок. Вереск сел напротив и сложил руки на коленях, как школьник.

— Я могу выйти, — предложил он.

— Не надо.

Костя разорвал конверт по краю. Внутри был один лист, плотный, со знакомым чернильным почерком.

«Рогов К. А., 1996 г. р.

Событие: разрыв аневризмы сосуда головного мозга.

Время: 19:40.

Место: жилой дом, лифт, между 3-м и 4-м этажами, движение вниз.

Последствия: необратимы.

Статус: подлежит исправлению».

Ниже стояла дата. В ближайший четверг.

Он прочитал дважды. Потом ещё раз, с конца. Строчки не менялись, и это обидело его сильнее, чем смысл.

— Лифт, — сказал Костя. — Между третьим и четвёртым.

— Да.

— Это же мой этаж. Я там каждое утро езжу.

— Поэтому и лифт. — Вереск говорил тихо. — Знаете, зеркало в кабине, в котором вас показывает с опозданием? Вы не сошли с ума. Вы уже немного не здесь, по документам. Линия у вас оборвана в одной точке, а вы ещё идёте по инерции. Такое бывает. Вещи начинают запаздывать.

— Почему я?

— Не знаю. Я отвечаю за «что делать», а не за «почему». — Он помолчал. — Мне очень жаль. Я это говорю не по инструкции.

Костя положил лист на стол. Руки были спокойные, и это тоже казалось странным: он ждал, что затрясутся.

— И вы можете переставить.

— Могу.

— На того, кто ближе всего.

— На ближайшего по линии. По времени, по месту, по связи. Я не выбираю и не знаю, кто это будет, пока не запущу процедуру. В карточке видна только фамилия, и только до запуска. Вы видели первую букву, я помню. Остальное не скажу.

— Почему?

— Если скажу, вы начнёте считать.

— Я и так считаю.

— Вот, — сказал Вереск. — Поэтому.

Костя встал. Постоял, глядя на папки на стеллаже, на одинаковые тесёмки, на номера чернилами. Сотни фамилий. Он подумал, что у каждой из них была своя среда, свой приём, своя яичница на сковороде с ценником.

— Мне Зинаида Павловна рассказала про Андрея Николаевича.

Вереск положил полотенце на стол.

— Хорошая она, — сказал он. — Хочет, чтобы про всех всё было известно. Это не вредно, пока не начинается обратное.

— Вы кто вообще?

— Фамилию дали вместе с квартирой. Яблоки тоже, я их не просил. Адрес надо же откуда-то брать, а адреса выдают по остатку. — Он взял полотенце обратно. — Он ко мне не заходил, если вы об этом. Я бы заметил.

— Сколько до четверга?

— Четыре дня.

— Мне нужно подумать.

— Конечно. Приходите в любое время. Если захотите, чтобы я запустил, скажете. Если не захотите, ничего не говорите, я пойму.

Он проводил Костю до двери, придержал её рукой и сказал не по-чиновничьи, торопливо:

— Не ходите в лифте в четверг. Ходите по лестнице. Это в графу не вписано, это просто мой вам совет.

— А это поможет?

— Не знаю. Я в этом не специалист.

На площадке Костя достал телефон. На экране висел список непрочитанных из рабочего чата, пятнадцать сообщений про накладные. Он не открыл. Позвонил маме.

— Костя! — Она ответила на втором гудке, и в трубке было слышно, как работает телевизор. — Что-то случилось?

— Ничего. Просто звоню.

— Просто, — повторила мама тем голосом, каким умеют только мамы. — Ты ешь нормально? Я банку огурцов тебе отложила, с хреном, как ты любишь. Приедешь на Новый год, заберёшь.

Он стоял и смотрел на дверь лифта, на потёртую кнопку, на панели с зеркалом. Двери разошлись, кабина стояла пустая и ждала.

— Приеду, — сказал Костя.

— Правда? — тихо переспросила мама.

Он понял, что она каждый год задавала ему этот вопрос и каждый год не верила ответу. Раньше он отвечал: «Посмотрим. Не жди».

— Правда, — сказал он и отключился, потому что иначе пришлось бы продолжать.

Глава Десятая Без Двадцати Восемь

Понедельник Костя посвятил делам. Не потому что собирался умирать, объяснял он себе, а потому что это просто хорошая гигиена.

Он написал начальнику, что берёт отпуск с пятницы. Перевёл маме тридцать тысяч с пометкой «на огурцы». Оплатил интернет вперёд на полгода, что было почти неприлично самоуверенно. Разобрал холодильник. Фикус, который ему подарили на новоселье и который не умер только из принципа, отнёс Зинаиде Павловне, сказав, что уезжает.

— Куда? — спросила она.

— Пока не знаю.

— Врёте, — сказала она, но фикус взяла.

К половине восьмого вечера дел больше не осталось. Костя вышел на площадку со вторым за день пакетом мусора и встал у лифта. Вниз ему было не надо. Надо было знать одно: кто ездит в этой кабине в 19:40.

Ничего сложного. Он простоял минут десять, делая вид, что читает в телефоне. Лифт пошёл вниз, потом вверх, потом застрял на третьем, потом пополз выше. В 19:38 над головой щёлкнуло, и лампа над дверью начала считать этажи сверху: двенадцатый, одиннадцатый, десятый.

Двери открылись на четвёртом.

В кабине стояла женщина лет тридцати, в толстовке и с огромным животом, на седьмом месяце, не меньше. В ушах белые наушники, в руке пакет с мусором. Костя узнал её: Семёнова, из сорок второй. Он видел её на лестнице, они здоровались кивком.

— Заходите, — сказала она, вынув один наушник. — Я вниз.

Он вошёл. Двери закрылись. Лифт дёрнулся, свет мигнул на полсекунды, и Костя почувствовал, как у него стукнуло в виске, один раз, глухо. Это случилось ровно между третьим и четвёртым. Он вцепился в поручень.

— Вам плохо? — спросила Семёнова. — Вы побледнели.

— Нет. Нормально. Просто зеркало.

— А, оно у нас всегда глючит. Я привыкла. — Она улыбнулась и положила ладонь на живот. — Я каждый вечер в это время. Врач сказал, по двадцать минут ходить, строго после ужина. Поставила себе будильник на без двадцати, а то забываю. Муж смеётся, что я по расписанию, как электричка.

— Скоро уже?

— Пятнадцатого декабря ждём. Девочку. Хотя по ощущениям она торопится.

Костя смотрел в зеркало. Её ладонь легла на живот, и в стекле её рука повторила жест секундой позже, точно так же, как все эти дни зеркало повторяло его самого.

Лифт остановился на первом. Она вышла, приложив пакет к бедру, и поблагодарила кого-то, кого не было. Костя остался стоять. Зеркало ещё секунду показывало её спину в кабине, и только потом стекло опустело.

Он вышел во двор и сел на ступеньку у подъезда, потому что ноги не держали.

Минут через пять достал телефон, нашёл заметку «Вереск», где четыре фамилии стояли столбиком, и под «Семёновы» написал: «42. Беременна. Каждый день в 19:40, лифт. Ждут девочку 15 декабря».

Потом долго смотрел на эту строчку и не стирал.

Глава Одиннадцатая Таблица

Во вторник вечером Костя сделал то, что умел лучше всего: открыл новую книгу в таблице и назвал её «Соседи».

Первая колонка: имя. Вторая: примерный возраст. Третья: «Ближайший по линии?» с вариантами «да», «нет», «не знаю». В четвёртой он хотел написать «Кому хуже, если», подумал, стёр и написал нейтральнее: «Комментарий». Пятую долго не называл. Потом назвал «Жалко, из десяти», потому что честнее ничего не придумал.

Строк вышло четыре. Сомова он убрал из списка больше недели назад и обратно не возвращал, это казалось единственным, чем тут можно гордиться. Он гордился, пока не заполнил остальное.

Про Светлану Игоревну Костя знал три вещи. У неё чёрная «Мазда», которая стоит поперёк двух мест. Она ни разу с ним не поздоровалась. И однажды в лифте посмотрела на его пакет с мусором так, как смотрят на пакет с мусором. Больше про неё он не знал ничего, даже есть ли у неё кто-нибудь. Он добавил шестую колонку, «Что скажу, если спросят», и в строке Светлана Игоревна написал: «Ничего. Она не спросит».

Потом сидел и смотрел. Таблица вышла хорошая, чистая, без единой ошибки.

В среду очередь у четырнадцатой была короче обычного: человек пять, и стояли они уже не так, как стоят, выйдя подышать. Рустам с банкой мёда. Женщина с шестого этажа, которую Костя не знал. Двое подростков, которые шептались и хихикали, но в дверь заходили по очереди и выходили тихие. Люди, похоже, начали что-то замечать.

Костя зашёл последним. Вереск сидел на кухне и считал что-то на калькуляторе с огромными кнопками.

— Вы, — сказал он без удивления. — Я думал, в четверг.

— Я хочу спросить про залог.

— Все хотят.

— За жизнь. Не переставлять, не переносить. Я хочу отдать залог сам.

Калькулятор в руках Вереска пискнул и замолчал. Он положил его на стол и некоторое время смотрел на Костю, как в первый раз.

— Это возможно, — сказал он. — Теоретически. Практически за всё время, что я тут, ни разу никто не просил.

— Что берут?

— Соразмерно. Для жизни не меньше половины того, что осталось.

Костя посчитал, цифры сами встали в столбик. Ему было тридцать, до восьмидесяти с хвостиком. Пятьдесят лет, пополам.

— Двадцать пять лет.

— Не обязательно годами. Иногда тем, ради чего эти годы идут. Определяется при оформлении. Мне заранее не говорят.

— Что значит «ради чего»?

— Соня отдала рисование. Это не навык, это то, ради чего она по утрам вставала. Ей казалось, что рюкзак, а оказалось другое. У каждого своё, вы сами не знаете, что это, пока не отдадите.

— То есть я могу остаться живым и перестать любить маму.

— Не думаю. Но обещать не могу.

— Или перестать считать. Или есть.

— Или всё сразу. Или ничего особенного. — Вереск говорил ровно, без нажима. — Я не выбираю. Но чаще всего берут то, чем человек пользуется меньше всего. Оно кажется лишним и не болит.

— Значит, мне повезло. У меня лишнего полно.

— Вы не торопитесь так говорить.

Костя встал, прошёлся по кухне. Остановился у окна: внизу, во дворе, горели фонари, и под одним из них женщина в толстовке ходила ровными кругами, придерживая живот.

— Мне нужно до четверга.

— До девятнадцати сорока.

— Я успею.

— Тогда вот что. — Вереск встал, достал из холодильника миску с чем-то накрытым тарелкой, поставил в микроволновку. — Раз вы здесь, поешьте. Я сегодня освоил пельмени. Они, правда, странные.

Они оказались разваренными и пересоленными. Костя съел всё.

Домой он вернулся к одиннадцати. Спать не лёг. В 3:41 ночи отсортировал таблицу по колонке «Жалко», по возрастанию, и Светлана Игоревна встала на первую строку. Он смотрел на неё минут пять. Слово «неудобно», которым он обходился всю жизнь, для этого не годилось, а другого у него не было.

Потом нажал «Сохранить как» и по привычке дал файлу имя. Ровное, деловое: «Итог».

Глава Двенадцатая Четверг

К четырнадцатой он пришёл в 19:20, в чистой рубашке, которую выбирал минут двадцать, и сам над этим посмеялся.

Вереск ждал на кухне. На столе лежали три листа с печатным текстом, чернильница, которой Костя здесь раньше не видел, и штамп с деревянной ручкой. Рядом стояла банка Рустамова мёда, открытая, с ложкой внутри.

— Я мёд не ем, — сказал Вереск, перехватив его взгляд. — Но держу. Мне приятно, что он есть.

— Я решил.

— Хорошо. — Вереск придвинул первый лист. — Тогда…

— Переносите.

Рука, потянувшаяся к перу, остановилась.

— Вы уверены?

— Да. Давайте на Светлану Игоревну.

Стало тихо. В соседней квартире кто-то включил воду, и было слышно, как она идёт по трубам. Часы на микроволновке показывали 19:21.

— Нет, — сказал Вереск.

— Почему? Всё равно на кого-то ляжет. Вы сами говорили, на ближайшего. Пусть хотя бы…

— Не «пусть». Ближайшего не выбираю ни я, ни вы, в этом всё дело. — Он говорил медленно, подбирая слова. — Когда вы называете фамилию, это уже не перенос. Это заказ. Заказы оформляет другой отдел, и они там спрашивают другие вещи. Например, фамилию заказчика. Она потом на нём остаётся.

— Тогда вслепую. Как положено.

— Вслепую вы хотели бы, если бы не знали. А вы знаете. — Вереск взял полотенце и просто держал в руках. — Я видел вашу таблицу.

Костя не сразу понял.

— Откуда?

— В 3:41 вы сохранили файл. Он у меня в карточке, в графе «намерения». Туда заносится всё, вы не пугайтесь, это не приговор. Как неоплаченная квитанция. Но вы назвали его «Итог».

У Кости горели уши. Давно с ним такого не было.

— Я никого не…

— Знаю, и никого не отдали. Но намерение иногда отдаёт немного. Совсем чуть-чуть. Я не знаю, кому и сколько. Может, ничего. — Вереск поднял глаза. — Все, кто приходил, просили за себя. За сына, за родителей, но за себя. Вы первый пришли с чужой фамилией.

— Я просто хотел…

— Я знаю, чего вы хотели. — Он положил полотенце. — Переноса не будет. Залог могу оформить, он ваш.

Костя смотрел на банку с мёдом. Ложка в ней стояла прямо, как флагшток.

— Я думал, вы скажете, что я не такой.

— Не знаю, какой вы. Знаю, что вы до утра не стёрли файл. По-моему, это тоже что-то значит. Не знаю что.

— Давайте залог, — сказал Костя. — Пока не передумал.

Вереск придвинул первый лист и стал читать вслух, ровно, как читают инструкцию к бытовой технике.

— «Заявитель отказывается от переноса события на ближайшего по линии». Вы подтверждаете?

— Подтверждаю.

— «Заявитель принимает залог, величина и состав которого определяются при оформлении и не подлежат обсуждению». Вы подтверждаете?

— Да.

— «Претензий к принятому решению заявитель не имеет».

— Постараюсь не иметь.

— Так не пойдёт. Надо «не имею».

— Не имею.

— Хорошо. — Вереск обмакнул перо и подал Косте. — Здесь, здесь и здесь. Не торопитесь, у нас ещё двадцать минут.

Телефон Костя поставил на беззвучный и положил рядом. На экране висело сообщение от мамы: «Ты не звонил». Он подписал. Почерк вышел чужой, прыгающий. Потом Вереск взял штамп, подышал на него, как дышат на очки, и с размаху опустил на лист. Отпечаталось: «ОТК. Принято».

В кухне что-то изменилось. Не звук и не свет: лампа над столом на мгновение стала ярче, потом тусклее, и запах яблок, всегда стоявший в этой квартире, на секунду сгустился и пропал. Костя почувствовал, что из комнаты вынесли шкаф. Ничего вроде не изменилось, но место, где он стоял, стало просторнее.

— Ну? — спросил он.

— Что «ну»?

— Что у меня забрали?

— Я не знаю. Правда. Вы узнаете сами, в своё время. — Вереск сложил листы. — Идите. Уже половина восьмого. И файл удалите.

— Он у меня на диске.

— Удалите. Или хотя бы назовите по-другому.

Костя кивнул. У двери обернулся, хотел что-то сказать и не нашёл что. Вереск смотрел на него, держа в руке штамп, и впервые за всё время не казался чиновником. Скорее человеком, который не уверен, что поступил правильно, и не имеет права об этом говорить.

— Спасибо за пельмени, — сказал Костя.

— Они были ужасные.

— Да.

На площадке было тихо. Над дверью лифта считала этажи лампа: двенадцатый, одиннадцатый, десятый. Двери открылись на четвёртом, и в кабине стояла Семёнова: толстовка, наушники, пакет с мусором. Она вынула один наушник и улыбнулась:

— О, опять вы.

— Опять.

— Вы тоже по расписанию?

— Вроде того.

Он вошёл, нажал первый. Двери закрылись, кабина пошла вниз, и между четвёртым и третьим лампа мигнула.

Он ждал стука в виске. Его не было.

Они доехали молча. В зеркале Костя видел её и себя, и оба отражения двигались вовремя, секунда в секунду, как положено. Двери открылись на первом, Семёнова вышла, кивнула и ушла в вечер, держась за поясницу. Он остался в кабине.

Достал телефон. «Ты не звонил». Раньше от этих слов у него внутри что-то сжималось и начинало шевелиться: надо, пора, завтра обязательно. Теперь шевелиться было нечему. Он подумал: «надо позвонить завтра». Просто отметил, как пункт в списке.

Двери закрылись. Лифт стоял на месте.

Глава Тринадцатая Ночь На Пятницу

Домовой чат, с четверга на пятницу.

23:52 Игорь (кв. 61): кто ломится в лифт на 12 этаже?? третий раз вниз-вверх

23:55 Лена 9 этаж: Это не я. Я сплю. Была бы коляска, я бы написала.

00:31 Зинаида Павловна (кв. 3): Игорь, лифт ломится сам, он старый. Идите спать.

02:14 Нина (кв. 22): Простите, что так поздно. У кого-нибудь на 11-м шумно? Крики, бегают.

02:16 Игорь (кв. 61): слышу тоже. кто-то кричит

02:17 Лена 9 этаж: Господи, что там

02:19 Рустам: я внизу, скорая приехала уже. дверь открыл

02:19 Зинаида Павловна (кв. 3): Что случилось?

02:21 Рустам: в 42 вроде. жена беременная

02:21 Зинаида Павловна (кв. 3): Семёновы. Просьба не писать им и не ходить толпой на этаж. Я иду вниз сама.

02:24 Лена 9 этаж: Она же на седьмом месяце ((((

02:26 Игорь (кв. 61): ну в этом лифте она каждый вечер катается

02:26 Зинаида Павловна (кв. 3): Игорь.

02:26 Игорь (кв. 61): что я такого сказал

02:44 Нина (кв. 22): Пусть всё будет хорошо. Пусть всё будет хорошо.

02:47 Костя Рогов (кв. 16): Что там?

02:47 Зинаида Павловна (кв. 3): Костя, вы не спите? Увозят. Она сама идёт, держится за мужа. Больше ничего не знаю.

02:48 Костя Рогов (кв. 16): Я могу чем-то помочь?

02:49 Зинаида Павловна (кв. 3): Пока нет. Спасибо, Костя.

02:49 Костя Рогов (кв. 16): Хорошо.

02:50 Костя Рогов (кв. 16): Может, вызвать им такси до больницы?

02:51 Зинаида Павловна (кв. 3): С ними муж и скорая. Идите спать.

03:58 Зинаида Павловна (кв. 3): Муж написал. Смотрят, давление. Не рожает, схватки ложные. Держат до утра.

03:59 Лена 9 этаж: Слава богу!!!

04:00 Нина (кв. 22): Слава богу.

05:55 Зинаида Павловна (кв. 3): Отпустили. Всё хорошо. Спит.

06:12 Игорь (кв. 61): доброе утро всем. шлагбаум

06:12 Зинаида Павловна (кв. 3): Игорь. Я тебя люблю, но нет.

Глава Четырнадцатая Ждать Руками

Утром в пятницу Костя нашёл у своей двери банку мёда. Ту самую, Рустамову, с ложкой, прилипшей к стеклу. Под крышкой лежала бумажка: «Графа закрыта. Яичницу освоил, пельмени нет. Ждите. А. В.».

Он простоял над ней минуту. «Ждите» было подчёркнуто дважды, и Костя, который со вчерашнего вечера ничего не хотел, не нашёл в себе даже раздражения. Банку отнёс Рустаму и сказал, что тот, наверное, ошибся дверью. Рустам посмотрел странно, но банку взял.

Ночную переписку он прочитал до конца, хотя участвовал в ней несколькими репликами, которые теперь казались лишними. Заметку «Вереск» открыл уже при свете. Под строчкой «Ждут девочку 15 декабря» написал: «Ночь на пятницу. Скорая. Совпадение?» Потом поставил рядом плюс и минус и не смог выбрать. В бухгалтерии такую строку называют незакрытой: она висит в учёте, пока не найдётся документ, а документа не было и не будет. Сторнировать было нечем. Он подчеркнул её и оставил.

Вечером он пришёл к Сомову, как договаривались. Сергей Иванович открыл раньше, чем он позвонил, и был какой-то помятый и счастливый.

— Не разувайтесь, идите сюда.

На журнальном столике стояла та самая доска. Пыль с неё была стёрта только у одной клетки: чёрный конь стоял не там, где в прошлую пятницу.

— Я утром встал, чай поставил, — сказал Сомов. — Смотрю.

— Вы двигали?

— Я? Семнадцать лет не трогал. Я на ночь дверь на цепочку закрываю.

— Сквозняк, может.

— Конь, Костя, сквозняком не ходит. Он Г-образно ходит.

Костя посмотрел на доску. Он ничего не понимал в шахматах, но видел, что конь перескочил через пешек и встал на чужую клетку. Он знал, что сейчас надо радоваться, и из вежливости выдержал паузу, достаточную для радости.

— Поздравляю, — сказал он. Получилось ровно.

— Не с чем. Теперь мой ход. — Сомов сел, и руки у него слегка дрожали, не от болезни. — А я, понимаете, привык ждать. Не знаю теперь, чем заниматься.

— Ходить.

— Попробую. Только не сегодня. Дайте мне пару дней, я на радостях.

В следующую среду очереди у четырнадцатой не было. Дверь была заперта, табличку сняли, остались два следа от шурупов. Зинаида Павловна выяснила всё к обеду: рабочие пришли в понедельник, вынесли стеллаж с папками (какие-то коробки, ничего особенного), покрасили стены в белый, и теперь квартиру выставили на продажу. Агентство, цена, фотографии в приложении. Она показала Косте на экране: пустая комната, окно, чистый подоконник. На фотографиях, понятно, ничем не пахло.

Что именно у него забрали, Костя понял не сразу, а в воскресенье утром, когда позвонила мама. Он взял с первого звонка. Раньше он выдерживал паузу, чтобы не выглядело, что ждал, а теперь выдерживать было нечем. Он вообще-то ничего не ждал и этим гордился. Но способность у него была, как лестница в подвал, по которой никто не ходит, а она есть. Теперь лестницу убрали. Он отключился и остался стоять посреди комнаты.

Потом вспомнил, что Вереск говорил Зинаиде Павловне: исправление держится, пока его ждут. И записку: «Ждите». Выходило, что его собственная линия, переставленная, оформленная и пропечатанная, продержится ровно до тех пор, пока он будет вести себя так, точно чего-то ждёт. Чувствовать он этого больше не мог. Оставалось делать то, что люди делают, когда ждут, но без самого ожидания. Для человека с бухгалтерским образом мысли это оказалось не так уж сложно. Он купил билет в Тулу на тридцать первое декабря. Завёл в календаре «пятница, 19:00, Сомов», «воскресенье, мама», «15 декабря, Семёновы». Из быстрых ответов в телефоне удалил «Не жди, перезвоню». Это заняло восемь секунд. Звонил, когда было надо, не потому что тянуло, а потому что стояло в списке.

Зима пришла как обычно. По пятницам Костя ходил к Сомову доигрывать партии на другой доске. Свой ход в той, чужой, Сергей Иванович так и не сделал. Говорил, что думает. Костя подозревал, что ему просто нравится, что ход теперь его.

— Ты по пятницам как по расписанию, — сказал он однажды, расставляя фигуры.

— Так удобнее.

— Удобнее, — согласился Сомов. — Значит, придёшь и в следующую.

— Приду.

Соню Костя встретил в декабре у подъезда. Она шла с новым красным рюкзаком и несла в руке стопку листов, исписанных мелким почерком.

— Это что?

— Сценарий. Комикса. Рисовать я так и не смогла, но картинки у меня в голове всё равно есть. Нашла девочку из параллельного класса, она рисует, а я пишу. — Она переступила с ноги на ногу. — А ещё вчера родители поссорились. По-настоящему, с хлопаньем дверью. Мама ушла, папа побежал за ней. Вернулись в два ночи и смеялись на кухне. Я не спала, слушала. Дождалась, короче.

— Здорово.

— Ага. — Она помолчала. — Я потом ещё слышала. Мама ему говорит: слава богу, Соня у нас спокойная, ни к чему особо не привязана, не то что мы. И папа засмеялся. Они не со зла.

— Соня…

— Да ладно. Я им не сказала. Не знаю, чего вам рассказываю. — Она поправила лямку рюкзака.

Костя понимал, что надо что-то сказать, и не знал что. Сказал то, что мог.

— Сценарий дашь почитать?

— Он длинный.

— Я медленно читаю.

Она протянула ему верхний лист. Пятна на локте уже не было.

В ночь с тринадцатого на четырнадцатое декабря в домовом чате появилось сообщение.

Зинаида Павловна (кв. 3): Соседи! У Семёновых из 42-й девочка! 3400, 51 см! Все молодцы!!

Лена 9 этаж: Поздравляем!!! Коляску только не в тамбур)))

Игорь (кв. 61): поздравляю! и всё-таки шлагбаум

Под сообщением набежало сорок две реакции с сердечками. Костя прочитал это в очереди в магазине. Он видел, что это хорошо: всё сходилось. Радость, которая раньше поднялась бы сама, не поднялась. Он положил телефон в карман и взял с полки макароны. А вечером зашёл в детский магазин и купил то, что было записано в календаре: набор мягких книжек, пять штук, с хрустящими страницами.

Про ту ночь на пятницу он больше никого не спрашивал. Строка в заметке так и висела с плюсом и минусом. Девочка родилась здоровой, в срок, с разницей в день. Ничего это не доказывало ни в ту, ни в другую сторону.

Зинаида Павловна в декабре собрала чемодан. Показывала всем: аккуратный, с бантиком на ручке, он стоял в углу с ноября.

Тридцать первого Костя сел в электричку до Тулы. Билет был куплен заранее, чемодан собран накануне. Перед отправлением он написал маме: «Выехал. Жди». Ехал без нетерпения, но ехал.

От станции до маминого дома было двадцать минут пешком. На подходе он поднял голову: в окне второго этажа, за занавеской, стояла мама. Он знал, что она стоит давно. Соседка потом скажет, что с обеда. А электричка приходила в шесть.

Дверь открылась раньше, чем он позвонил. Мама была в фартуке, меньше, чем он помнил, или он вырос. Пахло жареным луком и мандаринами, по телевизору шла какая-то новогодняя дребедень, в углу стояла та же ёлка, с проволочным каркасом и бусинами.

— Ты чего у окна? — спросил он. — Я же написал, что в шесть.

— Я знаю, что в шесть, — сказала мама. — Всё равно.

Она обняла его, и он обнаружил, что не думает ни о чём, кроме того, что у неё пахнут волосы, как раньше, детским мылом и пудрой.

Ничего не ждал, ни ужина, ни боя курантов, ни завтрашнего утра. Мамины руки, нарезающие салат. Звук ножа. Банка огурцов с хреном, которая уже стояла на столе. Он ел и чувствовал каждый кусок.

— Ты какой-то тихий стал, — сказала мама, не поднимая глаз.

— Нормально.

— Работа?

— Нет. Просто.

— Ну и хорошо. — Она подложила ему ещё. — Хорошо, что приехал.

Он смотрел, как она режет хлеб. Нож стучал по доске ровно, без спешки.

Третьего января Костя вернулся в Москву. Зеркало в лифте показало его вовремя, без опоздания, и он, как всегда, смотрел в пол. На четвёртом этаже вышел, прошёл мимо белой, свежевыкрашенной двери четырнадцатой, на которой уже висел листок с телефоном агентства, и вставил ключ в свою.

В квартире было холодно. Он включил свет, поставил чайник, а потом достал из ящика три яблока, пережившие без него неделю, порезал, выложил на противень, посыпал корицей, которую купил в ноябре, сам не зная зачем, и включил духовку.

Через двадцать минут запахло так, как пахло на площадке в ту среду. Костя сел на табуретку перед духовкой и стал смотреть сквозь стекло, как яблоки темнеют по краям. Он ждал, пока они допекутся. Не потому что хотелось, а потому что рецепт этого требовал. Выходило, в общем, неплохо.

Глава Пятнадцатая Четырнадцатая

В последнюю среду февраля, в 7:40 утра, Костя ехал вниз в лифте и читал домовой чат.

Зинаида Павловна (кв. 3): Соседи, кто в курсе, что в 14-й свет горит? Она пустая с января.

Игорь (кв. 61): а шлагбаум кто опять сломал

Лена 9 этаж: В тамбуре снова коляска!!!

Зинаида Павловна (кв. 3): Игорь, у нас тема. Лена, у вас тоже тема, но другая.

Костя дочитал и по старой памяти подумал: пустяк. Раньше он не придавал значения, потому что не хотел связываться. Теперь не придал бы потому, что внутри не шевелилось ничего: ни любопытства, ни лёгкого волнения. Он знал, что так будет и дальше, и научился с этим жить, как учатся жить без зуба: сначала лезешь туда языком, потом привыкаешь.

Лифт замер между третьим и четвёртым, как всегда, на секунду. Костя посмотрел в зеркало. Оно показывало его вовремя.

Он нажал «4».

Лифт, кажется, удивился: постоял, вздохнул и пополз обратно вверх.

На площадке тянуло теплом из-под двери четырнадцатой. Дверь была снова зелёной, чуть светлее прежнего: её красили в спешке или другой рукой. Таблички не было. Свет под ней лежал узкой жёлтой полосой, и пахло, он заметил это раньше, чем подумал, печёными яблоками, с корицей.

Он не знал, кто за ней. Покупатель, риелтор, электрик, которому не сказали, что тут никто не живёт. Вереск, возможно, знал бы. Но Вереск ушёл, оставив одно слово, и в календаре на этот случай ничего не стояло.

Костя поднял руку и постучал.

Приём по средам, без записи, подумал он.

Потом стоял и не уходил. Не доставал телефон, не смотрел на часы, не придумывал, что скажет. Было неудобно. Он отметил это не сразу и очень удивился: за всю зиму ему ни разу не было неудобно.

За дверью послышались шаги, не быстрые, домашние. Щёлкнул замок.

— Вы с четвёртого? — спросил голос, и Костя не сразу понял, что голос не тот: чуть моложе, чуть выше. Но человек говорил так, точно чистил картошку. — Не подскажете, мусор у вас по каким дням?

— Каждый день, — сказал Костя. — Контейнеры во дворе, налево. Метров сорок. — Он помолчал и добавил то, чего не сказал осенью: — Я могу показать.

— Прекрасно, — обрадовался человек за дверью. — А то я отвык.

Дверь открылась до конца.