Предсказатель

Глава 1

Прибытие

— Сейчас зима, потому и вид безрадостный, зато весной, летом и осенью тысячу раз благодарить будете! Вокруг красотища такая, никакой художник не изобразит, — убеждал меня хозяин. Убеждал, но без уверенности. Где мы, а где весна.

Нет, место мне подходило, но я приехал с товарищем, военным строителем, а теперь гражданским риелтором. И пока хозяин расписывал прелести благорастворения воздухов, товарищ мой (пожелавший остаться неназванным) методично сбивал цену, и сбил до полного уже неприличия. Еще немного, и деньги бы стали причитаться не хозяину, а мне.

Потом, когда дело было сделано, товарищ так и сказал, что хозяин и впрямь готов был приплатить. Нет, дом не так и плох, но уж больно в глуши. Оно и не беда, но — налоги.

— У тебя этот дом будет единственным, это можно. А двудомников после летнего закона стригут все, кому не лень — пожарные, санэпидстанция, а пуще всех налоговики. К тому же даром мы, что ли, сейчас дом смотрели, в предновогодье, в мороз? Чуть дождь, и сюда не проехать даже и на «Ниве». А разливы Реки и Речушки? Вот заболеет, тьфу-тьфу, человек, к ему ведь вертолёт не прилетит, мы не в Финляндии, не в Норвегии бездуховной. И фельдшер сюда не доберётся. Трое суток шагать, трое суток не спать — это для песни хорошо, а у фельдшера и без того работы много. И потом, как он узнает, фельдшер-то? Проводная связь который год не работает, а мобильной и не было никогда. Спутниковую обещали за казённый счет как раз для экстренных случаев, но денег, сам понимаешь, нет. Поэтому справку о смерти имеет право выписывать Корзунов Семён Петрович, глава поселения. Он — как капитан на корабле. Только без корабля. И без команды. С небольшим числом пассажиров. Теперь и ты на борту — и товарищ, риелтор, остался в городе с чувством выполненного долга. А я, загрузивший видевшую виды «Ниву» всякими нужными для сельской жизни предметами, поехал в Чичиковку. Так звали мое теперешнее местопребывание.

Ехать нужно было как раз сейчас, когда мороз уже сковал грязь, но снега толком ещё и не было. Положим сто километров федеральной трассы хороши, следующие тридцать до райцентра приемлемы, двадцать — до центральной усадьбы некогда знаменитого колхоза «Маяк» — приемлемы по деревенским меркам, а вот оставшиеся тридцать пять — вызов экстремальщику. Ни я, ни моя «Нива» по возрасту и по состоянию в экстремальщики не годимся, но бесснежный декабрь сделал переезд возможным.

Итак, деревенька Чичиковка. То ли Гоголь, проезжая некогда мимо, запомнил название, то ли услышал на почтовой станции, а, может, Гоголь сам по себе, а Чичиковка сама по себе, такое тоже бывает. Я не выяснял. Искал очень недорогое жилье в сельской местности, знакомый знакомого получил такое в наследство, старый армейский товарищ удачно оказался риелтором, в общем, я теперь владелец основного строения, дома-пятистенка площадью сорок два квадратных метра, служебных строений площадью тридцать три квадратных метра, и приусадебного участка в двадцать пять соток. Прежняя владелица получила дом от своей матери, а та построила его в начале шестидесятых. Известная была женщина, орден Трудового Красного Знамени ей сам Хрущёв вручал. Но давно, давно.

Дом продали с обстановкой, не стоила обстановка того, чтобы везти в город. Но для глухой деревеньки годилась и такая. Да и я кое-что привез. Самую малость, «Нива» не грузовик даже с прицепом. Пара сундучков, одежда, бельё, всякие мужские мелочи.

Въехав в Чичиковку, сбросил скорость до пешеходной. Почти. Вдруг собачка выскочит, да под колесо. Не хотелось бы. Я собак скорее люблю, чем не люблю. Ну, и с соседями портить отношение в первый день не стоит. Хотя, если нужно, могу.

Некогда, в совсем уже стародавние времена, при Гоголе, в Чичиковке проживало двести душ, то есть организмов мужского пола. С женским все четыреста, даже больше. Историческое развитие оптимизировало деревеньку до восемнадцати человек. Со мной — девятнадцать. Средний возраст — запенсионный. Я его чуть снижу, но ненамного. Промышленных предприятий нет. Почты нет. Магазинов нет. Связи нет Электроэнергия в советские времена была, но ушли времена, ушла и электроэнергия. Газа, канализации не было и при коммунистах. Железная дорога в шестидесяти верстах (в Чичиковке невольно переходишь на вёрсты, пуды, аршины).

В общем, место глухое, тёмное, безнадежное.

Как раз такое мне и нужно.

Прошелся по дому. По избе, говоря прямо. Не так представляли будущее пятьдесят лет назад. Совсем не так. Ну, да ладно.

Я осмотрел обстановку, разложил вещи. Настенный термометр показывал плюс три. Главные морозы впереди.

В дровяном сарае, понятно, дрова. Преимущественно валежник — его дозволено собирать даром. Хотя встречаются и поленья, на порубку сухостоя смотрят сквозь пальцы. Пока. Уж больно место далёкое. Лесник, он, как и фельдшер, занятой — попусту в глушь забираться. Дрова, ясно, явились не волшебством, а волею капитана Корзунова, главы поселения. Он сказал, что они, дрова то есть, остались от бывшей хозяйки, Марьи Гавриловны, немного. Но можно и пополнить запас. Я заплатил, он пополнил. Ну, или кто другой, не суть.

Набрал два ведра колодезной воды. Набрал и принес. До колодца триста шагов. Никаких электронных гаджетов, простой счёт. Обратно триста двенадцать. Естественно, два полных ведра укорачивают шаг.

С печкой я с детства знаком, потому поладили. Поначалу, как водится, она слегка капризничала, но, видя, что намерения мои самые честные, стала теплее.

Картофель испёк, воду вскипятил, в итоге — картошка, немного сала и чай. Что ещё нужно человеку?

Лечь в постель вечером и встать утром.

Я погасил лучину (да, самую обыкновенную лучину, вставленную в светец, тоже обыкновенный, двадцать первый век, чурило — копчёное рыло.

Спал без клопов.

Глава 2

Знакомство с обществом

Семен Петрович сидел за столом, как председатель революционного трибунала, только вместо красного флага за его спиной висела пожелтевшая карта несуществующего колхоза. Он прищурился, будто целился в меня из невидимого танкового прицела. Капитан бронетанковых войск в отставке — звучало солидно, но в этой деревне, где время застряло где-то между Брежневым и ранним Ельциным, это значило ровно столько же, сколько звание «бывалого тракториста».

Общество — все восемнадцать душ Чичиковки — смотрело на меня с тем же любопытством, с каким в былые годы разглядывало бы заезжего фокусника или агитатора за перестройку. В их глазах читался немой вопрос: «И что нам с этого?»

— Общество желает знать, что ты за человек такой, раз к нам в Чичиковку пожаловал. Какая от тебя может быть обществу польза и какой вред, — сказал Семен Петрович, и общество нестройным гулом поддержало капитана.

Собрались мы в самом большом доме, нежилом, бывшей конторе чичиковского отделения колхоза «Маяк». Контора и смолоду вряд ли была уютной, а сейчас… Пахло пылью, старыми газетами и слабым отголоском советского колхозного духа. Дисциплиной. Нашей, не немецкой. Окна не биты, потолок не течёт — видимо, кто-то ещё держал здесь оборону против времени. Но время выигрывало. Стулья, двадцать штук, все простенькие, но целые. И на этих стульях — весь народ Чичиковки. Именно народ, историческая общность людей. Всем за шестьдесят, многим за семьдесят, один лишь пацаненок лет семи рядом с бабушкой. А я напротив, стою за столом. Смотрите, разглядывайте добродетели и пороки.

— Вам как, общество, подробно рассказывать, или коротенькую версию?

— Начни с короткой, а нужно будет уточнить, мы скажем.

Я стоял перед ними, как подсудимый перед сельским сходом. Передо мной сидели люди, чьи жизни были расписаны по графикам посевных и уборок, по пенсионным ведомостям и редким письмам от детей, уехавших в город. Один только пацаненок смотрел на меня с живым интересом — ему ещё не объяснили, что чужие здесь не задерживаются.

— Если коротко, то родился я в славном городе Уссурийске в семье военнослужащих, сменил с полдюжины мест, пока не поступил в военно-воздушную академию Жуковского, на гидрометеорологический факультет. Специальность — метеоролог. Потом служил в различных местах. В этом году стал пенсионером, посмотрел, как дела на гражданке, оказалось — не очень. Решил пожить в деревне.

— Зачем? — с места спросил старик Афанасий (74 года, бывший механизатор).

— Пожить, подумать, здоровье поправить.

— А что со здоровьем? Выглядишь нормально.

— Потому что вылечили. Это как пожар: потушили вовремя, но нужен небольшой ремонт.

— В каком звании?

— Капитан запаса.

— Теперь у нас два капитана, хоть роман пиши, — и дед Афанасий замолчал. Верно, о романе задумался. С творческими людьми это сплошь и рядом.

— А почему без жены (это Пырьева Анастасия Валерьевна, бабушка пацанчика, потомственная свинарка)?

— Разведен, — коротко ответил я.

— Поди, бросил жену-то? — не смогла остановиться Анастасия Валерьевна.

— Она вышла замуж во второй раз. За генерала, — не захотел останавливаться и я.

— Это бывает, — вздохнула Пырьева. — Уйти от молодого капитана к старому генералу?

— Почему к старому? Он, генерал, моложе меня, генералу тридцать восемь. И да, есть сын, живёт в семье жены.

— Стоп-стоп-стоп, — скомандовал Семен Петрович. — Вам бы всё о личной жизни, а тут дело серьёзное. Скажи вот, что ты умеешь, метеоролог? Погоду предсказывать?

— И это тоже.

— У нас Саввишна тоже метеоролог, только без диплома. За три дня предскажет, и редко когда соврет.

— Когда это я врала, танкист без танка, — возмутилась следующая старушка (Пилюгина Вера Саввишна, 69 лет.

— А помнишь, в две тысячи девятнадцатом обещала на Первомай вёдро, и мы все вымокли, как последние москвичи.

— Тогда военные баловались, с них спрос.

— Ладно, ладно. Видишь, капитан от погоды, есть у нас предсказательница. Второй для нашей Чичиковки как бы и перебор.

— Напротив, — не согласился я, — теперь у вас две погоды будет, выбирай, какую хочешь. Где ещё подобная возможность есть?

— Да? Ну, к примеру, какая погода будет завтра?

— Завтра, то есть двадцатого декабря, погода будет такой же, как и сегодня. И послезавтра тоже. Двадцать второго, в понедельник, начнется снег, поначалу маленький, потом средний. И будет падать минимум месяц. Ежедневно. Всю округу завалит. Так что у кого есть дела в районе — поспешите. И — это уже бонус — я бы все деньги, какие есть, потратил на что-нибудь нужное.

— Это что ж ты считаешь нужным? — прищур у капитана был, словно не танкист он, а особист.

— Лекарства, спички, соль, мыло, иголки швейные, нитки, у кого приемники есть — батарейки, только хорошие. Останутся деньги — берите материю, в смысле ткань. Да не мне вас учить.

— Ну, твоя очередь, Саввишна.

— Про погоду он верно начал. До воскресенья ничего такого не будет, а с воскресенья снегопад начнется, и долгий снегопад.

Ну, а насчёт остального…

— Насчёт остального я сам капитану погоды скажу. Мы тут люди небогатые. Да что небогатые, бедные, и зело бедные. Ладно, у меня пенсия военная, так я ведь дочке помогаю, она с внучкой в городе, без помощи ей нельзя, на зятя надежда небольшая. А что остается, мы и тратим на то, что ты сказал — лекарства, мыло, спички. Макароны уже за роскошь идут. Такая вот у нас весёлая жизнь.

Он помолчал для значительности, затем продолжил:

— Значит, с погодой у нас хорошо. А мужицкую работу знаешь?

— Не то, чтобы очень. Ну там забор поправить, крышу залатать приходилось, а вот без единого гвоздя избу построить — только перевод материала. Да я и не собираюсь строить терема.

— А что собираешься?

— Жить, как положено капитану запаса. Стойко перенося.

Танковый капитан подождал, не скажу ли я чего. Всегда-де готов помочь деревне, только свистните — копать, пилить, колоть, починять и окучивать.

Но я не сказал.

Не за этим я сюда пришел — в тимуровцы записываться.

Танкист не особо и разочаровался. Просто сказал, что здесь они собираются в шахматы поиграть, в шашки, в домино или просто посудачить. По воскресеньям и средам. А в остальное время друг к другу в гости ходят. Понятно, те, у кого друзья есть. Ну, и насчёт волков. Последнее время в Чаковском лесу волки завелись. Лет пять уже, если не шесть. Волку что, волку двести верст отмахать несложно, а уж в Хороницком лесу они, волки, давно живут. До Хороницкого леса аккурат двести вёрст и будет.

В деревню волки пока не заходят, тут кое у кого ружья есть, а волк зверь умный, без крайности под выстрел не идёт. Потому днём ходи смело, а ночью смотри. Если ствола нет, да еще темнота теперешняя, лучше нужное ведро завести.

— А собаки? — спросил я. — Здешние собаки, они что?

— Их на ночь в дом забирают. Для сохранности.

— Ага, — сказал я, и мы разошлись. Вечереет рано, да вдобавок темнота от бесснежья, луна взойдет после полуночи, так что пойду-ка я домой. Почищу и смажу пистолет. Не от волков, а дисциплины ради.

Главного-то я не предсказал: грядет Великое Одержание. Скоро.

Ну, а если бы предсказал, то что? Счастья им это точно не прибавило бы.

Мне ведь не прибавило.

Глава 3

Светская жизнь

«Нива» — машина небольшая, да и немолодая, но верная, как старый пёс, что не раз выручал в трудную минуту. Но если есть прицеп — а у меня он есть, крепкий, хоть и побитый временем, — перевести всякого добра можно немало, хоть весь мир на себе тащи, коли силы хватит. Чем я и занимался субботу и воскресенье, снуя меж райцентром и деревней, будто заправский коробейник, закупая то, что советовал другим: соль, без которой и жизнь пресна, спички, что огонь рождают в стужу, скобяной товар, без которого и гвоздя не вобьешь, белье без изысков, но крепкое, как доброе слово, сухую тушенку (по сути, запаянный в пятилитровые жестянки пеммикан, пища путешественников и отшельников), рыболовные крючки, что могут спасти от голода, лесу, тонкую, но суровую, как сама жизнь, и прочее, нужное для существования на этой оторванной от мира льдине, что зовется Чичиковкой.

В понедельник с утра пошел снег, без всяких разминок, сразу всерьёз, густой, обильный, основательный, будто решил засыпать все дороги разом. Я ещё давеча, как вернулся, загнал машину в коровник, где когда-то мычала бурёнка, а ныне царила тишина. Дух коровы давно избылся, навоз весь вынесли на огород — чем не гараж? В запасе был почти полный бак (минус тридцать вёрст от заправки, но кто считает?), да шестьдесят литров бензина в канистрах, больше вряд ли потребуется, да и деньги я потратил практически все. Что деньги, наши, российские рубли? Бумажки, самый слабый ветер разнесёт, если не придавить их делом.

К вечеру пришлось браться за лопату, расчищать дорожку — до калитки, до сортира, до баньки, а потом и часть улицы почистить, будто прокладывая тропинки в этом белом безмолвии. Свою долю до колодца и даже до клуба, то есть до бывшей колхозной конторы, что теперь стояла, как памятник ушедшей эпохе. Кроме меня лопатами махали ещё четверо стариков и три старухи, вернее, четверо джентльменов в возрасте поздней зрелости, и три дамы неопределенных лет, чьи лица хранили следы времени, как старые книги — пометки на полях. Помнится, слышал, что старость первой стадии, по определению британских ученых, начинается не то в семьдесят пять, не то в восемьдесят лет, а есть ещё и вторая, и даже третья стадии. Не для всех, но есть. А семьдесят — это лишь поздняя зрелость, когда человек, как вино, либо крепчает, либо превращается в уксус.

Завидев меня, они махали лопатой, мол, бери больше, бросай дальше, и продолжали трудиться, неспешно, но упорно, будто знали, что снег — это лишь временный гость, а труд — вечный спутник.

Вернулся в дом, а на пороге котик, совсем юный, месяца четыре от роду, с глазами, как два изумруда. Точнее, кошечка, изящная, как лесная фея. Ну, заходи, да только у меня вареная картошка на обед, и лук репчатый, сырой — небогатый пир, но от чистого сердца. Лук есть она не стала, брезгливо морща мордочку, а картошечки малость попробовала, будто из вежливости. Ну, пусть.

Пока я при остатке вечернего света, скупого, как пенсионный фонд, читал «Капитал» (четвёртая попытка, прежние три я с недоумением сходил с дистанции, как же так, труд публиковался в газете для рабочих, на понятном рабочим языке, а я на тридцатой странице чувствовал себя потерявшимся мальчиком в дремучем лесу экономических терминов), кошечка то сидела недвижно, словно изваяние, то срывалась молнией, чтобы вернуться с добычей. С мышью. Но трофей она не ела, а просто хвасталась, кладя его к моим ногам, будто говоря: «Вот, хозяин, смотри, какая я охотница!»

Ну и славно.

Вторник прошел по сценарию понедельника, будто время застряло в снежном сугробе. Белизна вокруг радовала глаз, в доме — тепло, плюс десять, больше — баловство, тем более когда есть шерстяной свитер, толстые трикотажные треники и горячий чай с дымком. Кошечка продолжала превентивную войну с расхитителями пищевых запасов, а Карл Маркс неумолимо запутывал меня своими рассуждениями о видах стоимости. Я даже взялся конспектировать, помечая, где какую стоимость он имеет в виду, будто расшифровывая древние руны. Или загадочные рисунки пустыни Наска. Видел. С борта патрульного вертолёта.

В среду я решительно пошёл в клуб, чувствуя, что если ещё день просижу в четырёх стенах, то либо сойду с ума, либо стану философом. Пришёл к полудню. Утром-то был занят: дорожки, печка, варка полбы, маленькие починки по дому — деревня работу любит, а безделье здесь считается страшным пороком, хуже преступления. А в предчувствии полдня решил, что довольно. Погляжу-ка на добрых людей, как там они без меня.

Без меня им было привычно, как без лишнего гвоздя в стене. В клубе девять человек, я — десятый.

— Вовремя, — сказал танковый капитан, его голос прозвучал, как команда перед атакой. — Садись, будем радио слушать.

И я сел, чувствуя, что жизнь здесь, в этой глуши, течёт по своим законам, и я — лишь гость в этом неторопливом, но честном мире.

На столе, на кружевной салфетке, будто на троне из прошлого века, царствовал «Океан» — ящичек потёртого дерева. Выдвинутая антенна, тонкая и упрямая, как шпага дуэлянта, пронзала статику эфира, пытаясь вырвать из неё крупицы смысла. Транзисторный приёмник, вестник из детства. Тогда мне казалось, что радио дирижирует миром, но здесь, в этой глуши, его сила ограничивалась хриплыми голосами далёких станций.

— Сейчас будем слушать, — капитан взглянул на часы, блеснувшие холодным светом стали. Его пальцы, покрытые мелкими рубцами, нажал кнопку. Приёмник ожил, зашипел, словно змея, и выплюнул сигналы точного времени — бип-бип, отсчитывающий секунды нашего затерянного мира. Затем звучный голос на испанском полился, как смола, обволакивая комнату чужими словами. Язык я забыл, да и не знал никогда, но в интонациях слышался вкус диктатур и революций, Куба, любовь моя, остров зари багровой.

Музыка тридцатых ворвалась внезапно — танго, полное страсти и надрыва, как будто сам Оскар Строк сел за рояль в тени пальмы. Но танцев не было. Мы сидели, загипнотизированные, слушая, как звуки прошлого сплетались с тишиной настоящего. Капитан, сидел, обхватив голову руками, будто удерживая мелодию, а его тень на стене колыхалась, как призрак из эфира.

— А русские станции есть? — спросил я, нарушая гипноз музыки.

Капитан усмехнулся, словно я предложил посадить под окном кокосовую пальму.

— Да считай, что и нет. На длинных и средних волнах — треск, будто кто-то точит нож о камень. На коротких… — он махнул рукой в сторону окна, за которым метель выписывала коды Морзе. — Иногда Китай ловим, Украину. Говорят про санкции, про космос, про войны… Но это всё — большая политика, а у нас тут, в Чичиковке, своя вселенная. Мы как папанинцы, все мысли — не утонуть бы.

— Неужели «Маяк» нельзя поймать? — настаивал я, вспоминая позывные, когда-то известные всей стране.

Капитан встал, его тень накрыла карту мира, висевшую на стене рядышком с картой колхоза «Маяк». Для масштаба.

— Сколько ни пытались — тишина. «Маяк» ушел на дно вместе с Атлантидой. А может, это мы на дне… — Он замолчал, будто поймал себя на мысли, слишком личной для этой комнаты. — Музыка лучше. Она не врёт. Вот послушай…

Из динамика полились аккорды, напоминающие шум шаров невидимых планет. Танго сменилось фокстротом, и я вдруг представил капитана в смокинге, танцующего с южноамериканской красавицей.

Капитан подошёл к столу, где четверо стариков, словно алхимики, перебирали костяшки домино — белые точки на черной кости. Секретный код.

— Мой черед, — бросил он, и кости застучали, будто шифровальная машина.

Я остался один на один с эфиром. Танго вернулось, его ритм бился в такт метели за окном. Внезапно в музыке возникли помехи — свист и вой, будто вновь проснулись древние динозавры-глушилки.

Я вгляделся в приёмник: не мираж ли это? Но капитан, не оборачиваясь, произнёс:

— Не обращай внимания. Это эхо от спутников. Или от чего похуже…

Его слова повисли в воздухе, как дым от «козьей ножки». Я понял — здесь, в Чичиковке, даже радио было частью тайны, словно каждый хрип эфира хранил намёк на невидимую войну, которую вели где-то за горизонтом, используя технологии, которые убивают и ваших, и наших.

А мы слушали танго, зная, что за каждой нотой может скрываться шифр, за каждым треском — послание, которое изменит всё… или ничего.

— Капитан Погода, ты в шашки играешь? — обратилась ко мне дама позднего зрелого возраста, постукивая костяшками шашек о деревянную доску. Голос звучал так, будто она спрашивала не об игре, а о чем-то куда более важном. В её руках шашечница казалась древним артефактом, покрытым царапинами и пятнами от бесчисленных партий. Не дожидаясь ответа, она расставив шашки с ловкостью фокусника. Себе взяла. Мои, стало быть, чёрные. — Играл когда-то, — ответил я, сдерживая зевок. Ветер завывал в печной трубе, вторя ее вопросу. Глаза дамы сверкнули, будто она уловила слабину в моем тоне. — Что такое треугольник Петрова? — спросила она, экзаменуя новобранца. — Приём поймать дамку противника тремя своими, — буркнул я, вспоминая казарменные вечера, где шашки были единственным развлечением между дежурствами. Шашки и водка — тут, шашки и ром — там. — Допустим, играл, — она кивнула, словно ставя галочку в невидимом протоколе. Её пальцы скользнули по доске, будто дирижируя незримым оркестром. Партия началась стремительно. Шашки стучали, как метроном, отсчитывая секунды до разгрома. Знание треугольника Петрова оказалось бесполезным против ее хитрой, словно лисьи норы, стратегии. К двенадцатому ходу мои чёрные дрожали, как осенние листья на ветру, а её белые готовились праздновать победу. — Не тороплюсь сдаваться, — процедил я, пытаясь разглядеть в узоре на доске хоть намёк на тактический ход. Вдруг прозвучит команда «В ружье!», и этот позор останется между нами. — Здесь действительно много волков? — спросил я, чтобы выиграть время. Вопрос повис в воздухе, как дым от козьей ножки. Здесь большей частью курили махорку — заворачивали в бумагу, и курили. Махорка самосадная, не покупная. А бумага — ну, всякая. Дама прищурилась, будто оценивая, достоин ли я знать ответ. — В Чичиковке нет, — начала она, перекладывая съеденные шашки в жестяную коробку. — Здесь знают, что из волчьей шкуры можно сшить шапку, жилет, а если шкур несколько, то и шубу. А это хорошие для Чичиковки деньги. Волки тоже это знают. — Она усмехнулась, обнажив золотые коронки. — А вот в Чаковском лесу да, водятся. Сколько — да кто ж считает. Дичь есть, есть и волки. — А охотники? — не унимался я, чувствуя, как под кожей пробегает холодок. — Наши охотники — сам видишь, с подсевшими батарейками, — она махнула рукой в сторону окна, за которым маячили покосившиеся избы. — А приезжие… — тут её глаза загорелись, она увидела нового слушателя, которого ждала долго, очень долго. — Тут же три раза история с охотниками случалась. В седьмом, восьмом и пятнадцатом годах. Она наклонилась ближе, и тень сделала её лицо похожим на маску трагедии. — В седьмом на день милиции дюжина охотничков из области приехала, большие чины. На кабанов, в ноябре кабаны жирные, отъевшиеся. Приехали — а в область не вернулись, — ноготь с облупившимся лаком постучал по столу, будто отбивая ритм роковой развязки. — Районная милиция, ну, полиция теперь, выехала на место. Две палатки целехоньки, ружья тож, пара автоматов, пистолеты, ящик водки — всё цело. Другой ящик водки, правда, располовиненый, но это нормально, нет? И машины на месте. А охотников нет. Так и не нашли. — Куда ж они делись? — спросил я, хотя уже догадывался, что ответ будет круче зимнего тумана. — Меня не спрашивай, я не ясновидящая, — она откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. — Вон Афанасий считает, что их забрал Большой Кабан. Говорит, видел в ту ночь тень с клыками, что луну закрыла. — Её смешок прозвучал сухо, как шелест опавших листьев. — А внук Саввишны, он в газете работает, думает, что они кому-то не тому дорогу перешли. В полиции ведь деньги у начальства большие бывают… Она достала из кармана серебряный портсигар, раскрыла. Внутри — папиросы. Деревенский шик, признак зажиточности. Закурила выпустила дым кольцами, словно рисуя нимб над этой историей. — Вон, у одного полковника десять миллиардов заначку нашли, у другого пятнадцать. Это в Москве, мы, конечно, не Москва, но всяко случается. — Голос ее стал шепотом заговорщика: — Внук говорил, что им вообще упоминать об исчезновении запретили. Дали коротенькое сообщение о том, что произведены новые назначения, и точка. Люди, конечно, болтали… Она замолчала, давая мне представить красноречивые детали: перешептывания в магазине, кресты на дверях домов, старух, шепчущих заговоры у колодца. … — Но люди всегда болтают, — закончила она, гася о пепельницу окурок. — А ты, капитан, в Чаковский лес не собираешься? Вопрос повис в воздухе, как вызов. За окном завыл ветер, и где-то вдали, за лесом, будто ответила ему тварь с клыками, что луну закрыла. — На следующий год теперь уже из района на то место поехали. Опять в день милиции. Не своей, говорят, волей. Приказ получили с самого верха. Водки с собой не брали, ну, может, самую малость. Трезвым страшнее, а страх обостряет нюх. Зато все с автоматами. И собаки. Не охотничьи, а служебные. Исчезли. Все. — А сколько их было? — спросил я, и голос мой затерялся в дымке печки, трещавшей в углу избы. — Шестеро. Не полкаши, как в прошлый раз, нет. Лейтенанты. И один капитан. Конечно, охотники с них никакие. Но собаки… — Она прищурилась, будто вспоминая тот вой, что не принадлежал ни волкам, ни людям. — Собаки пропали первыми. Слушали тишину, потом завыли дружно, и в чащу. Будто звали их колоколами из подземелья. Капитан тот записал это, вернее, надиктовал на телефон. Связи-то нет. Телефоны нашли — камеры включены, экраны целы. Говорят, видео было. Короткое. Там, где лес съедал свет фонарей, что-то двигалось. Не ветви. Не звери. Что-то, что не оставило следов, кроме ряби, будто сама тьма просочилась в матрицу. Кому надо — видели. Остальным — сказки на ночь. С тех пор в Чаковский лес не ходят. Разве что дураки или те, кому нечего терять. А в пятнадцатом… — Она закурила вторую папиросу, что, похоже, было уже роскошью. В комнате стемнело, горела лишь керосиновая лампа, и спичка вспыхнула, осветив морщины, глубокие, как трещины в граните. — Из Москвы приехали. Киношники. Пять душ. Умоляли показать, где «настоящая тьма». Ночные съемки, говорят, сердце истории. Взяли с собой фонари мощнее прожекторов, камеры с инфракрасными глазами. Исчезли. Даже вещи. Будто их стерли из реальности. — А местные? — спросил я. — Местные умнее. Если и ходят, то лишь вдоль опушки, как по краю пропасти. А зверьё… — Она усмехнулась, выпуская дым кольцами. — Волки теперь размером с телят. Зайцы глаз не прячут. Природа, знаешь ли, не терпит пустоты. Особенно тут. — Э… А где они охотились? — Верст сорок отсюда, Чаковский лес большой. А если с Хороницким считать, они ж перешейком соединяются, так и просто огромный. Но малоценный, китайцам неинтересный. Покамест. Они сейчас Дальний Восток осваивают. — А местные промышленники? — Ну, я ж говорю, малоценный. Не купят за границей, с лесом ведь работать нужно, а тут больных деревьев много, и вообще… Или просто цену ждут. Мы ж тут мало знаем. Ты вот газет из района привёз? — А вот и привез, — я вытащил из походной сумки сложенные газеты, числом восемнадцать, не по названиям, по названиям всего четыре. В штуках. — Ежели интересно, читайте! — Народ, — громко сказала дама, — Капитан Погоды газеты привез! Народ засуетился, каждый деликатно взял по одной, договариваясь назавтра обменяться. Я же сдался, начал контровую, играл изо всех сил, но тоже слил. А как не слить, если против меня играла Ирина Станиславовна Рубакина, трёхкратный чемпион СССР по русским шашкам? Виду, что знаю о её чемпионстве, разумеется, не подал. Хватит погодного капитана. Нет, уже Погодного Капитана. На обратном пути думал, сколько правды в рассказе Рубакиной. Нет, она не врала, рассказывала, что знала, но было то знание истиной, деревенскими легендами или людей сознательно дезинформировали? Пришел домой засветло. Волчьего воя никакого. Он только ночью слышен, волчий вой. А днём то гуси, то утки, в общем, птица. Деревня всё-таки. Я и сам весной попробую цыплятами разжиться.

Глава 4

Флэшбэк

Одна из причудливых особенностей ясновидцев — их неутолимая, почти звериная потребность во сне. Восемь часов — это лишь холостой ход, безмятежный дрейф по поверхности сознания, но когда включается таинственный механизм предвидения, и десяти часов порой недостаточно. Отчего так — не ведаю. Я, впрочем, не из тех шарлатанов, что зазывают простаков в полутемные комнаты, суля им разгадку грядущего за звонкую монету. Напротив, я тщательно скрываю свою осведомленность, прикидываясь исполнительным, но слегка туповатым малым. Таким, знаете ли, доверяют.

Вернувшись домой, я отломил Коробочке — так я окрестил кошечку — половинку вареной картофелины, другую половинку съел сам, разделся и рухнул в постель, надеясь запастись сном впрок, как белка запасает орехи. Однако сон не шёл. Одиночество давило, но не тем тяжким гнетом, когда кто-то незримый высасывает из тебя силы, а тихой, беспричинной тоской. В голову лезли мысли — пустые, изъезженные, словно старые трамвайные рельсы. Видимо, другие, более интересные думы сочли, что им приходить рано.

Способности мои проявились лет в шесть, но родители, бдительные, как классный руководитель примерной школы, немедленно наложили вето на любые разговоры о видениях. «Заболтаешься, — говорили они, — и тебя упрячут в больницу с решетками на окнах, где станут сверлить голову, ковыряться в мозгу тонкими инструментами, а потом — кто знает? — может, и вовсе не выпустят.»

Насколько мне известно — а уж мне-то известно! — ни мать, ни отец не обладали и каплей чудесного и проклятого дара, разве что чуть больше, чем любой среднестатистический обыватель. Но они видели, что бывает с теми, кто не умеет держать язык за зубами.

В тринадцать лет мои способности вдруг растаяли, как дым на ветру. Родители перекрестились, а я ощутил себя внезапно оглохшим, ослепшим и парализованным разом. Но со временем смирился. В конце концов, глаза и уши мои остались при мне, а ноги бегали не хуже, чем у других — пусть и не лучше. Я увлекся спортом. Длинные дистанции. Сперва — скромные, но к училищу я уже щеголял первым разрядом на десяти километрах. Бег стал для меня не просто упражнением — он превратился в упоительный ритуал, в сладостное самоистязание. Любимая дистанция? Полумарафон. Полный марафон — удел избранных, тех, кому армия дает поблажки: «Ты — гордость дивизии? Ну так бегай, тренируйся, от остального мы тебя освободим!» Но я был всего лишь курсантом, потом метеорологом — не тем романтичным синоптиком, что предсказывает дожди и вьюги, а скромным служакой, из тех, кто возится с приборами, передаёт и принимает данные. Армейские будни оставляли мало времени для досуга, но бег стал моим личным побегом — развлечением с привкусом пользы. В армии, как известно, физическую форму поощряют. В разумных пределах, разумеется.

И вот, постепенно, как роса, проступающая на оконном стекле в предрассветный час, я начал замечать: способности мои, те самые, что в детстве прятались в закоулках подсознания, будто испуганные мыши, возвращались ко мне во время бега. Да-да, именно тогда, когда ноги, отрываясь от земли, рисовали в воздухе незримые дуги, а лёгкие, подобные мехам лаборатории алхимика, выжимали из ветра кислородное золото. Но что ещё удивительнее — со временем, даже без этого ритуального танца с пространством, я стал ощущать, как мир раскрывает передо мной свои карты, перелистывая страницы чужих судеб с лёгкостью библиотекаря, сортирующего пыльные фолианты. Фамилии, даты, болезни — всё это поступало прямо в сознание, будто невидимые татуировки, написанные чернилами времени на лбах прохожих. или вшитыми чипами, с которых я, как сканер, считывал данные.

Однажды, помню, взгляд мой скользнул по лицу охранника в гастрономе — и вдруг, словно фотовспышка в темноте, я увидел: «Сергей Петров, 53 года, перелом ребра в 1985-м, хронический бронхит, развод, дочь-студентка…» Но лечить? Нет, это не моя стихия. Ветрянка сына стала тому доказательством. Помню, как его щёки, усыпанные розовыми пузырьками, вдруг очистились за ночь, а я, проклиная своё тщеславие, слёг: тело моё покрылось сыпью, словно пергамент, испещрённый готическим шрифтом страданий. Три недели я метался в лихорадке, как персонаж повести о доме в тысячу этажей, заточённый в лабиринте собственных капилляров, в то время как врачи в белых халатах, подобные стае любопытных чаек, кружили у моей койки, крича о сложном случае возвратной ветрянки.

И ведь знал же, о, как ясно знал! — что закон сохранения энергии неумолим, как закон тяготения для яблока Ньютона. Вылечи рак — и сам станешь гниющей плотью, останови инфаркт — и сердце твоё разорвётся, словно граната в кулаке. Но разве сына оставишь? Вот в чём проклятие: любовь всегда сильнее разума, как весенний паводок сильнее плотины из детских кубиков. Хотя, признаться, после того случая я дал себе клятву, крепкую, как узлы на верёвках висельников — никогда больше. Пусть человечество тонет в своих болезнях, как Титаник в ледяной воде — у каждого своя роль в этом абсурдном спектакле. Сын? Ну, сын — это другое.

Зато погода! Ах, это совсем иное дело — лёгкое, как балет паутинки в луче заката. Предсказывать дождь по щемящей боли в мизинце, угадывать заморозки по тому, как воробьи, словно рассыпанные бусины, жмутся к теплотрассам — это же чистая поэзия, не требующая жертв! Мы все когда-то были такими — до того, как мозг, этот чванливый дирижёр, заглушил тихий оркестр инстинктов. Животные, эти немые философы, до сих пор шепчут нам об этом лапами по подоконникам, жужжанием в траве, бегством муравьёв в гранитные щели…

Служба же моя напоминала игру в шахматы с невидимым противником, где каждое искушение — ферзь, подступающий к твоей пешке-совести. Лотереи? Ха — ловушка для дураков, где выигрыш пахнет тюремной баландой. Поиск сокровищ? Да это же первый шаг к тому, чтобы стать ищейкой для тех служб, чья работа на первый взгляд как будто не видна. Нет, я держался, как монах-францисканец на карнавале, зная, что стоит лишь раз сорвать яблоко с Древа Возможностей — и тебя втянет в воронку, из которой нет возврата. Государство, этот голем в костюме от Армани, сразу приспособило бы меня для охоты за офшорными миллиардами, или, чего хуже, для тихих ликвидаций «в интересах Родины». А потом — лесная просека, запах хвои, смешанный с пороховой гарью, и холодок ствола у затылка, точь-в-точь как в том сне, что снился мне в детстве.

Но я молчал. Молчал, как рыба на льду рыбного же рынка, понимая, что в мире, где правящий класс — всего лишь актёры в чужой пьесе, единственная свобода — в умении вовремя притвориться статистом. И пусть где-то там, за горизонтом, бушуют ураганы чужой боли — мой удел был предсказывать заморозки, шептать о них Саввишне под жуткий хор зимней вьюги, зная, что лучшая магия та, что не оставляет следов. Кроме, разве что, луж на дороге, в которых, как в кривых зеркалах, отражается вечно бегущее небо. Но до луж еще поди, доживи.

Второе. Мне требуется контакт с объектом. Визуальный, вербальный, обонятельный, осязательный, вкусовой. Пожми руку, вдохни аромат духов, смешанный с дрожью страха, ощути под пальцами влажную от пота ладонь, услышь шёпот слов, что падают, словно перезревшие сливы, и тогда — лишь тогда — истина выскользнет из тумана, как серебристая рыбка из мутного пруда.

Леонид Ильич, о да, тот знал толк в таких объятиях: его медвежьи ручища, его губы, прилипающие к щекам соратников, словно пиявки, — всё это было не просто шаблоном приветствия. Нет, это был древний шаманский танец, в котором каждый поцелуй становился заклинанием, а каждое рукопожатие — переливанием тайных знаний. Брежнев, должно быть, видел сквозь года и преграды, как орёл видит мышь в траве — иначе откуда эта стальная хватка, эта непоколебимая уверенность в том, что мир лежит у его ног, как шкура, снятая с убитого тигра? Что до фотографий, теле- и киноэкранов — сии суррогаты реальности бесполезны, как восковая груша для голодного. Спросите меня о лике Трампа, запечатлённом на обложке журнала, — и я увижу лишь типографскую краску, жалкую пародию на морщины жизни. Тайны лунных баз? Но разве может запах пыли Моря Спокойствия, этот холодный аромат вечности, долететь сквозь бездну космоса к моим земным ноздрям? Матч ЦСКА — Зенит? Даже если я буду там, на стадионе, где воздух дрожит от рёва тысяч глоток, где подошвы прилипают к пропитанным пивом ступеням — даже тогда не спрашивайте. Ипподромы? Ха! Там, где копыта выбивают ритм азарта, я предпочту поставить на вороного жеребца с глазами меланхолика — но лишь пивные деньги, сударь, лишь столько, сколько можно выиграть, не привлекая внимания. Ипподромная удача не слепая дева, а сутенер с фонарём в руке, высвечивающий жертву для Большого Брата. О жене. Знать-то знал, конечно — как знал сомнительный запах в собственном подвале, который сначала игнорируешь, потом объясняешь сыростью, и лишь когда крысы начинают подозрительно поглядывать на тебя, признаёшь: да, труп зарыт в правом углу. Скандалы? Рукоприкладство? Нет, это для тех, кто всё ещё верит, что любовь можно починить, как сломанный телевизор. Я же выбрал иной путь. Попросился туда, где солнце в зените становится богом-убийцей, стирающим тени, а значит, и тайны. Тот самый генерал, конечно, поспособствовал — его протекция пахла, как дорогой коньяк с лёгким оттенком шантажа. Год спустя, вернувшись, обнаружил себя разведённым — о чудо современных технологий, когда брак распадается тише, чем пузырёк в шампанском! И сын... Да, сын. Горечь, похожая на вкус цикория в утреннем кофе: понимание, что моё отсутствие станет для него подарком судьбы. Он вырастет учёным, этаким гением с глазами, устремлёнными во Вселенную. Нобелевка? Возможно. Когда речь о десятилетиях, предсказания превращаются в гадание на кофейной гуще — но разве я стану врагом его звёздной судьбе из-за сиюминутной тоски? Из командировки вернулся — и вот он, орден, сверкающий как насмешка. Церемония в Кремле: Второй пожал мне руку. Его ладонь была удивительно мягкой, как у кукловода, привыкшего держать нити. В гладких словах его сквозила сталь — и тогда я понял. Нет, не услышал — именно понял кожей, как понимают приближение грозы по мурашкам на затылке. Замысел Второго проступил сквозь его улыбку, как контуры скелета на рентгеновском снимке. Позже, на фуршете, общаясь с другими награждёнными, я собирал мозаику: рукопожатия, где пульс выдавал страх, взгляды, увязающие в моих глазах как мухи в мёде. И план созрел — не логический вывод, а скорее гриб, проросший в темноте подсознания. Мысли ползали, да — но не как клопы (хотя африканские кровопийцы, эти тигры микроскопических джунглей, достойны отдельной поэмы), а как личинки майского жука, роющие извилистые ходы в чернозёме. В полночь завыл волк — или то ветер играл в волка среди кремлёвских башен? Звук, похожий на серебряную нить, протянутую через время, убаюкал меня. Уснул, зная: скоро начнётся игра, где шашками станем мы все. Треугольник Петрова не поможет. Но я знаю кое-что получше.