предпоследний тупик

___

И посадил дед репку…

«Русские народные сказки»

Я бы рассказал вам все, что захотите, и даже больше, если бы то, что я говорю, было равно тому, что вы услышите.

«Бесконечная шутка»

1

Жил был царь. У царя был двор. При дворе было много всего любопытного. В частности: дорога, ведущая на лобное место, где рядом с плахой с топорами торчал кол. На колу болталось мочало.

Это даже не сказки начало, а просто оммаж…

У царя было три сына. Старший умный был детина, средний сын и так, и сяк. Про младшенького вы и сами догадываетесь.

Вопреки критериям, заданным еще в прошлом веке Владимиром Яковлевичем Проппом, дурачка звали Петя. Дураком Петя по праву считался не потому, что страдал когнитивным расстройством или недостатком интеллекта. Просто он часто вёл себя как не подобает царевичу, например: использовал достаточно рискованные и неуместные социальные практики. Так: не просто любил махаться колющими и режущими предметами, а находил им слишком утилитарное и однозначное применение. Однажды в руках у него оказался топор…

Обыкновенный самодур, ну в самом крайнем случае, снёс бы здесь пару голов. А этот недоумок принялся махаться так, что в конце концов прорубил нечто… То ли окно в Европу, то ли потаённую дырку в подпол. Историки по сей день ломают об него свои копья. А впрочем, сказочка наша совсем не о том…

Двести лет спустя Константин Леонтьев писал, что Россию неплохо было бы подморозить лет эдак на сто: дескать отовсюду сквозит и изо всех этих щелей наметает неисчислимое количество всякого сора, который обратно, то есть вон из избы, по обычаю не выметают, а напротив… Розанов, не менее влиятельный в те времена интеллектуал[1], возражал ему: у нас и так достаточно суровый и неприятный климат, при котором всё живое, будь то птица не долетевшая до середины Днепра, или какая-то порой великая идея, угнездившаяся в сердцах, буквально замерзает налету.

К слову, о гнёздах. Они довольно давно и достаточно глубоко укоренились в нашей традиции, что заставляет думать, что когда-то мы были птицами. Правда не все. Птенцы гнезда Петрова, как известно породили весь этот по сей день непрекращающийся карнавал, от которого даже у самого Бахтина зарябило бы в глазах и внутри которого мы так или иначе вынуждены крутиться. Только люди с необыкновенной судьбой смогли ненадолго преодолеть эту русскую сансару и выбраться наружу. Как это ни парадоксально звучит, я сейчас не о тех, кто уехал, а лишь о некоторых из тех, кому удалось остаться. Время и пространство вокруг нас устроены таким образом, что нужно очень быстро бежать только для того, чтобы оставаться на одном месте. Отсюда создаётся превратное впечатление: чтобы везде успеть, необходимо двигаться еще стремительнее. А это не так. Человек (даже если это человек русский) — существо крайне зашоренное и ограниченное, при этом неспособное избавиться ни от своих низких биологических показателей, ни от внутреннего предубеждения. Поэтому, как это ни парадоксально, самым правильным решением является вообще не рыпаться (кроме тех ситуаций, когда убегаешь от преследователей). И тогда начинаешь везде успевать вовремя. Главное в такой практике: всегда правильно держать нос по ветру.

Когда я занимался экстремальной йогой, у меня всё получалось. К несчастью, литераторский труд устроен несколько иначе: здесь необходимо совершать множество бессмысленных на вид и совершенно небесспорных действий, чтобы добиться хотя бы видимого результата. Но это немного другая история.

На колу мочало из бороды того попа, у которого как известно была любимая собачка, которая совершила некий предосудительный поступок…

Так, по одной из версий, всё и завертелось, закружилось.

И продолжает вертеться по сей день. А вам хоть колом на голове чеши!

[1] Тогда это слово еще не успело превратиться в ругательство. В отличие от доморощенных интеллигентов западные интеллектуалы на протяжении почти всего ХХ века сохраняли твёрдые позиции в социальной иерархии, и только в наши дни уступили своё место топовым блоггерам. Впрочем, общее недоверие, вызванное умственной импотенций современных интеллектуалов, на былых властителей дум впрямую не распространяется.

2

2

Почему я решил стать писателем? И главное, когда ко мне пришло это решение?! Я никогда не задавался подобным вопросом. Сколько себя помню.

Когда я думаю о будущем, то всегда вижу себя сидящим за столиком, на открытой террасе маленького кафе где-нибудь в предместье Парижа, с «паркером» в зубах, а в руке у меня блокнот наподобие бухгалтерской книги, куда я регулярно записывал до этого свои впечатления и важные мысли. Мимо ходят люди, по большей части это красивые женщины продуктивного возраста с загорелыми и сильными ногами, а я даже не поднимаю глаза, чтобы какую-то секунду полюбоваться красивой фигурой. Я занят своей работой и совершенно самодостаточен: если я и мечтаю о чем-то в подобный момент, то только о крепкой сигарете с маленькой чашечкой турецкого кофе.

Проходит пару часов. Испещрив мелкими чёрными закорючками несколько листов, я подымаю руку, чтобы подозвать к себе официанта. Он появляется мгновенно и бесшумно: ставит на край стола мой заказ, который знает наизусть, поскольку я частый гость в этом месте. Не то чтобы я приходил сюда ежедневно: мне по душе некоторое необременительное разнообразие, поэтому я поочерёдно посещаю многие подобные места. В сущности, одно кафе мало чем отличается от другого: здесь просто лучше варят кофе, а из другого открывается захватывающий мир на море. Откуда, спросите меня, посреди Парижа взялось море? Да почём я знаю: может это вообще Ницца или Марсель, или какой-нибудь юг Италии. Да-да: я люблю путешествовать и часто меняю привычки и адреса, хотя и совершенно неприхотлив. Моя мансарда в Кореизе ничуть не хуже описанного мною только что: отсюда, между прочим открывается превосходный морской вид, правда если захочешь искупаться, до ближайшего пляжа чапать и чапать… Подкачала и окружающая обстановка: если захочешь выйти в свет, волей не волей приходится пройти через внутренний общий двор, и тут неизбежно натыкаешься на развешанные на верёвках пелёнки, на орущих детей и их не слишком изящных мамаш, которые перестали следить за собой сразу после того, как обзавелись мужьями, и которых безвозвратно разнесло сразу же после первых родов. Хотя некоторых из них я помню еще совершенно потрясными центровыми девчонками. Память похожа на старый чердак: она хранит много того, что давно пора вывести на свалку. Конечно, любовь к родному пепелищу живёт во мне, но здесь совершенно невозможно сосредоточиться на работе, поэтому все великие писатели и уходили творить куда-нибудь в маленькое французское кафе. Некоторым приходилось до этого преодолевать географические препятствия в виде, например, того же Атлантического океана. Мне же теперь достаточно удобно расположиться в кресле, закрыть глаза: и вот я уже там, где только что хотел оказаться.

Допив кофе и покурив, я благодарю мироздание за то, что оно дало мне сегодня возможность закрыть очередную главу моей новой истории. Это очень важный момент: Сергей Николаевич Любимцев на одном из своих бесплатных семинаров научил меня этой практике, раньше я по простоте душевной не понимал, как правильно выйти из потока, именуемого в просторечии рабочим процессом. Правда, нечто подобное я проделывал, занимаясь с подопечными экстремальной йогой, но никогда не переносил этот метод на письмо.

— Потому что никогда ничего не писал, — бросил мне однажды Ника Родионов. Я не ответил, но подумал тогда, что сам процесс написания текста вторичен: на первом месте всегда находится та атмосфера, в которой ты собираешься это делать.

— То есть ты хочешь сказать, что отличаешься от графомана? — спросил тогда Ника. — Ты можешь не писать и поэтому не пишешь. А графоман не в силах справиться с обильно изрыгающимся изнутри словесным потоком…

Только не надо спрашивать меня, как Родионов мог мне возражать, если я с ним не спорил, ладно? Мы обмусоливали эту тему неоднократно, по нескольку раз за день в те времена, когда он был моим учеником, так что мне нет нужды особо напрягать память, чтобы воспроизвести все его аргументы, даже те, о которых он и не заикался. Лучше я закрою глаза и ненадолго опять вернусь в свой Париж.

Итак, я допиваю кофе, оставляю на столике щедрые, но разумные чаевые и иду к своей машине, на ходу делая знак одной из тех красивых и длинноногих, которых разучились делать у нас еще в позднем СССР…

— Да и вообще повсюду разучились делать, — вздыхал в такие моменты Родионов.

Вообще-то это дело вкуса и предпочтения. Современные женщины меня во многом устраивают, но во француженках есть некий неуловимый шарм, которого начисто лишены советские злые тёти. Недаром Рязанов на главную роль в своём крайнем фильме взял именно француженку…

— Вообще-то…

— Не перебивай меня, Никита! Ты же знаешь: я ненавижу, когда меня перебивают.

— Прости. Но это важный момент: Барбара Брыльска — полька. Никакая она не француженка.

— Надо же! А я всю жизнь гадаю, почему она мне никогда не нравилась. Ни разу. Есть в ней что-то от той строгой училки, и химия вроде бы чикает, а вот фигура подкачала…

— Если бы ты слушал. Я много раз тебе об этом говорил.

— Неправда, Никита. Зачем ты всё время пытаешься впаривать мне про мою неполную умственную состоятельность? Не было такого.

— Ага, скажи еще, что ты поверил, когда я указал тебе на тот факт, что Юля — армянка.

— Какая еще Юля?! Причём тут Юля? Юля Гавренко?!

— Тимошенко. Не парься, проехали.

— Почему ты всегда пытаешься увести разговор от главного? Какая разница, что Тимошенко армянка, а Брыльска — полька?! Разве в этом дело?

— Ты бываешь упрям. И упорно не желаешь признавать некоторые факты, если они плохо вписываются в твою кастрированную картину мироздания…

А вот за это следовало бы сразу дать ему в лоб! Я правда собирался, уже сжал кулаки и сфокусировал энергию ци для мощного, но короткого удара, но нелепая мысль остановила меня тогда. Останавливала всякий раз, когда меня угораживало связаться с Никой Родионовым. Я подумал: пойдут разговоры, что я дерусь с детьми. Никита, конечно, далеко не младенец во всём, что напрямую не касается самообороны. В следующий раз надо будет…

Но, возвращаясь к главному. Мы садимся в мой спортивный красивый автомобиль с открытым верхом, и едем кататься вдоль побережья. А потом обедаем где-нибудь в ресторане с видом на пляж, поднимаемся наверх в номер маленького курортного отеля и занимаемся разнузданным животным сексом…

— Дело за малым, — говорит в таких случаях Ника. — Осталось написать тот самый роман, который принесёт тебе мировую известность с повсеместным статусом нравственного авторитета и властителя дум. Ты ведь собираешься передать человечеству свой бесценный духовный опыт?

Никогда невозможно понять, говорит ли он серьёзно или издевается. В этом еще одна причина, почему я до сих пор не применил грубую силу, чтобы научить его хорошим манерам: подумает, что у меня нет чувства юмора.

— Ты это серьёзно? — говорю в таких случаях я.

— Знаешь, однажды мне уже задавали подобный вопрос на деловой встрече с людьми, которые не любят шутить. В том смысле, что отвечать нужно с предельно возможной искренностью, иначе подумают, что я собираюсь их кинуть. Понимаешь ситуацию?

— Безусловно. И что ты?

— Я подумал и честно ответил, что не знаю. Я и правда не знаю, где кончается ирония и начинается искренность. Секунд сорок важный человек вникал в мой ответ, а потом выдавил на лицо скупую улыбку, кивнул и сказал: «Понимаю. Сам такой». В общем, в тот раз всё обошлось.

И тем не менее, возвращаясь к главной теме: почему я не могу стать писателем уже сегодня? У меня есть все данные для того, чтобы начать жить так, как я хочу.

Когда мы начали тесное общение с Никитой: до этого мы несколько лет принюхивались друг к другу и приглядывались, я предложил ему честную сделку. Я научу его всему, что знаю в искусстве самообороны и экстремальной йоги, он поможет стать мне писателем.

— Сделать писателя невозможно, — всегда говорит Ника, когда я напоминаю ему о нашей сделке.

Знаю я, помню, Никита, помню прекрасно. Давай без этих отговорок. Сейчас ты скажешь:

— Это не отговорки! — видишь, насколько досконально я тебя изучил. Ты ответишь так, и будешь, сука, прав. Тай давай обойдёмся на этот раз без прелюдий и сразу переходим к делу.

— Отлично, — кивал в таких случаях Никита. — Покажи мне текст, который ты вчера написал.

А это еще что за фокусы? Почему я должен тратить драгоценное время своей единственной и уникальной жизни на подобную фигню? Я бы даже сказал: «х…ню». Это более грубо, зато единственно реалистически.

— Есть только один способ быть писателем: ежедневно создавать новые тексты. Не факт, что хорошие. Даже если ты научился пользоваться обширным набором приёмов, которые обычно показывают на литературных курсах.

Давай промотаем вперёд. Мне не нужно создавать великих текстов: все они давно и прочно сидят у меня в голове.

— Отличная новость. Дело за малым: осталось их оттуда извлечь. По возможности не повредив, потому что содержимое наших извилин всегда вещь очень хрупкая. Пока слова не выльются на бумагу и не закостенеют в виде некоторой структуры.

Ты опять порешь ерунду. Нет никакой проблемы в том, чтобы извлекать это. К тому же, я не собираюсь этого делать. Пусть подобной фигнёй (на этот раз экспрессивно усиливать не обязательно), занимаются те, кому это больше всего нужно.

— Не хочешь ли ты, чтобы я подрядился писать за тебя свои тексты?

А почему, собственно, именно он?! Ника что думает, что на нём свет клином сошелся/ Есть же все эти бесчисленные лингвисты, филологи, да и просто книголюбы. Масса всяческих вариантов.

— Нейроинтеллект, например, — многозначительно подмигивал в этом месте Никита.

А это что еще за хрен с горы?! Ничего о таком не слышал. Наверное, один из бесконечной череды ведущих этих самых, как их там…

— …подкастов, — подсказывал Ника. — Нет, чувак: нейроинтеллект — это про другое.

Какая, по существу, разница?! Мне надо стать писателем, а кто поможет мне в этом мероприятии (очевидно Родионов сливается) не так уж существенно. Важен результат.

— Помогу чем могу. Только на многое не рассчитывай.

— Это еще почему? Ты сомневаешься в моей гениальности?

— Не важно, что лично я думаю о тебе, или же о многих других. Да я тебе много раз рассказывал, в чём на самом деле дело.

— Нет, если вопрос ставится именно так. Ты объясни, без всех этих обиняков! У меня что, нет таланта?! По-твоему.

— Лады, я еще раз разложу. Расставлю всё по полочкам. Только чтобы потом опять не получилось как с той Юлей-армянкой.

— Харе злопыхательствовать. Кто мог подумать, что в государстве, буквально зацикленном на чистоте крови, могут полагаться такие курьёзы. Она же не просто женщина с красивой косой, она премьер-министр была!

— Давай не будем уходить от темы. Хотел услышать лекцию о современной литературе, изволь о литературе. Постарайся не перебивать меня своими возражениями, а то я могу легко сбиться.

Итак, начнём с того, что ты придаёшь фигуре писателя то символическое значение, которое она давно утратила…

3

Настоящая литература, каковой мы её до сих пор помним и любим, кончилась где-то в середине ХХ столетия. Фигура писателя утратила своё символическое значение. Многие литераторы, высоко ценящие себя и свой труд вообще попытались отказаться от этого самоопределения. Так Довлатов упорно именует себя не писателем, а рассказчиком. Хотя, как это не смешно, труднее всего смириться с утратой статуса властителя дум, оказалось совписам: людям никогда и ни над чем по-настоящему не властвовавшим. Последним русским писателем старой школы можно с натяжкой назвать Михаила Булгакова, если, конечно, речь идёт о людях, остававшихся на родине. Что касается эмигрантской части литературы, то здесь дело обстоит намного сложнее, хотя это и не касается напрямую той темы, в которой мы теперь пытаемся разобраться. Если у тебя будет желание, мы можем поговорить об этом позднее.

Советская литература, как мы уже обсуждали, представляла из себя нечто курьёзное и неоднородное: скорее всего это происходило оттого, что она продолжительное время продолжала существовать вопреки поставленным ею же самой техническим и художественным задачам. Как это ни странно, только избавившись в девяностые от диктата цензуры, когда породивший её социальный эксперимент рассыпался в прах, советская литература окончательно оформилась в то, чем была задумана за шестьдесят лет до того. Потому что, если ты помнишь, Феликс, мы не раз говорили, что на нет этот проект сошел намного ранее, еще при товарище Сталине, когда коллективными усилиями произвели на свет такой оксюморон: социалистический реализм.

Трудно представить себе более вопиющую бессмыслицу, поскольку как в социализме не может быть ничего реалистического, так и реализм не предполагает никакого социализма. Впрочем, в нашем безвременно почившем отечестве всё без исключения было набором лживых парадоксов: само название страны, или день празднования великой ОКТЯБРЬСКОЙ (!!!) социалистической революции, который праздновался в начале ноября. Казалось бы, какое всё это имеет отношение к писателям и литературе? — совершенно резонно спросишь ты, но дело в том, что мы родились и выросли внутри этого гигантского инкубатора, противоестественные законы существования которого только на первый взгляд кажутся абсурдными, на самом же деле продиктованы жесткой, хотя и не всегда очевидной логикой. В том числе наши представления о литературном процессе до сих пор находятся в зависимости от этой причудливой и довольно любопытной парадигмы.

Многие считают, что с крахом СССР совок либо исчез, либо превратился в бытовую культуру таких маргиналов как ты. Не надо только сразу же пунцоветь и бросаться на меня с кулаками. Хорошо, если тебе обидно быть единственным в этой комнате примером воинствующего совка, я поправлюсь и скажу: таких как мы с тобой. Тебе станет от этого легче? Но помни: мы не одиноки, хотя в отличие от тебя я вовсе не тащусь от этого стрёмного статуса. Весь мир живёт по законам, изобретённым когда-то русскими формалистами и их идейными оппонентами. Другой теории литературы на сегодняшний день просто не существует. Как и другого искусства, хотя и искусство, и литература продолжают существовать в параллельной реальности, не замечаемой теоретиками.

Он никуда не девается этот совок, во всяком случае пока мы остаёмся живы, потому что именно мы и являемся его носителями, а вовсе не деформированная под воздействием реальных обстоятельств странная теория бесклассового общества, воплощение которой в нормальную жизнь по меньшей мере затруднительно, а скорее всего просто невозможно. Хотя то, что выросло из всех этих завиральных теорий кажется неистребимо. Суть в том, что в отдельно взятой литературоцентричной стране, а после и во всём мире, литература (как механизм) окончательно победила жизнь, низведя её до роли служебной структуры. И речь, разумеется, идёт не о старой-доброй литературной традиции в классическом её понимании. Хотя если немного пораскинуть мозгами, становится ясно, как пень, что сама идея так называемого «классического понимания» является проекцией собственных наших построений, которые в свою очередь никакого отношения к прежней литературе не имеют.

Тебе, наверное, кажется, что я гоню. Во многом это так. Если прятаться за примитивизм восприятия и эфемерную простоту, ничего простого в себе не несущую, любой закос под обоснованную точку зрения кажется гонивом, не имеющим под собою ни малейшего основания. Только обычный человек, потребитель разнообразного контента, создаваемого новым миром взамен проверенных историей простых и понятных вещей, вовсе не настолько прост, как ему кажется. Он достаточно сложен, чтобы портить жизнь нам, создателям той самой продукции, которую мы пытаемся втюхивать ему под видом того самого настоящего.

Собственно, сама идея чего-то подлинного, традиционного, прежнего, является таким же протухшим продуктом потребления, как и всё остальное к чему мы вынуждены прикасаться. Мы не знаем, что на самом деле происходило в мире до того, как он превратился в то, что он есть.

4

Хорхе Луис Борхес утверждал: все, что написано о мире в прозе сводится, в конечном итоге, к четырём сюжетам. Ты, Феликс, наверняка знаешь к каким, поэтому у нас нет ни малейшей нужды повторяться. В конце концов, другим формалистам-теоретикам удавалось расширить это количество до тридцати шести пунктов, или свести всё к одному. Любой сюжет представляет из себя конфликт с одной из трёх неодолимых сил, которые можно называть немного по-разному, что нисколько не меняет сути. Это: конфликт с самим собой, с ближними или с мирозданием в целом. На самом деле, речь идёт всего об одной реальной проблеме, Феликс, а не о нескольких, поскольку все эти три неразрешимых противоречия сводятся к одному.

Когда все это поняли, сначала решили, что литература кончилась. Даже самые сообразительные не сразу смекнули, что ТАК было всегда. Просто Гомер, Мильтон, Толстой или Достоевский строили сюжет по старинке, не зная универсального принципа, позволяющего конструировать его практически вслепую: они действовали практически руководствуясь исключительно чистой интуицией, хотя сегодня и воспринимаются нами почти что безукоризненными профессионалами. К тому же самый искушенный читатель наивен: он не желает разбирать структуру текста, а желает, чтобы иллюзия истории захватывала его всецело. В общем, литература в виде новеллы или большого романа не умерла, но окончательно превратилась в инструмент рекламы и пропаганды. А рекламировать всегда удобнее нечто простое и однозначно доходчивое: так появились жанры, цель которых разбить аморфную читательскую массу на компактные целевые аудитории. Когда потребитель берёт новую книжку на полке магазина, у него уже сформировались определённые ожидания насчёт той начинки, которую он обнаружит внутри. И горе тому автору, который рискнёт обмануть это предвкушение! Лучше было ему сразу заняться чистым копирайтингом, а не пускать в глаза аудитории радужную пыль. Так мы незаметно подошли к той самой точке, когда писатель из властителя дум превратился в обслуживающий персонал: нечто среднее между автомехаником, психотерапевтом и официантом.

Опять же, через некоторое непродолжительное время не самые глупые люди поняли, что так было всегда. Просто читательская масса раньше никогда не была так избалована изобилием выборов. К слову, люди с хорошим вкусом всегда попадаются редко, гастрономические и интеллектуальные предпочтения среднестатистического потребителя всегда заставляют желать лучшего. Поэтому, здоровая конкуренция как правило приводит к прискорбному снижению качества потребляемого продукта. Это неудивительно: чтобы распробовать нечто необычное, необходимо некоторое усилие, которое ни читатель, ни посетитель заведения общественного питания предпочитает не совершать. Чтобы как-то держать планку изобрели особый жанр, куда отправляется вся печатная продукция, сработанная достаточно добротно, но так и не сумевшая вписаться ни в один удобочитаемый формат. Однако интеллектуалы в массе своей ничем не отличаются от общего стада потребителей: они столько же ленивы и нелюбопытны. Им легче не пережевывая проглотить предлагаемый продукт, чем переваривать его содержание и по-настоящему оценивать эфемерные литературные достоинства. Даже в тех случаях, когда приходится писать рецензии на проработанный материал: в конце концов, литературная рецензия — особый жанр ничем таким не отличающийся от прочих, и форма неизбежно будет господствовать здесь над содержанием, как и во всех остальных жанрах.

Замечу лишь вскользь, что опытному рецензенту всё же необходимо прочитать рецензируемый им текст: как бы нелепо и дико не звучало подобное высказывание, предполагающее хотя бы возможность обратного, но дело в том, что я недавно столкнулся с весьма укоренённым в общественном бессознательном мнением, будто можно написать хорошую рецензию на книгу, которую не только не держал в руках, но даже не имеешь ни малейшего представления о том, что можно найти там, внутри. Подобное представление в корне ошибочно, и я сейчас не хочу разбирать подробно почему, потому что литературное рецензирование не касается напрямую нашей темы. Если только мы не разбираем роман, состоящий исключительно из рецензий: представь себе, Феликс, бывает и такое.

Итак, подобьём некоторый промежуточный, но совершенно неутешительный итог. Я не утверждаю, что в современных реалиях явление произведений великой литературы невозможно. Однако, рождение настоящей трагедии из духа музыки основательно затруднено общими правилами игры. Невозможно просто замахнуться на вечность: необходимо понять, какой сегмент конечных потребителей ты собираешься захватить, какую зияющую нишу на рынке книжной продукции собираешься заполнить собою, определиться с жанром, а дальше самое главное: составить правильный синопсис. Это намного важнее всего выше перечисленного, ведь издатели (в отличие от рецензентов) вряд ли вообще станут читать вашу писанину: они будут руководствоваться взятыми с потолка цифрами продаж книг подобной вашим, отзывами читателей и этим вот самым документом, в который заставят вас внести существенные изменения — тут будь уверен, хотя на редактуре они как раз обычно экономят. В лучшем случае они пробегут бегло несколько рецензий, которые вряд ли окажутся благожелательны: всякий рецензент предпочитает хвалить своих, прикормленных с руки авторов.

Творить в таких условиях, конечно, можно, но только очень трудно. Опять же я слышал мнение, что любое ограничение можно использовать на благо тексту. Конечно можно. Только еще труднее.

Но не оправдывать ожидания издателей или рецензентов достаточно тяжкий, однако не смертельный грех. Гораздо страшнее рассердить собственную аудиторию: она капризна, обидчива и не прощает авторов, не желающих идти у неё на поводу. Только какому-нибудь условному Пелевину удавалось раз за разом проделывать подобное безнаказанно, однако даже Пелевин ни разу не рискнул выйти за рамки собственного жанра.

— Что же такое жанр? — спросишь ты. Это то, Феликс, что полностью заменило собой содержательную часть. Цель современного продукта: удивлять и развлекать, а жанр — это рамки, которые накладывает на себя автор, обещая развлекать определённым образом и не удивлять слишком сильно. Нельзя, например, слишком сильно пугать потребителя, если только это не хоррор. Или чем-то шокировать, если пишешь юмористическую прозу.

И конечно, если это не сказка, или не фэнтезийная сага, в середине текста не может внезапно и ниоткуда появиться Карлсон с пропеллером на горбу…

5

Карлсон вернулся в Город в сочельник под Рождество, когда за окнами еще слышались выстрелы, но уже начинало смеркаться. Он поднялся по Андреевскому спуску к своему дому, где, казалось, как всегда горел яркий свет и изнутри доносились громкие звуки весёлой и бесшабашной музыки: всё как в довоенное время. Тем и хорош дом: здесь всегда всё остаётся по-прежнему, только меняются на злобу дня рисунки на старинных изразцах печки. Но, как оказалось, было темно, зловеще и тихо, как и во всём Городе. Только в одном окне на первом этаже мерцал неяркий огонёк свечи или старой лампадки. Карлсон подошел, стал под окошком лицом к улице, пытаясь вплотную прислониться к стене. сделать это было не так просто: мешал горб, заменяющий крылья. Мелькнула и погасла нелепая надежда: быть может там внутри его до сих пор помнят и ждут. Карлсон с досадой отмахнулся, отгоняя от себя эту мысль: слишком довоенную, чтобы хоть на миг оказаться правдой, и слишком счастливую, чтобы снова сделаться уязвимым. Карлсон давно ни на что не надеялся в личном плане: когда тебе оторвало всё, что только можно было оторвать, глупо стремиться к воссозданию семьи, хотя многие продолжали надеяться на высокие технологии, благодаря которым нам рано или поздно удаётся вернуть человеческий облик. Для этого, возражал таким Карлсон, надо сначала потерять то, что еще от нас оставалось. А я слишком дорожу этими осколками былого.

Где-то совсем близко забрехала собака: кто-то спускался по улице со стороны противоположной той, откуда появился Карлсон. Кто бы это ни был, подобная встреча не входила в планы Карлсона. Он сделал несколько шагов вбок, туда где когда-то была узкая расщелина между домами: теперь её заделали, потому что какие-то мутные личности еще до войны постоянно шастали по округе, оставляя в подходящих местах закладки, а хозяевам нижней квартиры не нужны были ни сутолока, ни неприятности. Карлсон стал бочком, вжался в стену и попытался по возможности слиться с пейзажем: обычно ему это мастерски удавалось. Повезло и на этот раз: небольшая группа жлобов, тех неприятных личностей, которых у нас на рашке еще называют гопниками, сплевывая на землю и лениво переговариваясь продефилировала мимо. «У нас… — со странной не похожей на сожаление горечью поймал себя на мысли Карлсон, — …ну да, теперь мы ничем по сути больше не отличаемся от них. Сраная страна, погубившая столько потенциально великих народов».

Это были не его мысли. Он давно разучился думать так, как думают немногие люди, предрасположенные к саморефлексии и в зародыше не задавившие в себе этот напрасный дар. Если на секунду остановиться и задуматься, он никогда особо и не страдал этим, просто раньше умел и любил сопоставлять слова и факты. Но всё это было давно. Теперь Карлсон научился воспринимать мир таким, как он есть: со всеми его нелепостями и противоречиями, в которых не было никакого желания копаться, чтобы что-то исправить. Понимание ценно тогда, когда можешь починить хоть что-то, а оторванное достоинство не пришьёшь обратно. Вернее, как-то прицепить-то можно, только оно всё равно будет болтаться на холодном ветру без толку, только усугубляя и подчёркивая твоё и без того жалкое положение. Во всём виноваты эти суки, которые пришли в чужую страну, туда где их не знали… Карлсон не был манкуртом: он отлично помнил, что когда-то это была одна большая и довольно благополучная по нашим нынешним меркам страна. Немного недружная, сильно лживая и не настолько благополучная, как отовсюду уверяла нас бесстыдно льющаяся изо всех утюгов пропаганда. Ну и что с того? В конце концов, все счастливые семьи напоминают одну большую семью: их счастье построено на скелетах в шкафу и недомолвках. Тем не менее, когда всё распалось, потому что какой-то чудак с сизым бельмом на лбу захотел правды, настоящие люди русской культуры оставались еще только здесь, в Городе. Не по всей Краине, которая в массе своей была еще более глупа и дика, чем рассыпавшийся в прах левиафан. Но у нас оставался мизерный шанс сделать их лучше: в конце концов, ради чего клали на какой-то алтарь свои жизни неисчислимые поколения просветителей и прогрессоров? Краина могла бы стать точкой сборки для нового возрождения, но победили рашка, жадность и трубопровод…

«Не надо расписываться за всех» — устало взбрыкнула в виске заблудившаяся мысль того прежнего человека, которым когда-то был Карлсон, пока… Ну вы всё поняли. Не осталось больше того человека. Он разделил общую печальную участь. Рашисты победили: они навязали нам свои образ существования, хотя и не смогли сломить наше упоротое сопротивление. «Ты так думаешь, потому что сам слаб и сломлен, — возразила упрямая мысль упразднённого существа, — на самом деле мы последний оплот цивилизации: великая страна, у которой всё еще остаётся в запасе великое будущее… Главное не опускать руки».

Ну да, конечно, усмехнулся про себя Карлсон, руки-то как раз я и не опускаю. Продолжаю сражаться за давно проигранное дело в бездарной стране. Собственно, всё что от меня осталось это злоба и решимость идти до конца. Больше ничего нет.

Он дождался когда голоса стихли, вернулся назад к окну, поднялся на цыпочках и заглянул внутрь.

6

Внутри было также, как и сто лет назад. Темно и тихо. И какая-то женщина с пуховым платком, наброшенном на плечи, стояла на коленях перед иконой и горячо молилась Богородице, а может статься уже каким-то совершенно иным богам, за здоровье человека, лежавшего тут же рядом на одре, под белой простынёй: Карлсон сразу понял, что простыня белая, как и иссушенное лицо умирающего, хотя лампадка давно догорела и в спальне царил непроглядный мрак. Карлсон стоял на цыпочках и наблюдал за тем, как глаза его понемногу привыкают к отсутствию света. В коробочке комнаты один за один проступали из мглы различные предметы. Скоро Карлсону стало казаться, что он различает даже капли пота на мертвенно бледном восковом лице умирающего. В том, что этот человек умирает не могло быть сомнений: за последние годы Карлсон понавидался всякого и безошибочно определял перешагнул ли некто незримую грань между мирами или продолжает сопротивляться. Тот в комнате не то чтобы принял безропотно свою незавидную участь: нет, он просто не принимал в ней никакого участия, потому что пребывал в беспамятстве. Сомнение касалось совершенно другого предмета: Карлсон отлично знал, что в отсутствие деталей паззла наш мозг начинает произвольно достраивать изображение. Иными словами: и восковая бледность больного, и испарина на лбу, и само терминальное выражение лица могли оказаться плодом воображения наблюдателя. Карлсон отлично понимал это. К тому же он вполне осознавал, что никогда не любил ни Алексея, ни вообще окружение жены. Хотя, конечно, никому из них не желал смерти: они были свои, пусть и взбалмошные и немного с приветом, допускающие иногда странные симпатии к сраной рашке, но тем не менее остающиеся до конца лояльными громадянами Краины. Хотя, сколько времени просвистело в трубу, сто раз могло всё перемениться… Всё равно, как сказал главный ихний упырь: мы своих не бросаем, даже если они бросили нас. К тому же рашистская пропаганда чрезвычайно коварна и сильна. Мы не они, мы способны любить и страдать. От неудобного положения у Карлсона затекли ноги и предательски дрожали коленки. Он мог бы использовать свой гаджет, чтобы не тянуться к окну, но существовала ненулевая вероятность быть засеченным вражескими радарами и ликвидированным с помощью дронов. Самое образливое, что это свои, родные дроны: кто будет разбираться свой ты или чужой, и что своему делать по сю пору одному, на пустой улице. Карлсон совсем было решил уйти и не возвращаться, но тут неожиданно прорезалась рация. Сперва она изрыгнула из себя густой комок белого шума, затем харкнула голосом Смока:

— Карлсон, Карлсон ответь. Где ты Карлсон? Смок на связи. Мы тебя потеряли.

— Карлсон отвечает, — отозвался хриплый чужой голос, — я здесь у своих. Скоро буду.

Эфир разразился целым фейерверком нецензурной брани. Напарник любил острое словцо и никогда не упускал случай блеснуть нелитературным красноречием.

— …какие свои, Карлсон?! — задал вопрос Смок, после того как дал выход малой части переполнявших его эмоций. — Здесь одни рагули, мы в самой гуще. И не время сейчас отрабатывать легенду.

— Нет времени объяснять, Смок. Дай мне полчаса. Я вернусь, тогда и поговорим. Конец связи.

Он помнил, что тщательно проверял: передатчик должен всегда быть выключен. Это небезопасно. Тормознёт случайный патруль и разбираться никто не будет, каких ты. Сразу шлёп и к стенке. Но каким образом рация могла включиться сама? Или это духи играют с людьми? Надо было сказать: задание выполнено. Хотя пустое: если это действительно Смок, а не подделывающаяся под него вражеская контрразведка, они прекрасно знают, что задание выполнено. А с чего бы им тогда беспокоиться за него? Если задание выполнено, а Карлсон не вернулся в назначенный срок, это может означать только одно: Карлсона с нами больше нет.

Завтра, решил он, мы обмозгуем это завтра. Сейчас не остаётся времени. Нужно действовать.

Решительно повернул назад, дёрнул на себя тяжелую, не желающую поддаваться дверь и вошел в дом.

Квартиру отпер своим ключом. Сколько раз за эти годы могли сменить замок, а вот не стали…

7

В гостиной не зажигали свет, но все были в сборе. Как будто нарочно дожидались его. Карлсон зажёг налобный фонарик и включил глушилку сигнала: он не хотел, чтобы Смок или кто-нибудь еще из боевых товарищей пусть даже случайно присутствовал при таком интимном моменте, как встреча с роднёй жены. Пускай все эти люди никогда, никогда, даже в прошлом, даже в совершенно другой жизни, в параллельной реальности, при ином развитии сюжета — никогда не были и не могли стать его настоящей семьёй. Кто сказал, что существует на свете взаимная, чистая и всепоглощающая любовь?! Если бы Лена-Ясная, светлая королева, рыжая бестия могла хоть немного, хоть чуточку полюбить его, несчастного циркача, паяца обречённого на изгнанье: тогда всё могло быть иным! Но она только снисходила до того, что иногда позволяла любить себя, да и то чаще предпочитала компанию себе подобных: людей совершенно иного круга. Сейчас голубой луч скользил по их бледным сосредоточенным лицам, как прожектор по арене, и на всех читалось одно усталое выражение: гремучая смесь брезгливости и полного безразличия. Они даже не пытались больше носить маски вежливой отстранённости: Карлсон теперь был для них никем, пустым местом, призраком давно умершего фигляра, перед которым не нужно демонстрировать хорошие манеры. Они все так и не сумели простить ему то, что он положил жизнь за идею, которую многие когда-то считали своей.

<…>

…а ведь когда всё начиналось, он предупреждал их о том, что может произойти. Новая влада не нашла ничего лучшего, чем провозгласить свою легитимность на базарной площади.

— Конечно, это намного лучше, чем в цирке, — говорил он, — но всё равно сильно смахивает на оперетку: глупую и пошлую.

Они смеялись над ним, почти открыто, говорили:

— Просто ты не романтик!

Он сердился, вспоминая их воодушевлённую реакцию на первый майдан, случившийся девятью годами раньше. Маска благодушия тотчас сползала с их лиц. Дальше они голосили вразнобой, но суть всегда сводилась к следующему: рождённый ползать никогда не дерзнёт летать. Посмотрели бы они на него теперь, жалкие рептилии, когда он несётся в небе вперёд, навстречу вражеским дронам!

Когда пришли первые вести о том, что всё оказалось намного серьёзнее, чем даже он мог предположить, когда мы потеряли первые территории, а полубезумный гээрушник-ролевик устроил настоящий мятеж на Северо-Востоке Краины, когда в воздухе осязаемо запахло полномасштабным вторжением вражин, родственнички жены переобулись на ходу и нагло объявили о необходимости сохранять трезвое мышление и реализм.

— Прежде всего человеческие жизни, — как заведенный попка повторял кузен жены, клинический идиот откуда-то из-под Одессы. Хороший город, но всегда становился на сторону сильного: элементарные представления о верности присяге кажутся одесситам пережитками феодально-замшелой старины. Но предателей не любит никто, поэтому то, что произошло там второго мая того же года, вполне ожидаемо. Нет, Тальберг (так, кажется, тогда звали Карлсона, впрочем, неважно) никогда не одобрял подобных методов: он вообще презирал беснующиеся толпы. Но дело сделано, а когда настал момент принять ответственность, все они заметались по разным углам, как крысы. Только один из них, школьный товарищ Алексея Витька, поступил как настоящий мужик и тотчас мобилизовался. Остальные упрямо твердили, что каждый обязан заниматься своим делом и не лезть ни в армию, ни в политику.

И вот, все они теперь здесь, а их хвалёный патриотизм что-то сильно поиспарился за эти годы. Сейчас, когда всякий честный человек давно либо на фронте, либо гниёт в земле, они скучились, как тараканы вокруг своей уютной старинной печки и смотрят на него, своими бесстыжими пустыми глазками, не отводя взгляда. Все в сборе, ни один не погиб, даже Витька-подонок умудрился комиссоваться вовремя. Все живы-здоровы, кроме братца маленькой хозяйки, который тем не менее подыхает дома, в своей постели, а не во фронтовом лазарете, да еще у второго её братца, кажется, костыли.

— Явился сюда, — говорит выхолощенный красавец-штабист с мерзкими усиками, — у него хватило наглости, после всего того, что учинила их мерзкая камарилья…

— Тебе никогда не понять их, Лёнечка, даже не пытайся, — говорит Витька-мерзавец, — просто плюнь и забудь.

— Нет, я не могу равнодушно стоять и смотреть. Спущу эту мерзкую жабу с лестницы, раздавлю эту мокрицу.

— Будет трудно сделать, Леонид Юрьевич, — подавляя гаденький смешок говорит кузен-одессит, — потому что мы на первом этаже. На втором теперь расположен музэй…

— Располагался, — замечает кто-то, пока эти гады, это жлобьё, эти рагули его не закрыли.

— Отныне мы обречены скитаться по земле как неприкаянные души, как призраки, — подхватывает другой голос, — и не будет больше ни этих уютных ламповых вечеров в гостиной, под зелёным абажуром…

— И не будут трещать дрова, и ветер не станет завывать в трубе, — вторит первый голос.

Карлсон крепко сжал кулаки. Он несколько раз успел пожалеть, что не взял с собою гранатомёта. Оно конечно понятно: громоздкий и продолговатый предмет привлекал бы к себе излишнее внимание, а для выполнения основного задания был совершенно не нужен… Зато сейчас, неплохо было бы заставить ответить их за рагулей!

— Посмотрите на его лицо, — откровенно смеётся в глаза штабист, любовник Елены. Или уже не любовник: должно быть давно разбежались. Увяли женские прелести, прошла настоящая любовь, завяли помидоры. Только ты, Карлсон, никак не способен принять прошлое и отпустить.

— Посмотрите, посмотрите, — смеётся Лёня, — он готов броситься в драку, сожрать нас всех с дерьмом!

Карлсон всегда готов. Его короткие искалеченные пальцы уже тянутся к кнопке на животе, но в этот момент бесшумно распахивается дверь, ведущая в спальню и выходит Лена: бледная, в напоминающей саван ночной рубахе до пола с наброшенным на плечи пуховым платком.

— Он уснул, — говорит она, — жар спал. Кажется, кризис миновал…

Потом она замечает Карлсона. То же выражение лица, что и у остальных. Даже не удивляются. Как будто только что им не было явленно пусть отрезвляюще-неприятное, но всё же неоспоримое чудо.

— Здесь недоразумение, — говорит она, обращаясь к кому-то из своих, кажется к штабисту. Неужели до сих пор вместе?! — Он до сих пор принимает нас за живых.

— Лена-ясная, — поднимается с места Витька, — позволь мне урегулировать этот вопрос…

Она чуть заметно качает головой:

— Оставьте нас. Я сама поговорю с этим господином.

Они вставали и уходили по одному, неторопливо и демонстративно, как участники некоего театрального действа. Гад-Витька задержался ненадолго, совершенно фамильярно взял Лену за локоть, поставленным баритоном прошептал:

— Если понадоблюсь — зови. Живо всё уладим.

Они остались вдвоём, наедине.

<…>

Она стояла у окна, спиной к нему и молчала. Карлсон понимал, насколько мучительно трудно отыграть им эту сцену. Когда-то, когда они еще были парой, он выводил жену в театр и там давали пьесу. Название Карлсон забыл: какие-то сцены из жизни белогвардейцев, романтизацию истории которых он никогда не понимал. Так вот: там происходило нечто подобное: муж возвращался и заставал жену с любовником. И тоже выглядело наиграно и фальшиво.

Они даже поссорились с Леной, когда после спектакля возвращались домой. Её рассердило его отношение к персонажам. Он помнит, как она взволнованно повторяла: это моя жизнь, слышишь?! Ты слышишь!? Моя и только моя! Если тебе не нравится…

Кровь ударила ему в лицо, но он сумел сохранить оскорбительное спокойствие и пробормотал нечто, теперь показавшееся бы нелепостью: дескать, сказано: да прилепится жена к мужу своему. И будут оба едина плоть. А, коли так, нет у неё никакой собственной жизни, а исключительно один супружеский долг. Теперь, прожив долгую и полную фантастических испытаний параллельную жизнь, он понимал, каким жалким фриком рисковал тогда оказаться в её глазах. Но она сделала вид, что ничего не произошло. Внезапно успокоилась, взяла его под руку, чмокнула в щеку, едва касаясь мягкими губами и пролепетала: да, ты прав конечно. Извини, порою на меня находит.

Возможно именно в тот момент их семейная жизнь дала первую трещину.

Теперь, совершенно не постаревшая, но абсолютно чужая женщина, стоя спиной к Карлсону, смотрела в окно за которым гигантскими хлопьями валил снег. Странное дело: только что на улице было холодно и сухо, ничто не предвещало столь обильных осадков.

— Так зачем ты вернулся? — спросила женщина. — Не надоело тебе раз за разом отыгрывать эту сцену?

Карлсон вспомнил, как в учебке, перед отправкой на миссию его посвятили в элевсинские таинства… Должно быть произошло то самое: они оказались на сцене, в кругу театрального действа.

— Что с Алексеем? — подал свою реплику он, на чистом вдохновении, не понимая текста.

— Его подстрелили, когда пытался уклониться от призыва. Сначала задержали на улице, всучили повестку. У него хватило сообразительности заполнить бумагу чужими паспортными данными… Личная информация скоропостижно скончавшегося пациента: покойному уже всё равно, а пока еще оставшимся в живых иногда помогает избежать печальных последствий. Потом их повезли в автозаке на призывной участок, а он на ходу спрыгнул и побежал в переулок. Эти трусы стреляют в спину, его задело по касательной. Но до дома пришлось добираться больше суток: Лёша боялся, что его всё рано вычислили и ждут на квартире с засадой. Но эти твари слишком трусливы пока, чтобы вламываться в чужие дома: они периодически звонят в двери, иногда слишком настойчиво, но мы научились выдержке и не открываем незнакомым людям. Кстати, кто тебя сюда впустил?

— У меня же есть собственный ключ…

— Ах да, типичная рождественская история: ключ подошел. Только знаешь, родной: это ничего не меняет. Я всё равно не стану с тобой спать!

— Так говоришь, как будто именно это беспокоило меня все эти годы!

Елена обернулась и посмотрела на Карлсона с неожиданным интересом.

— Не это? Надо же! А что тогда?

— Ты сама прекрасно понимаешь.

— Что я должна понимать? Что ты, увечный, отличаешься от остальных тем, что больше не способен дать женщине ничего из того, что другие настойчиво пытаются дать?! Или дело во мне? Это я утратила остатки былой привлекательности?

— Не говори глупостей. Ты великолепна. Как и всегда.

— А Николенька теперь калека, — подала реплику актриса неожиданно фальшивым фальцетом. Да, Алексей целую ночь прятался где-то в подвале, его просквозило и вернулся уже простуженным. Вдобавок ожидаемый ковид и атипичное воспаление лёгких. Шестидесятивосьмипроцентное поражение. С таким анамнезом неплохо бы в лазарет, но знаешь, теперь даже оттуда призывают. Шастают шакалы у постелей тяжелобольных, и едва кто идёт на поправку вручают повесточку.

— Говоришь как заправский медик…

— Извини, но профессия экскурсовода в наши тяжелые времена больше не канает. А наш музей, если ты не в курсе, расформировали. По мнению властей писатель был имперцем, рашистом и не заслужил своей неоправданной роли в мировой литературе. Такая же одиозная мразь, как какой-нибудь Сосюра или Бурьян Головко. Поправь меня, если я коверкаю плохо произносимые имена ваших авторов…

— …бедная моя, хорошая. Ты столького натерпелась… Но теперь всё позади. Я твой муж и заберу тебя отсюда. Из этого вертепа.

— Так, давай не пускать слюни. И не отходить слишком далеко от текста. Сейчас я должна крикнуть Виктора, чтобы он отмутузил тебя слегка и вышвырнул отсюда вон. Ты и правда хочешь этого, солдатик, или сам уберёшься подобру-поздорову? Ящик для пожертвований находится в прихожей, рядом с вешалкой. Опусти туда любую сумму: обычно, ввиду сложных обстоятельств мы не приветствуем благотворительность, но для тебя, так и быть, сделаем исключение. Вид у тебя больно потрёпанный. Когда ты в последний раз что-нибудь ел?!

— Я не за подачками сюда пришел! Ты — моя жена, по праву… пока смерть.

— Милый, не сочти за грубость, но я вижу тебя первый, может быть второй раз в жизни. Тут вас эшелонами ходит, прости, но каждого не упомнишь. Ты не настоящий Сергей Тальберг, а я не та самая Елена… Хотя, говоря по правде, может и та самая. Столько лет работаешь музейным призраком, что даже начинаешь верить в собственную легенду.

— Я мёртв? — спросил Карлсон, осенённый внезапным подозрением.

Женщина прыснула.

— С чего ты взял?! Смерти нет, это я тебя как реальное привидение заверяю. Хотя на живого, положа руку на сердце, ты тоже не сильно смахиваешь. Но при этом ты не один из нас: руку даю на отсечение. И никогда им не был. Просто забрёл в старый музей, как к себе домой. А музея, я повторяю, больше нет. И людей нет. Остались одни тени.

Карлсону внезапно сделалось дурно. Ощущая непреодолимые позывы рвоты, он кинулся на улицу, к сырому снегу и свежему воздуху.

Тут-то, прямо на выходе, его и повязали свои…

8

Смок и Малыш стояли, заложив руки в карманы, и провожали взглядом санитаров, которые волокли прочь по коридору обмякшую тушку Карлсона.

— По крайней мере, в этот раз он чётко выполнил задание, — сказал Малыш, когда за уходящими санитарами захлопнулись двустворчатые двери реанимации.

Хмурый Смок покачал головой и извлек из кармана на свет помятую пачку сигарет. Он принципиально курил какую-то допотопную антику, потому что не признавал нового мира и его порядков и не упускал ни единого случая напомнить об этом окружающим. Оставалось только удивляться тому, с какой обманчивой лёгкостью он находил повсюду разнообразные раритеты, которые могли бы составить неплохую коллекцию и стоили, наверное, теперь целое состояние. Но Смок презирал наживу, тут же пуская добытое в ход, при этом никогда не забывал поделиться с товарищем.

— Будешь? — и сейчас спросил он, протягивая Малышу болгарский «Опал» 1988 года выпуска.

Малыш покачал головой: курение в биоблоке, как и на всей территории базы считалось случаем грубого нарушения и каралось серьёзными дисциплинарными взысканиями. Если не повезёт, за такое можно было залететь даже не на губу, а в штрафное подразделение. Оттуда мало кто возвращался, сохранив симптомы психического здоровья: за примером далеко ходить не надо, взять хотя бы того же Карлсона.

Смоку на все эти штуки было наплевать, вертел он их как и весь новый порядок. Он был из отчаянных. За это его и ценили.

— В этот раз его быстро подлатают, — сказал Малыш. — Через неделю-другую вернётся в строй.

Смок неторопливо закурил, затянулся, выпустил густой клубок белого рельефного дыма, прежде чем дать ответ.

— Он слаб, — сказал Смок, — он нестабилен. В условиях реальных действий на территории вероятного противника он может подвести под вышку всех нас. Я буду ходатайствовать об исключении его из подразделения. В тылу, например в хозчасти, он сможет приносить куда большую пользу.

— Он наш товарищ, — возразил Малыш, — много раз он прикрывал и твою шкуру, как и мою.

Смок затушил сигарету, не докурив даже до середины, бережно спрятал оставшийся окурок назад в пачку, засунул в карман, и только потом поднял глаза и посмотрел на Малыша.

— А чего это ты вдруг так возбудился? — спросил он, проявляя некоторую несвойственную его темпераменту вовлечённость, совершенно не заметную для постороннего. Но Малыш не был посторонним.

— Я стараюсь быть предельно объективным, — сказал Малыш, — как и ты, надеюсь.

— Он тебе кто: сват? Брат? Родственник? — продолжал Смок, проигнорировав последнюю реплику Малыша.

— Он наш боевой товарищ, — повторил Малыш, упрямо стиснув зубы.

— Боевой? Да ну… Не припомню ни одной реальной операции, в которой бы мы участвовали. Мы всё ещё в резерве. И будем оставаться в резерве до тех пор, пока не искореним из своих рядов таких хлюпиков как он. ИИ: испуганный интеллигентик, — Смок сплюнул. Судя по всему, он пребывал в ярости: во всяком случае за последние несколько лет Малышу ни разу не доводилось видеть его таким.

— А чего это ты так возбудился? — Малыш обратил против товарища его же излюбленный риторический приём, — мне кажется ты недолюбливаешь нашего товарища, причём совершенно незаслуженно.

— Разве он нам нужен, зайчик? — спросил Смок, изобразив похабную улыбку и подмигивая: пытался обратить всё в шутку.

— Иногда мне кажется, ты ревнуешь, Том…

— Вот еще. Я же не педик, как вы двое. Слушай: а крепкая боевая мужская дружба в задницу прекрасно характеризует ваши отношения. Как это мне раньше не приходило в голову? Это же всё ставит на свои места.

— Прекрати! — оборвал Малыш зло.

Тут распахнулась какая-то дверь и измождённая карга в белом халате вылетела, как на метле, и принялась без перебоя выговаривать Смоку и про курение в неположенном месте, и про прочие мелкие и серьёзные нарушения режима. Реакция Смока была обычной: он не замечал помехи в эфире. Или очень убедительно продолжал делать вид, что не замечает.

— Скажи: на кой он вообще попёрся в этот музей? — задал следующий вопрос Смок, когда сварливая медсестра вывалила на него всё, устала и отвалилась.

— Там нет никакого музея, — возразил Малыш, — наш техотдел специально убрал из симуляции все объекты, которые могли спровоцировать живые человеческие воспоминания.

— Ничего настоящего у вас не осталось, — сквозь зубы процедил Скок и обильно сплюнул на пол. Исчезнувшая медсестра тут же вернулась на прежнюю локацию и разразилась новой обличительной филиппикой.

— У нас, ты хотел сказать, Том, — поправил его Малыш, когда злая сестричка отыграла свою роль и её снова убрали, — мы все вертимся в одних и тех же симуляциях. Чтобы в определённый момент, слажено выступить в едином строю.

— Слажено, — повторил Смок. Здесь это, пожалуй, единственное ключевое слово.

— И, ежели по-чесноку, — продолжал Малыш, — меня основательно подзаебал наш тандем. Постоянно оставаться в роли мышонка или зайчика… Втроём определённо веселее.

— Этот парень представляет из себя реальную бомбу отложенного действия, — сказал Смок, — в любой момент может грохнуть.

— Не гони: ты прекрасно знаешь, что у него самые высокие показатели во всей учебке. Его нейроны работают молниеносно, а если он для кого-то и представляет угрозу, то только для себя самого и для потенциального противника.

— Зачем он пошел в музей? — повторил вопрос Смок, — тем более, что, как ты утверждаешь никакого музея в симуляции не было. Зачем, в прошлый раз, при отработке возможных диверсионных действий на территории Москвы, он попёрся в баню тридцать первого декабря?!

Малыш подавляя улыбку сказал:

— Тебе этого не понять.

Они долго стояли так, продолжая пререкаться, пока двери реанимации не распахнулись и оттуда не вышла другая медсестричка, гораздо более похожая на человеческую фигуру, где-то даже более чем миловидную. Она сказала, что пациент стабилен и попросила посетителей возвращаться в палаты.

Но они продолжали стоять и торговаться.

— Если тебе надоело отыгрывать одну и ту же роль, — говорил Смок, — давай в следующий раз я буду зайчиком, а ты волком.

Малыш отвечал в том роде, что Смок дурак и так ничего и не понял. Смок попытался выдвинуть ультиматум:

— Или он, или я, — сказал Смок, но Малыш и это проигнорировал.

От усталости у обоих ныли спины и затекли ноги, но в коридоре не было ни одной скамейки, чтобы присесть. Организаторами этого пространства всё было продумано так, что люди не должны были здесь задерживаться. И тем не менее, Смок и Малыш продолжали там оставаться, пока не вызвали санитаров и их не вывели.

Почти силой.

9

— И что это за херь?! — должен будешь взорваться здесь ты, Феликс, не давая мне продолжить. Я готов к подобному недоумению. Я отвечу на него:

— Это просто иллюстрация. Наглядный пример того, о чём было так много сказано выше. Для закрепления, так сказать, пройденного материала.

— Что же это ты, учить меня вздумал? — должен озадачиться ты.

— Ну да… Разве не именно об этом ты меня так долго просишь?

— Нет, так не пойдёт. Ты давай-ка кончай с этими своими опытами. Я просил тебя научить меня, как быть писателем. А писать книги, или там… развивать эти ваши поставангардистские теории… Этого я тебя не просил.

— Как скажешь, — поднимусь с места я, — тогда урок окончен. — Если понадоблюсь, ты знаешь, как и где меня найти.

Пнув носком ботинка пустую пивную бутылку, я направлюсь к выходу. Конечно же я знаю тебя. Не тебя лично: я неплохо знаю людей. Не настолько хорошо, чтобы делать долгосрочные прогнозы, но достаточно, чтобы понимать, что ты не дашь мне вот так уйти. Как и любой другой на твоём месте.

— Я не любой другой! — возразишь мне ты.

— Конечно, — тут же соглашусь я. — Всякий человек уникален. Всякое литературное произведение строится на двух эмоциях: узнавании и удивлении. Если читатель не будет узнавать в персонаже себя или кого-то из своих знакомых, ему будет сложно отождествиться с ним.

— Зачем?!

— Зачем что?

— Зачем это делать?

— Отождествлять себя с персонажем? Не знаю, сам подумай. Просто иначе история рассыплется. А если персонаж окажется слишком предсказуем, тебе быстро станет скучно. Поэтому твой герой обязательно должен нас чем-то удивлять. Хотя бы время от времени…

— Так, я не понял… Лекция что, продолжается?!

Пока нет, Феликс. Ты ведь еще не притормозил меня. Вот я выхожу из комнаты, неплотно прикрывая за собою дверь: ненавижу, когда двери хлопают. Вот я прохожу к лестнице, медленно спускаюсь во внутренний двор. Дверь всё-таки хлопает: здесь ужасно неприятные сквозняки в холодную пору года. Северяне мечтают попасть в тёплые края, где никогда не бывает зимы. Знали бы они, как можно замёрзнуть при плюс десяти. Хорошо, что у нас теперь хотя бы помещения отапливаются: совсем не то что в Испании или в девяностые годы. Один мой родственник рассказывал, как его друг приобрёл на Пиренеях настоящую римскую виллу: не то чтобы аутентичную, так, новодел конечно, но… В общем, целые весну осень и лето он наслаждался просторами и красотами, а когда пришла зима, то обнаружил, что местный образ жизни не предполагает регулярного и качественного прогрева помещения. Он, разумеется, сразу же заказал конверторный обогреватель, но вынужден был целые четыре месяца зябнуть в полутора комнатах, вместе с женой, прислугой и приглашенными гостями. Он же постоянно приглашал к себе различных личностей, чтобы они тоже прониклись и позавидовали его размеренному деревенскому быту…

Короче: на следующую зиму он озаботился и, начхав на все порядки, обычаи и общественное мнение, устроил у себя котельную с паровым отоплением. Это влетело в кругленькую сумму, едва ли не превосходящую стоимость самого дома с приусадебным участком. Есть вещи, содержание которых обходится нам намного дороже, чем само их приобретение, — резюмировал эту историю мой родич. Так происходит не только со статусной недвижимостью, в то же самое вылетает и покупка обычного принтера, новый картридж к которому стоит столько, что начинаешь задумываться не легче ли сразу приобрести новый принтер…

Но у нас, по счастливому стечению обстоятельств, пока еще можно позволить себе проводить холодную пору года в относительном комфорте: вот только со сквозняками непонятно что делать.

Поэтому мы можем позволить себе в сию необременительную пору заниматься совершенно необязательными вещами, например: сочинять различные истории и связывать их в хитросплетения в виде больших повестей или романов. Ты спросишь:

— А как же то, что всё уже выдумано и переплетено задолго до нас?

Я отвечу, что как раз здесь и не вижу никакого противоречия. Именно в необязательности литературы, её совершенной вторичностью перед жизнью, перед памятью, перед историей, перед собственным прошлым и состоит её непреодолимое обаяние, её непобиваемое превосходство. Только конченый графоман пытается своими творениями повлиять на судьбы мира, мы же просто утешаемся тем, что хорошо проводим время в дружеском кругу…

10

У тебя никогда не было такого ощущения, Феликс: когда ты дочитываешь интересную книгу до конца, ты словно оказываешься один в доме со сквозняками, откуда только что свалили родные и близкие? Я говорю сейчас совсем не о желанном одиночестве, непреодолимое стремление к которому посещает нас иногда. Как говорил когда-то Мих-Мих Жванецкий, в одной своей ранней миниатюре: самое противоречивое желание человека заключается в том, как избежать одиночества таким образом, чтобы тебя при этом все оставили тебя в покое. Долистываешь до конца, проглатываешь текст жадно, большими кусками, не успевая переварить ни информацию, ни красоту слога, и вдруг ты оказываешься совсем один, без знакомых героев, которые за короткий срок успели стать твоими неразлучными спутниками. Примерно теми же ощущениями мучается и автор, если только он не литературный подёнщик и по-настоящему любит своих героев. Впрочем, из этого кризиса есть один верный и неоспоримый выход: начать новую книгу еще до того, как закончил старую. Но, как не все йогурты одинаково полезны, так и не всякий текст сразу же цепляет за живое.

Здесь мы вплотную притискиваемся к проблеме так называемого гипертекста. Не хочу кошмарить тебя разнообразными лотманами и соссюрами, вдоль и поперёк пропахавшие это мёртвое поле своими зубодробительными теориями: в конце концов, наша с тобой задача, Феликс, научиться сплетать истории, а не подвергать их убийственному анализу, превращая ткань живого повествования в структуру и расчленяя её на составные элементы.

Андрей Битов написал однажды, что мечтает начать одну бесконечную книгу, которую можно продолжать писать всю жизнь. Собственно, этим и занимаются наиболее удачливые из нас. Про таких ещё говорят: они сумели найти свою нишу. Насколько каждому из нас это удаётся, и насколько подобная стратегия идёт на пользу делу — вопрос дискуссионный. На мой взгляд после великого Гомера, который возможно и не был Гомером, такой фокус удалось проделать всего одному человеку, и как ни странно, это даже не Уильям Фолкнер, а Марсель Пруст. Ведь дело тут не в сюжете и не в жанре, как это могло быть показаться, а в тождестве рассказчика, которое ещё называют почерком или стилем. Понимаешь, Феликс?

— Понимаю. Ты не собираешься учить меня как стать писателем, а продолжаешь втюхивать свою мертворождённую теорию. Молоть языками все вы мастера, этого от вас никто не отнимет, а как дело доходит до предъявления миру своих книг…

Не сердись, дружище, ты совершенно прав, я сегодня перебрал с теоретической частью. Но ты же сам просил разъяснить тебе, при чем здесь Карлсон.

— Кстати, я так и не понял: а причем здесь Карлсон?!

Наберись терпения, и скоро мы с Божьей помощью дойдём и до этого персонажа. А пока…

— Знаешь, а мне надоело всё это выслушивать. Ты, кажется, собирался уходить.

Постараюсь быть краток: мне ведь совсем немного осталось. Будет потом обидно начинать всё сначала.

— Можешь не стараться. Зачем я вообще обратился к тебе с подобной просьбой: ты ведь совершенно не похож на того писателя, которым я собираюсь стать. У тебя нет ни спортивного автомобиля, ни красавиц, готовых садиться в него по первому твоему зову. А у меня есть прекрасная возможность вместо того чтобы слушать тебя отправиться в Кореиз и найти там красивое тело на эту ночь. Тело, готовое пойти со мной, хотя я пока никакой и не писатель. Нет, не так. Я — писатель, великий писатель, в отличие от некоторых неудачников. Просто кроме меня об этом пока никто не знает.

Скажи-ка Феликс, а почему это я должен всё время оправдываться, что-то доказывать таким как ты?! Конечно же, я не собираюсь этого делать. Я ухожу, а ты тоже отправляйся по своим делам. Желаю успеха. Что ты улыбаешься? Тебя что, трясёт?

— Извини бро, — спрячешь глаза ты, — мне нельзя в посёлок: если я туда направлюсь, то с большой долей вероятности напьюсь до усрачки, а именно сегодня этого делать не следует. Садись, продолжай: рассказывай про своего идиотского Карлсона и ту роль, которую он играет в этой вашей дурацкой литературе. Скажи, а сколько книг нужно прочесть культурному человеку, чтобы навсегда закрыть тему? Двести? Триста? Или может быть несколько тысяч. В последнее время меня отчего-то дико стал раздражать процесс чтения. Тратишь на него массу ценных ресурсов. То ли дело телевизор: врубишь его, и можно целый день работать с железом, или отрабатывать удары с тенью[1]…

С большой неохотой я продолжу свой рассказ: я как будто и вправду делаю тебе одолжение, хотя это и не так.

Владимир Сергеевич Березин, московский литератор написал в 2010 году постмодернистскую повесть «Птица-Карлсон». Эта книга выдержала несколько переизданий, в последующих редакциях разрослась до размера хорошего романа и даже получила, в конце концов, две версии: мужскую и женскую. Если ты читал «Хазарский словарь» Милорада Павича…

— Проехали, — обязательно перебьёшь здесь ты. Я давно заметил: восточноевропейские имена почему-то вызывают у тебя особое необъяснимое раздражение, которое сравнимо разве что с упоминанием Хулио Кортасара.

…в женской и мужской версии «Карлсона» рассказы расположены в различном порядке. Так, по крайней мере, пишут. Сам я это издание в руках не держал: я вообще не видел бумажной книги. Автор регулярно публикует отдельные рассказы в сети, там и ознакомился. Да, роман не имеет сквозного сюжета. Каждая глава пересказывает какое-нибудь знаковое произведение мировой литературы, а еще там обязательно должен присутствовать Карлсон, как один из центральных персонажей. Который либо убивает старуху-процентщицу, либо отправляется с золотоискателями на Аляску, либо вообще оказывается датским принцем и законным претендентом на престол.

— Понятно. Ты оттуда, значит, рассказ стибрил…

Нет, Феликс, здесь ты ошибаешься. Рассказ я сочинил сам, причём на ходу, предварительно не записывая, исключительно с целью показать тебе, как может работать литература, поверх той наносной хрени, которую понапридумывали разные люди, которые эти темы эксплуатируют. Сейчас я говорю о бесчисленных филологах, культурологах, лингвистах, семиотиках, структуралистах, герменевтиках, постструктуралистах, теоретиках, деконструкторах и просто об искушенных и въедливых читателях, которым вся эта фигня интереснее, чем просто хорошая книга. Хорошая книга, которая захватывает благодарного читателя с первого предложения, поверх всех условностей, поверх различия сюжета и фабулы, поверх жанра, поверх литературных приёмов и двусмысленных контекстов, поверх языковой нормы, поверх гипертекстуальности, — вопреки, а не благодаря всему вышеперечисленному заставляет тебя забыть о собственном существовании и с головой окунуться в этот мир, забыв обо всех его условностях, которые необходимо соблюдать исключительно для того, чтобы они тебе не мешали.

Набоков называл искусство божественной игрой… Чаще всего, мы понимаем как сделана та или иная вещь, но не можем повторить. Хорошее произведение похоже на живой организм, в который никто кроме виновника мироздания не способен вдохнуть жизнь. Тем не менее, для того чтобы вещь могла быть одухотворена, необходимо соблюдение бесконечного ряда условий, требующее овладением неограниченного набора приёмов. Но чтобы эти приёмы работали, каждый из них следует довести до совершенства, иногда неотличимого от автоматизма. Это как отрабатывать удар и одновременно искусство уклоняться от удара. Это понятно, Феликс?

Если бы ты понимал, до какой степени всё на самом деле непонятно.

[1] У Ники превратное представление о людях, которые в отличие от него не являются дрыщами: он пытается показать меня эдаким обидчивым бруталом и эрудированным дикарём. Раньше я обижался, но потом понял, что обидка реально выглядит со стороны несколько брутально и дико — ФР.

11

Когда ему сказали, что теперь, с понедельника он будет Чебурашкой, это не вызвало даже лёгкого приступа негодования. Он устал удивляться или негодовать, любые новости провоцировали теперь только лёгкую тошноту, не переходящую в рвотные позывы. Не более того.

Он только спросил:

— Значит Карлсон теперь совсем того?

— В каком смысле? — напрягся техник.

— Поехал кукухой. Ну, отправился во Внутреннюю Монголию. Обрёл альтернативную форму сознания, как теперь говорят политкорректно воспитанные люди.

— Говорили… — осклабился Макс (или это был Дэн, баламут их там разбери) — теперь это ненадолго вышло из моды: впереди крутой консервативный поворот, обманчивый лёд, но не время расслабляться.

В последнее время техники любили цитировать всеми забытые тексты советской эстрады, что вызывало у некоторых нешуточную паранойю: никто не желал целиком и полностью доверять свои настройки машине, по старинке предпочитая работать в ручном режиме.

Но экс-Малыш, или теперь обновлённый Чебурашка, разучился бояться. Полная апатия овладела не только его сердцем, но также и прочими частями тела, куда этот пламенный мотор качал по венам эквивалент жизненной силы.

— У меня теперь будет новая тушка? — спросил он, не желая показаться неучтивым и получить низкие баллы социального рейтинга.

Он полулежал на агрегате, внешне напоминающем зубоврачебное кресло, а техник фиксировал его конечности ремнями и колдовал, подключая свои многочисленные электроды.

— Это вряд ли, — буркнул техник благодушно, — нам опять урезали финансирование. Теперь они делают ставку не на антропоморфные прототипы, а скорее на дроны. Вам еще повезло, что Карлсон умеет летать.

— Карлсон? — неуклюже попытался скорчить светскую мину Малыш: довольно трудно выглядеть непринуждённо, когда ты как ёж утыкан проводками. — Ты же сказал, что его списали.

— Никого не списывают, — возразил техник, — ты превратно понял. У тебя отвратительная склонность интерпретировать всё как тебе удобно. Наверное, в когнитивном блоке проблемы, но я туда не полезу, не ссы. Отсюда, чувак, один выход: вперёд ногами.

— На склад списанного оборудования, учитывая тот факт, что технически мы бессмертны. А знаешь, дело не в когнитивном блоке. Меня несколько раз тестировали опытные гейммастера: пришли к выводу, что это человеческое.

— Человеческое не давало бы о себе знать на автопилоте, — возразил техник.

— А мы сейчас на автопилоте? — спросил клиент.

— ХаЗэ. В смысле: хороший запрос. Это не важно, потому что перед тем как начать новое легендирование, я обязан полностью отрубить тебя от исходника.

— Мне опять искалечат память?

— Чувак, мы не лезем к тебе в голову. Никогда. Мы работаем исключительно с железом и софтом: подгружаем/убираем актуальные базы данных.

— Так что же с Карлсоном? — спросил клиент.

— Быть ему Геной. Только не крокодилом: нам, как я уже сказал катастрофически урезали финансирование. Работать в таких условиях, скажу тебе, равносильно непрерывному творческому процессу. А для меня это гемор. Я хочу залить данные по протоколу, чтобы спокойно уйти с работы вовремя, а потом отвисать с друзьями и кружкой пива перед большой плазмой, по которой показывают футбол. Или с красивой тяночкой.

— У тебя есть девушка? — клиент чувствовал, что засыпает, зеркальный потолок плыл у него перед глазами, помещение обретало вид каюты второго класса на вынырнувшем из пучины «Титанике»… Значит, мы продолжаем работать с Карлсоном…

— Третий-то слился. Написал заяву, чтобы его перевели в другое подразделение: по его показаниям выходит, что вы деморализованы и индоктринированы вирусной пропагандой вероятных противников…

— Смоки?! — не удивился почему-то Малыш, хотя как раз тут было чему удивляться. Нельзя быть уверенным ни в чем: в любой момент небо может расколоться и рухнуть на твою голову, но твой напарник даже в кромешном аду будет прикрывать тебе спину, как делал это на протяжении всего каскада совместных миссий, которым Малыш не знал числа.

Макс (или Дэн) ответил что-то, но клиент уже не слышал слов. Новая легенда начинала загружаться, заполняя лакуны в его существовании.

12

Роман Березина «Птица Карлсон» совсем о другом. В нём единство гипертекста достигается посредством единства героя. У нас же единство героя сохраняется исключительно по той причине, что мы на веру приняли гипотезу о единстве гипертекста. Чувствуешь разницу, Малыш?

13

Память о войне не исчезла. Её даже не сумели вытеснить на периферию: слишком тяжелые воспоминания, чтобы с ними можно было работать, завязанные на алгоритм целостности восприятия. Всё осталось на месте. Просто война продолжалась теперь где-то не здесь, а он оставался Чебурашкой.

Отныне они с Геной работали на мир. Но ведь мир — это просто одна из многочисленных фаз бесконечной тотальной войны: всех против всех и, не в последнюю очередь против самого себя. Эдакая квинтэссенция четырёх сюжетов по Борхесу. Если ты не помнишь, Малыш: квинтэссенция переводится с латыни как пятый элемент или пятая стихия, и восходит в этих своих значениях к Аристотелю. Что совершенно не важно, поскольку понятие давно и полубесповоротно утратило свой верных смысл и означает теперь нечто вроде: субстрат всего.

Мы путешествовали по городам, как когда-то Гумберт с Долорес, с той лишь разницей, что наша крепкая мужская дружба не предполагала никаких фривольных контекстов. Я — старый солдат давно забытой войны, герой не помню какого романа, левиафан чести и долга, отправленный бессрочную отставку за честную бескомпромиссность, а Чебурашка… по легенде он прибыл в нашу страну в ящике с апельсинами, обладал фотографической памятью и невероятными когнитивными способностями, но так и не сумел найти себе достойное место в жизни. Моей пенсии хватало на то, чтобы мы могли не просто прокормиться, но еще и путешествовать, поскольку две столь странные личности не могли долго существовать на одном месте, не привлекая внимания предосуждающей публики. Сперва мы просто селились в гостиницах или на частных квартирах, оставаясь в одной локации от двух недель, до пары месяцев, а когда у нашего комического дуэта начинали появляться первые поклонники, покупали два билета на поезд в любой конец, и на следующий день высаживались на вокзале какого-нибудь другого населённого пункта. Промзоны и полосы отчуждения делают посёлки и небольшие города удивительно похожими друг на друга… Здесь возникает соблазн уйти на несколько страниц в пространное лирическое отступление, с описанием непритязательных ебеней и рассуждениями о судьбах родины, но мы не станем этого делать.

14

Разумеется, мне не нужно было вспоминать всё. Техник Дэн (или это был Макс) сохранил мою память в первозданной непрерывности, проявив инициативу на собственный страх и риск: он совершенно справедливо пришел к выводу, что у двух настолько травмированных субъектов, как инвалид с жестким посттравматическим синдромом, и мальчик-карлик неопределённого возраста с особенностями интеллекта, не будет никаких шансов самостоятельно выжить, не потерявшись в сложностях современного мира, и в то же время без остатка растворившись в социуме. Именно такова была возложенная на нас новая миссия: как можно дольше просуществовать в полевых условиях, не прибегая к поддержке кураторов. Нам оставили одного, который должен был отслеживать наши действия через определённые отрезки времени, но однажды, серьёзно психанув после очередной такой проверки, я пальцами расковырял себе голову и вытащил маячок, по которому отслеживалось наше местоположение. Образовавшуюся в области виска дыру пришлось наскоро залепить малярной лентой, которая благодаря эффекту Чернова вполне себе сошла за лейкопластырь. Рана саднила и заживала достаточно долго: а кто сказал, что на чебурашках всё должно заживать как на собаке или любой другой бессловесной твари? Прежде чем припарку без риска для здоровья удалось снять, я не раз пожалел о своём импульсивном действии, которое не несло в себе ни малейшего практического смысла и было продиктовано беспримесными эмоциями. Я отчётливо понимал: если им понадобится зачем-то определить наше местоположение, на это вообще не уйдёт времени. Тем не менее, моя уловка совершенно неожиданно сработала: очевидно наш ментор счёл неразумным докладывать о происшедшем инциденте начальству и нас надолго оставили в покое. Это позволяло забить на всяческие протоколы и достаточное количество времени уделять себе любимым[1].

В первую очередь мы обзавелись допотопным отечественным минивэном, в народном просторечии именуемым «бобик». Гена протестовал: жизнь в перманентных боевых условиях научила его бережливости. Я настоял на своём, указав на тот бесспорно справедливый факт, что путешествуя автостопом или по железной дороге мы остаёмся в поле зрения множества соглядатаев, невольно вовлечённых в нашу историю. Старик со скрипом откупорил кубышку и извлёк оттуда необходимую сумму. Глядя в его жёлтые, грустные, совершенно рептилоидные глаза я испытал тогда редкий приступ сердечной благодарности: я не бесчувственный кусок меха, но обладая запредельно высокими показателями интеллекта, трудно инстинктивно не прятать слишком глубоко свои подлинные чувства, оставаясь для посторонних глаз милой незамысловатой игрушкой.

Покупка колымаги открывала совершенно новые возможности в построении маршрута. Теперь наш путь всё чаще устремлялся в ту исконную глубь, куда пока еще не успевали проложить рельсы, и даже туда куда даже не собирались их пролагать. Вы даже представить себе не можете, насколько печальна и пространна наша родина, до какой степени она необжита. Только не вздумайте упрекать меня в недостатке патриотизма: таких истовых патриотов, как мы с зелёным, вам еще днём с огнём надо поискать. Сами вы с треском провалитесь, если некто из вышестоящих вздумает устроить вам подобную проверку: вряд ли вы вообще сумели бы сохранить остатки веры в людей, если бы побывали там, где довелось нам оказаться. К тому же, говоря о несчастной родине, я всё еще по старой привычке не делю её на наших и ваших, включая в это понятие территории по предательству и недоразумению оказавшиеся когда-то ближним зарубежьем. Существует распространённое заблуждение: это только у нас всё не так, да еще, может быть, у туркменов или белорусов. А выкусите-ка: по сравнению с той неприглядностью и бардаком, которые творятся на периферии, все наши глупости и мелкие преступления против человечности кажутся едва ли не отрыжкой бремени белого цивилизованного человека. И, указывая вам на это, я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что до конца не изжил в себе издержки имперского сознания. В этих издержках, прекрасные мои господа, нет ничего дурного, пока они остаются именно издержками. Но надо ли вам рассказывать, какие вопиющие примеры неизживаемого имперского сознания видел я у наших недавних братьев, превратившихся незаметно в самых лютых и бескомпромиссно непримиримых супостатов.

Движок нашей «Антилопы» был снят с почти новенького лендровера, так что, не заморачиваясь особо насчёт выхлопов и экологии, мы имели полное право нестись на леденящей скорости по не самым хорошим дорогам и открыто наслаждаться жизнью. Мы и наслаждались ею, пока были свободны, как герои иностранного фильма «Вальсирующие», с одной только разницей: с нами не было женщин. Забегая далеко вперёд скажу: когда рядом с нами появится одна из этих прекрасных вдохновляющих на свершения гарпий, ей не понадобится слишком много усилий, чтобы разрушить нашу маленькую идиллию. Ведь настоящее счастье так хрупко и мимолётно. Но это произойдёт не завтра, и даже не через месяц, а пока… Постой паровоз, не стучите колёса, в смысле: лети, мой поезд, лети! С той разницей, что ты не поезд, а транспортное средство с прекрасным двигателем внутреннего сгорания.

Куда несёшься ты, дай ответ?! Не даёт ответа.

[1] Как знать, может именно в этом и состоял коварный план сотрудников «…минуса», ведь эти люди реально обладают изощрённой дьявольской хитростью… — ФР.

15

В городе Арбатове к нам пристали двое граждан, по-видимому, давно и столь же беспорядочно скитавшихся по нашим просторам. Один из них рыжий, с безобразно вытарчивающим из миниатюрного рта клыком и неочевидным бельмом на глазу, вид имел совершенно разбойничий. Второй был одет в длинный дорогой плащ, хороший костюм, пошитый очевидно на заказ по фигуре: в общем, производил полное впечатление приличного человека из тех людей, что давно и бесследно сгинули, или же покинули родные пространства в призрачных поисках лучшей доли. Русский, больше напоминающий иностранца, чем любой иностранец, но неизменно свой: вызывающий при встрече с ним тот неповторимый трепет, от которого начинаешь смотреть на равного снизу вверх, и не в силах унять внезапную предательскую дрожь в поджилках. Безусловный хозяин положения, и вообще: просто хозяин. Во мне мало того лакейского низкопоклонничества, в котором нас, добрых русских людей обвиняют все, кому ни попадя. И, тем не менее, Командор обладал магнетизмом, почти мгновенно порабощавшим мою податливую волю. Гена, как это ни парадоксально, оказался куда более устойчив к подобной харизме: возможно здесь сказывался его боевой опыт.

Встреча произошла так: задержавшись в городе, который, как оказалось впоследствии был неким знаковым местом для лиц, чья деятельность не входила в серьёзные столкновения с уголовным кодексом, но тем не менее протекала в серой зоне между не запрещенным открыто, но вызывающим опасения со стороны твёрдой морали. Я чувствовал себя здесь как рыба подо льдом, но мой бедный товарищ отчего-то впал в беспокойство, ощущая неясные упрёки со стороны совести: святой человек, никогда не обидевший и комара, он склонен был примерять на себя слишком строгие этические императивы.

— Понимаешь, Чебурашка, — говорил он мне в сумерки по вечерам, пока мы лежали на заправленных койках в районной гостинице и пялились в потолок, — человек должен трудиться…

Я пытался возражать ему в том роде, что он давно погасил все свои долги перед родиной, обществом, социумом и кем-либо еще, но мои слова тонули в вязкой непроходимой пустоте. Мой бедный друг принадлежал к тому весьма распространённому до недавнего времени типу людей, которые если что уж взбрело в голову, то слышат только себя, а скорее и самих себя не слышат, потому что рефрен глушит всё. Однажды утром, в начале десятого: мы могли позволить себе вставать и ложиться поздно, Гена встал, застелил кровать и заявил, что будет бомбить. Признаться, я сильно отвык от подобного сленга, поэтому его слова сперва напрягли меня: мне почудилось, что мой товарищ связался с некоей преступной группировкой. Первой моей реакцией было дождаться, пока он отправится по своим опасным делам, а потом живенько валить из города на первом доступном транспортном средстве. Опаньки! вот тут-то мы и сталкиваемся с первыми трудностями: мимо Арбатова не ходят поезда. Правда, наверняка, должен быть какой-то междугородный автобус, вся беда в том, что расписания я не знаю, да и понятия не имею у кого узнать. И потом: мы ведь в ответе за тех, кого приручили, как бы мне еще со школьной скамьи не набила оскомину эта максима. Автономных средств к существованию у меня, оказывается, тоже не было: я это понял только сейчас, поскольку в отличие от Гены никогда не заморачивался. Короче, наша необязательная и небезусловная на первый взгляд связь оказывалась куда более прочной, чем это можно предположить. Если что: я не был бесстыжим прихлебателем и паразитом, поскольку мой добрый друг действительно и остро нуждался в уходе и постоянной помощи стороннего компаньона. Поэтому, стиснув зубы, я попытался отговорить Гену от опрометчивого решения, не имея на руках никаких весомых аргументов кроме, разве что, спорного утверждения, что ни одно преступление в конце концов не оправдывает самоё себя. Я был готов встретить яростный отпор или наткнуться на ледяную стену непробиваемого непонимания, но к удивлению своему, последовал взрыв дружественного хохота. Оказалось, что «бомбила» на языке улиц означает человека, занимающегося частным извозом. Мне стало стыдно: я ведь был знаком с этим выражением, просто оно напрочь вылетело из моей огромной головы, в которой обычно задерживается гигантское количество полезной, спорной, а иногда откровенно бессмысленной информации…

В общем, после того как всё счастливо разъяснилось, Гена отправился на работу, а я вынужден был бесцельно слоняться по городу, в десятый раз осматривая его немногочисленные достопримечательности и пытаясь понять, какой общественно-значимый поступок могу совершить, чтобы порадовать моего бедного товарища. К сожалению, мы так и не избавились от навязанного коммунистами диктата ложного общественного долга, которые лучшие из нас интуитивно путают с совестью. Здесь я не являюсь исключением.

Однако же, в отличие от большинства бывших советских людей я умею не только унывать по поводу безвозвратно прекрасного упущенного будущего, но и, хотя бы мало-мальски, радоваться настоящему. Пусть любой вполне здравомыслящий человек спросит: а чему можно тут радоваться? — и будет абсолютно прав. Я только пожму в ответ плечами. Бывает всё настолько хорошо, что невозможно понять в чём тут дело. Это чувствовали первые послевоенные поколения, потом это куда-то ушло. То есть, понятно куда, но давайте не будем на этом фиксироваться.

Я шел в тот день по центральной улице Арбатова: в этом населённом пункте это, наверное, единственная прямая и заасфальтированная улица, дальше начинаются беспорядочные дворы и извилистые переулки. Я доел эскимо и купил на выделенную мне моим компаньоном мелочь петушка на палочке у какой-то замшелой трехсотлетней старухи, которая видела, должно быть не только Ленина, но еще Наполеона. И вообще, многого повидала на своём некоротком веку, и могла бы много чего интересного говорить, если бы обладала способностью связной речи и умением выстраивать нарратив. Меня распирало изнутри ощущение благодарности и невозможной полноты, хотя любой нормальный человек заметил бы, что впереди нас с Геной не ожидает ничего хорошего. Впереди действительно не маячило ничего обнадёживающего. Еще пару лет мы вот так проколесим по стране, а потом начнутся непременные проблемы со здоровьем, которые потребуют более размеренного образа жизни и прикрепления к районной поликлинике. Я не хочу сказать, что страховая медицина бесполезна, потому что умею не зацикливаться на грустном.

Наша «Антилопа» стояла в ложбине, на городской площади: в обе стороны от неё улица достаточно круто шла вверх. Гена загорал рядом, прислонившись к машине спиной он, зажмурившись, ловил косые лучи предвечернего солнца и дремал, наслаждаясь покоем. Редкие прохожие проявляли сдержанный интерес, но желающих прокатиться на автомобиле не находилось. Я проходил мимо уже в третий или четвёртый раз, но не заметил никаких изменений, кроме того, что солнышко начинало прятаться за крышей двухэтажного здания городской администрации. Поднявшись на два квартала и завернув за угол, потому что мне вдруг стало крайне неуютно от осознания, что я нахожусь у всего света на виду, я был атакован стайкой местных гусей. Их вожак попытался покуситься на мой петушок: разумеется, он получил с моей стороны достойный отпор, хотя во мне малость и не хватало росту. Если вы не успели догадаться, я принадлежу к сообществу очень маленьких людей: в старые времена такие как я могли рассчитывать разве что на сопряженную с рисками профессию форточника, да разве еще на ангажемент в варьете в качестве альтернативы. Мне кажется, общество не сильно изменилось с тех пор, хотя по понятным причинам подобные профессии теперь остаются невостребованными. Ничего нового на замену нам, тем не менее, предложено не было, хоть и грех жаловаться с моей стороны. Моя судьба, как это ни странно, сложилась лучше, чем судьбы девяносто девяти людей из ста с ограниченными возможностями. Я немного умею кодировать, а еще обладаю довольно прекрасно поставленным голосом. К тому же, если задуматься на минуту, в отличие от остальных карликов меня вообще сложно назвать человеком. Да и лилипутом можно назвать с большой натяжкой: мой недостаток роста связан не с особенностями организма, а с прихотью архитектора, пожелавшего проверить, как оригинал человека средней комплекции сможет взаимодействовать с очень компактным прототипом. Отсюда необходимость постоянно играть странные социальные роли: то циркового уродца, то неведому зверушку, а то и вообще ребёнка…

Короче, потерпев закономерное фиаско в нападении и обороне, я был вынужден спасаться бегством: благо путь назад к «Антилопе» лежал под гору, так что достаточно легко было переставлять ногами, сохраняя дыхалку, — спасибо нашему безумному архитектору, добивавшемуся полной реалистичности физических ощущений. Гене в этом смысле повезло немного больше: он хотя бы летать умеет. Хотя, положа руку на сердце, вряд ли он помнит о том, что обладает этим полезным даром: скорее ему иногда кажется, что он огромная рептилия, пережившая гибель ископаемых ящеров. Я читал в одной книге, на вскидку сразу не вспомню оккультной или же научно-популярной, что наш рептильный мозг сохраняет способность хранить события коллективной памяти: не отсюда ли непрекращающиеся легенды о метемпсихозе. Хотя, кто бы говорил: если посмотреть непредвзято, мы с Геной проживаем на двоих не первую пару жизней. И что, в конце концов, бывшие простые смертные могут знать о масштабе эксперимента? Вполне возможно, что он продолжается не одну сотню лет и охватывает… Расстояние между мной и гусями стремительно сокращалось, а помощи ждать было неоткуда. Я понимал, что если прототип пострадает, перед нами встанут серьёзные проблемы. Будь я реальным ушастым зверьком, ничего не стоило бы найти подходящего коновала, который бы меня подлатал, а здесь начнутся расспросы: неизбежно нежелательное пристальное внимание непосвященных. Очередная миссия под угрозой провала, и снова по моей вине… Хотя в прошлый раз это Гена: он зачем-то попёрся в музей, разговаривать с театральной труппой, изображавшей компанию дружных призраков. Если честно, мне кажется там были наши: слишком гладко всё произошло. Предводитель гусиной кодлы уже полубуквально щипал меня за пятки, когда дорогу мне преградил внезапно и ниоткуда взявшийся горбатый детина внушительных габаритов, как выше было не к ночи помянуто: рыжий, взъерошенный с желтым клыком и предательским бельмом на правом глазу. Именно при нашем первом полустолкновении бельмо проявилось вполне отчётливо. Обычно оно то исчезало, то внезапно проступало, когда за бесстыжую рожу Шуры выразительно падал свет. Я едва не врезался в эту примечательную тушу: то есть, столкновение было неминуемо, если бы он не расставил широко ноги, так что я сумел проскочить сквозь него, прежде чем он дал на пироги гусям. Остаток пути слился в моей памяти в одно вязкое и совершенно невразумительное воспоминание. Прошло некоторое время, прежде чем, весь взмокший и взъерошенный, не открывая задней двери «Антилопы», я перевалился на сидение во весь акустический диапазон голося:

— Гена! Заводи мотор и быр-ренько валим: это нехорошее место, проклятый город!! Здесь нельзя оставаться!!!

Как ни странно, мой друг, обычно столь неторопливый и рассудительный, не заставил себя упрашивать. Мы буквально рванули с места, и только через пару кварталов, когда наша «Антилопа» сбавила скорость, чтобы подобрать моего неожиданного заступника, я вдруг осознал, что мы больше не одни.

Пока я прохлаждался в поисках приключений на задницу, Гена нашел пассажиров. Или, вернее сказать, это они нашли нас…

16

Теперь ты понимаешь, Феликс, в какую странную бабочку превратилась гусеница, называвшаяся когда-то литературой? Судя по выражению физиономии, по-прежнему нет.

17

Уфф! Достал он меня своим самодовольным тоном и своими никому не интересными историями.

— Не понимаю! — немного экспрессивно начинаю я. И не желаю понимать. Ты, Никита, конечно, маститый писатель, но…

Он усмехается: ему очевидно льстит титулование «маститый». Он пытается скрыть это, но всё равно всё написано на его ехидной роже, напоминающей популярный таблоид… Кажется так называют те издания, по публикациям которых социологи изучают общественное мнение? А, не важно: главное вы ведь меня поняли?!

— …но видишь ли, Никуша, — продолжаю я, стараясь как можно скорее закруглить, потому что наш разговор и так уже напоминает бесконечную сказку про белого бычка: без начала, без конца, без содержания, — по-моему, Ника, — говорю я, — вы занимаетесь тем, что пытаетесь без мыла изнасиловать читателя. Что в конечном итоге сказывается на вашей репутации и ваших рейтингах. Будь проще, предложи нам историю без всей этой заумной некрофилической мути. И люди к тебе сами потянутся.

— Так, — говорит он: он садится в кресло, предварительно убедившись, что туда не набросано мусора, — так-так, — повторяет Никита, — кажется ты начинаешь въезжать. А мне уже казалось, что это безнадёжно.

— Что значит безнадёжно? — вырывается у меня. Он сидит напротив, развалившись, как барин. Он внимательно отслеживает мои реакции.

— Ничего личного, Феля. Просто ты прав на все сто: литература очень далеко ушла от запросов простого народа. Да, если немного призадуматься, так было всегда. В девятнадцатом веке всеобщая грамотность не была трендом.

— А Высоцкий?! — возражаю я, — а Пушкин, в конце-то концов!

— Во-первых: это поэты. А во-вторых, любое исключение только подтверждает правило. А твой любимый Владимир Семёнович вовсе не так прост, как это может показаться на неискушенный взгляд. Впрочем, дело даже не в том, для кого ты пишешь: для литературных критиков или же для массового читателя. Как показал век двадцатый, ты можешь быть даже графоманом, если у тебя есть что вовремя предъявить публике… Мой преподаватель, между прочим, приводил в качестве примера не кого-нибудь, а самого Джойса. Ты же читал Джойса?!

Он хитро щурится: считает, видно, что вопрос с подвохом.

— Помню как читал. В журнале «Иностранная литература», при этом много матерился. Классическая история: мыши плакали, кололись, но продолжали жрать кактус.

Никита научил меня одной действительно полезной вещи: в любой ситуации, когда собеседник пытается развести тебя на эмоции, делай непроницаемое табло и хлопай глазами. Называется покерфейс, и это реально работает. В смысле: реально бесит оппонента, который пытается выбесить тебя. Проиграл тот, кто показал свои чувства, а не тот, кому заехали по морде. Хотя блок я на всякий случай бы ставил: интеллигентные люди реагируют чрезвычайно импульсивно.

Если бы покойный Костя Ларский знал этот простой лайфхак, возможно сохранил бы душевные ресурсы и не выбросился бы в форточку: так во всяком случае предполагаю.

— В общем, ты не хочешь научить меня, — как быть писателем, — сказал я, крепко пожимая ему руку. — Ну что же, спасибо за напрасно потраченное время.

Никита молодчина: не дал слабину, а вежливо поднялся и в очередной раз направился к выходу. Вспомнил собственные уроки: хотя, если попристальнее приглядеться, правая половина нижней части лица подрагивала.

— Мне и правда пора, — кивнул он на пороге, — всегда приятно с тобой пообщаться. Особенно в это время года, когда поговорить вообще не с кем.

Он гонит: у него всегда находятся слушатели. Это я предпочитаю уединение, иначе мой дом давно превратился бы в пристанище местных алкашей и нариков. Вот кто умеет рассказывать действительно удивительные истории, от которых кровь стынет в жилах!

— Ты всё же попробуй написать пару страниц, — говорит мой гость, перед тем как закрыть за собой дверь. — Понимаю, это трудно. Слова копошатся в голове в полной неразберихе. Нет хорошей истории для того, чтобы начать. Но ты начни. Хотя бы попытайся зафиксировать этот наш разговор.

Ушел. Я весь в недоумении: а что это сейчас было?! Ну, сначала даю выход чувствам: луплю по стене, так что соседи в лёгком офиге. Но: они знают мою покладистую и сговорчивую натуру. Понимают: если не трогать, скоро выдохнусь. Выдыхаюсь. Сажусь за стол, смахнув на пол весь хлам, накопившийся с последнего раза, как здесь ночевала женщина. Достаю тетрадку, начинаю писать.

…

…дописал до этого места. Если честно, то в два приёма. Перечитал. Пребываю в полном недоумении: что с этим делать? Из песни слов не выкинуть, даже если у неё нет ни конца, ни начала. Зато есть эпиграф. Даже два. Второй выискал специально в пику Нике, чтобы он не тыкал мне своим Джойсом.

Очевидно, надо продолжать. Просто потому, что обидно: такая большая работа и коту под хвост. А причём здесь кот, если в поговорке изначально был пёс? Кажется, начинаю понимать: метод Никиты реально работает. Ему удалось в рекордно короткие сроки сделать из меня писателя. Только ничего вокруг не изменилось. По-прежнему сижу неприкаянный в этой дыре. И кому, ва-абще-та, может быть нужна такая вот «литературка»?!

18

У Командора была своя сокровенная цель: я понял это сразу, но мне понадобилось несколько месяцев на то, чтобы раскрыть глаза моему бедному другу. Гена упрямо продолжал верить в счастливые совпадения, он видимо считал, что ниспосланная встреча была щедрым подарком судьбы, или цыганского бога дороги, или Николая Угодника, или же за ней стояли куда более могущественные стихийные силы, чьё действие вряд ли можно объяснить рационально. С последним я отчасти готов был согласиться, с той оговоркой, что совершенно не считал стечение обстоятельств счастливым. Да, мне как и другим членам нового экипажа «Антилопы» нравился Командор: было в его манере общения нечто подкупающее. Даже если ты втайне догадывался, что становишься очередной жертвой многоходовой манипуляции этого персонажа, ты всё равно с радостью продолжал делать ему те бесконечные маленькие одолжения, о которых он постоянно просил. Вернее даже так: он не просил ни о чём и никогда, потому что обладал неограниченным ресурсом власти над окружающими. Тем не менее, он никогда не опускался до отдания очевидных приказов: просто давал понять, чего ждёт от тебя общественность, а ты сам бросался всё выполнять, как оголтелый, стараясь как-то соответствовать этим заведомо неосуществимым ожиданиям…

Мы продолжали колесить по стране, избегая заезжать в столицы, но по касательной задевая их настолько часто, что это напоминало полёт отчаянного шмеля над цветком. О том, чтобы держаться подальше от крупных транспортных коммуникаций больше не шла речь.

— Единственный способ потеряться в этом удивительном и беспокойном новом мире, Адам, — говорил Командор Гене во время очередного привала в фешенебельной квартире на окраине Смоленска, — единственный способ спрятаться или спрятать какую-то весьма важную вещь: это постоянно держаться на виду. А артефакт, соответственно держать при себе. Я уверен, что оно именно так и поступает. Оно ведь тоже, по тем же самым причинам, что и мы не желает, чтобы его нашли слишком быстро. Чем дольше его будут искать, тем легче ему будет потом торговаться, выдвигая самые невероятные условия, на которые, казалось бы, не может пойти ни одна договороспособная сторона.

Речь шла о человеке, позаимствовавшем у Командора некий весьма функциональный предмет, обладающий неизмеримой в экономических эквивалентах ценностью. Позднее мне удалось выяснить, что субъект этот каким-то образом связан с «…минусом» и картинка тотчас стала складывается.

— Они используют нас с тобой в качестве наживки, Гена, — поделился я своими опасениями с другом. Дело происходило в Подмосковном Троицке, на исходе четвёртого месяца нашего анабазиса.

Мой друг нахмурился и попросил, чтобы я наконец перестал строить разнообразные теории заговора. С тех пор, как нас стало четверо, он сильно изменился и всё больше походил на прежнего Карлсона, всё меньше напоминая при этом милого старого солдата, уволенного в запас из-за увечий, несовместимых с несением службы. Он помолодел, выпрямился и стал даже заглядываться на женщин, когда их фигуристые силуэты проплывали мимо нас по тротуару. Меня тревожила такая тенденция, поскольку я помнил неприятную правду: там, ниже пояса у моего товарища ничего не оставалось: архитекторы в довершении художественной полноты картины пожелали сделать его не только моральным, но и совершенно реальным скопцом. Когда мы работали со Смоком, это немало тревожило Карлсона, причиняя и нам ощутимые неудобства. Мой друг не был из тех податливых типов, готовых принимать любую форму, дабы вписаться в общество и принять самих себя. Он постоянно пытался доказать всему свету, что продолжает представлять из себя нечто…

Мне кажется, Командор понимал это и нарочно пытался спровоцировать его на подобные импульсивные действия.

— Почему вы не женитесь, Адам? — спросил он его однажды вечером, после дружеской посиделки на которую были приглашены прекрасные жрицы противоположного пола. — Вы вполне видный мужчина и совсем еще хоть куда, Адам. Любая Ева по первому же верно истолкованному намёку готова была бы составить ваше счастье.

Характерная особенность общения с Командором: он никогда не использовал прозвища, но всему давал новые имена. Так Гена превратился в нового Адама, а Шура до встречи со своим патроном, я сильно подозреваю, тоже никогда не был ни Сашей, ни Саней, ни даже Александром Македонским, пусть некоторое неочевидное сходство с историческим персонажем и начинало просматриваться, когда ты вглядывался в бездну слишком продолжительно. Было новое имя и у меня, но так как из-за инцидента с гусями к нему тотчас же прилипла оскорбительная коннотация, не хочу упоминать его здесь. Я бы вообще предпочёл забыть этот унизительный отрезок времени, но так как память — моё благословение и проклятие, то не особенно надеюсь на такую милость со стороны Макса (или Дэна). Впрочем, с последней нашей встречи очень много воды утекло, так что вполне возможно эту сладкую парочку заменили на совершенно других айтишников.

— Вам обязательно надо жениться, Адам, — повторил Командор и мягко сжал Гене плечо.

— Я не могу… — потупил печальные глаза тот… Я болен.

— Что за глупости, Розенблюм. Вы еще крепкий старик, даже если иногда кажется, что изнутри вас сыплются опилки…

Единственное, что делает мою память небезупречной — ложные воспоминания. Когда он сказал это, мне сразу вспомнилось, как в одной из миссий мы были Винни-Пухом и Пятачком. Но этого не могло быть: ведь мы с Карлсоном работаем не так давно. Раньше моим напарником был бандит Смоки. Он реально бандит: в девяностые участвовал в одной из ОПГ… Меня поставили с ним в связку исключительно ради его возможной реабилитации: вы там совсем поофигели на своём верху. Думаете, такое лечится?!

Нет, между мной и Бандитом роли всегда были распределены следующим образом: я убегаю, а он пытается меня поймать. В случае, если это ему удаётся (как правило я хорошо бегал), то для меня ожидает новый цикл разнообразных, но не слишком мучительных унижений. Потом всё повторяется сначала. К тому же, главной характерной чертой каждой миссии было то, что в какой-то момент, забыв о непримиримых разногласиях мы должны были выйти на этап совместных действий, ради решения общих задач. Романтические отношения между нами в принципе были исключены, поскольку, в отличие от Пятачка, я никогда не был свинкой, то бишь женщиной. Или был!? О непознаваемая, непостоянная, постоянно меняющая облик постижимого мира и в то же время до конца стабильная сингулярность! О, опыт: сын ошибок трудных; о, гений: парадоксов друг; о, случай: бог-изобретатель. Не взаправдашний Бог, поскольку как доказали нам Анатолий Вассерман, Ричард Доккинз и Карл Мяаэ: настоящего Бога нет. Простите меня за то, что я постоянно упираю на очевидные факты. В отличие от остальных участников Великого Эксперимента, я просто достаточно поверхностно знаю матчасть. И мне совершенно не заходит, когда я понимаю, что некие личности, которые знают её ненамного глубже, могут запросто зайти в мои настройки, порыться там и всё изменить!!! Например, мальчика на девочку, или наоборот. Я не хочу этого, слышите?! Хотя кому я вопию: чем большую эмоциональную вовлечённость мы демонстрируем, тем сильнее они идут вопреки нашей воле, гнусные импотентные гномы.

— Успехи медицины огромны, — вкрадчиво говорил Командор Гене, — миллионам уже возвращено зрение, десятки миллионов вновь обрели слух. Нет такой проблемы, с которой гипотетически не справился бы простой советский хирург…

— Советский?! — зацепился Гена.

— Господи, да что я несу… — рассмеялся Командор, — хотел процитировать одного некогда весьма тиражируемого сатирика, но заговариваюсь.

Смех его звучал настолько искренне, что даже моя забавная мордашка растянулась в улыбку, хоть на душе было неспокойно: сомнительный червь ревности ни с того, ни с сего вгрызся в моё нутро, едва Командор заговорил о браке… Может все они правы, и я тайно обожаю своего напарника?!

— Я хотел сказать, — продолжал Командор, — что источник любого недуга находится в нашей голове, Адам. Вот здесь.

Он поднёс длинные артистичные пальцы к виску:

— Вы ведь много страдали, не так ли? Пережили неописуемые душевные потрясения. Знаю, вы избегаете об этом говорить. Я тоже не хочу распространяться: не могу отделаться от ощущения, что постоянно вхожу в роль Йоханана Марусидзе, индийского йога. В трудные времена был такой отрезок в моей жизни, которым я не горжусь. Тогда я колесил по стране с курсом лекций по эзотерике и у меня был замечательный компаньон. Ипполит…

— Что с ним стало? — спросил я.

— То же, что и с остальными: для всего мира он перестал существовать.

— Он умер?

— В каком-то смысле. Он женился. Все, кто так или иначе связывают свою судьбу с нами, рано или поздно находят свою судьбу, а многие своё счастье. Счастье и судьба в редких случаях совпадают. И только я, одинокий скиталец продолжаю рассекать черные просторы вселенной как неопознанное небесное тело. Понимаете, Адам? Когда вы найдёте свою вторую половинку, мы расстанемся. Я не пытаюсь присвоить себе вашего единственного друга, Мишенька, не надо смотреть на меня такими круглыми чебурашечьими глазами. Я честно устраиваю судьбу каждого, кто однажды доверился нам…

Что я мог ему возразить? Гордо вскинуть свою огромную голову на короткой шее и заявить, что каждый человек — полноправный хозяин собственной судьбы? Но это же неправда. Далеко не каждый человек, а мы с Геной вообще не вполне люди. Да и Командор с Шурой, мне кажется давно преодолели тот незримый рубеж, за которым представитель вида homo sapiens оставался самим собой.

Он, конечно, не ответил бы мне: есть ложь по умолчанию, разоблачать которую себе дороже. Он просто улыбнётся, изобразит всепонимающее лицо и подмигнёт исподтишка. Или пропустит мою реплику мимо ушей: сделает вид, что не заметил.

Мы для них ничто: хуже абсолютного нуля, черная воронка, засасывающая бытие в антиматерию. И они научились использовать в собственных целях эту нашу сверхособенность: поэтому они до сих пор господа, а мы так: не пришьёшь с боку рукав…

19

Понятия не имею что вам наплёл предыдущий свидетель, но только знайте: веры ему ни на грош. Он (Мишка) патологический враль, и что самое досадное: его враньё всегда оборачивается в пользу того, кого он пытается оговорить. Есть такой тип в нашем профессиональном сообществе мистификаторов.

Так что да: я могу быть спокоен, если только он не решил проявить ко мне неожиданное участие, как раньше к Адаму: тому не солоно пришлось. Я же говорю: что бы не предпринимал Микаэль Самвелович, это всегда оборачивается против него самого. И против тех, с кем он в данный момент дружит. Какое счастье, что на самом деле, по большому счёту, он любит себя и только себя.

В последнее время он или выдохся, или думает, что напал на золотую жилу. Поэтому стал часто повторяться в своём вранье. Наверняка наплёл вам и про киборгов, и про зайчика с волком, и про полёт в Париж верхом на чортике?

Нет, ни в каких Парижах мы с роду не бывали. А что касается электроники и техники: посмотрите на мои большие руки. Сразу не видно откудова оне растут? Нет, по образованию я чистый гуманитарий, хотя меня и выперли из седьмого класса СШ за катастрофическую неуспеваемость. Но это исключительно по естественным и точным дисциплинам, так-то историю с географией я с детства любил. Хотите расскажу вам про битву при Каталонских полях? Ладно, как-нибудь позже. Рассказывать истории я умею, в этом мне нет равных. Я почти что новая Шахерезадница. И читал всегда запоем: причём не только художественную, но и нон-фикшн. Научпоп, к примеру, он намного увлекательнее чем просто наука. Потому что там всегда есть интрига, а не мертвящие мглистое сердце формулы. То, что Сан Саныч наплёл про жар холодных числ — откровенная лажа!

Ну да, сидел. В нашей стране… — вы всё сами понимаете, так что лучше не начинать. Все мы вышли из Коротичского «Огонька», как из гоголевской шинели… Понимаю, это избито звучит, но оба раза сидел ни за что. Наверное, вы про себя улыбаетесь: не мог выдумать ничего оригинальнее. Не стану скрывать: я не ангел и даже не божья корова — так называет нас с Мишей патрон. В молодости совершал множественные противоправные поступки. Некоторые из них, если грамотно раскрутить, могли бы наверняка потянуть на более серьёзный срок… Но в том-то и дело: у меня криминальный талант, граничащий с гениальностью. Ни разу не попадался. А закрыли за какую-то ерунду. Оба раза. Не буду рассказывать, у вас и так наверняка всё к делу подшито.

Но с двумя незакрытыми судимостями я завязал прочно и всерьёз: теперь даже улицу перехожу только на зелёный и только в установленном месте. На перекрёстке. Перевожу с собой старушку, если такая подвернётся под руку. Вообще помогаю людям с ограниченными возможностями. Мишка-подлец не рассказывал, как однажды я спас его от стаи гусей, которые пытались сделать с ним нехорошее? К нему даже похабное прозвище прилипло после того случая. Он ведь реальный уголовник: форточник и гусекрад, хотя по букве закона кристально чист. Бывают такие курьёзы. Вечно создаёт себе и другим неприятности, а как доходит до вашего ведомства — выходит сухим из воды. Уверен: старуху ту, тоже он ножом пырнул. Ну, или науськал кого: самому-то ему она не по комплекции. А Адам подставился, чтобы спасти репутацию друга, который из-за него головою в петлю лез! Посмотрел бы я, как эта чебурашка в той петле болтается: у него ведь и шеи-то нет! Да, понимаю, фигуральное выражение. Это я такой риторический приём использую: на любую шутку или метафору реагирую буквально. Для создания абсурдистского эффекта. Только ни фигурально, ни реально Микаэль Кипишаян ни за кого в петлю не полезет. И никуда не полезет: разве что в форточку. Потому что любит одного человека на свете: вы догадались какого? Самого себя.

Короче, гражданин майор, никакие мы не попаданцы, мы просто труппа бедных артистов, призванная вносить тихую незамысловатую радость в ваши сердца. Я играю на банджо, Миша неплохо поёт: у него замечательный диапазон голоса от густого баса до высокого контральто. А еще он прекрасно уворачивается от кинжалов, которые мечет в него Адам. Говорите, мечут икру? Знаете, что я вам отвечу на это: мы хозяева русского языка, а не какой-нибудь там профессор Розенталь, который выдумал для вас эти идиотские правила. Мне это очень хорошо объяснил один молодой человек из правозащитной организации, который посещал меня в местах лишения свободы. Добивался пересмотра моего дела, объяснял, что я невольная жертва системы. Очень странная у нас правовая база… Спрашиваете, как фамилия? Чья? А, того приятного молодого человека… Да откеда мне знать. И вообще, что вы к нему прицепились! Он точно не убивал старуху. Говорите, следствие решит кто убивец? Знаете, что я на это думаю? Начинаю сомневаться в виновности Кипишаяна: он, конечно, фрукт еще тот, но точно не душегуб. А может ведь статься так, что всё это дело заведомо сфабриковано. Кем? Да хотя бы вами. Нет, лично к вам, гражданка начальница, я ничего личного не имею, но сами понимаете, как легко в нашей стране упечь невинного. Особенно, если постучат сверху.

Да, мы артисты. Адам не только ножи метает: он вообще специалист многопрофильный, человек-цирк и человек оркестр в одном лице. И фамилия у него соответствующая, хотя тут, мне кажется, он завирает: не мог в Советской России родиться мальчик с такой фамилией. Знаете какая? Аллигатор! Вижу, что знаете. Больше похоже на творческий псевдоним. Что касается патрона… Он у нас иллюзионист, фокусник и по совместительству импресарио. Выдающийся организатор. Собственно, с него всё и началось. И без него ничего бы и не было. Погодите это писать, я уточню. В творческом исключительно плане, никакого криминала. Исключительно на публику работаем, все мы русские люди, все родные. Ну и что, что граждане другого государства? Кто ва-аще выдумал эти непонятные границы?!? Не подумайте, я не какой-нибудь там Космополит, либертарианец или пацифист: я исключительно за границы между нами и нами. Между нами и ими пускай хоть железный занавес, тут я обеими руками за. Жаль только брата Магу: женился на жидовке и умотал в свой Израиль. Теперь бомбит на Брайтон-Бич. Совсем как Адам до встречи с патроном, только там к нему садятся одни негры: выражение лица у нас фамильное, не вызывающее особого доверия. Вы не подумайте, гражданочка начальница, я не расист. Я русский человек с широкой душой, а чёрные жизни важны, как и всё остальное… И всё такое! Нет, не антисемит, а с чего вы решили? У меня вообще папа юрист. Ну и что с того, что по паспорту фамилия Магомедов: он из бухарских. Я вообще предпочитаю псевдоним: Шатров. Несколько раз пытался поменять паспортные данные, говорят: из-за судимости нельзя. А Шатровы мы по матери, а её дядя, так тот вообще был Шарапов. Генерал. Тот самый, не доводилось пересекаться по службе? Говорите из другого ведомства? Слушайте, или я чего-то не понимаю, но вообще-то это вроде как убойный отдел? А-ах, вопросы здесь задаёте вы-ы!? Так я вроде бы как вызвался добровольно содействовать следствию, тем более что не прохожу по делу ни в качестве обвиняемого, ни даже в качестве свидетеля. Пока? Слушайте, может быть вам кажется, что это я старуху зарезал?! Не пора ли нам с Мишкой требовать себе адвоката?!?

Говорите, вы по совершенно другому делу? Может и убийства не было?! Или вам начхать на то, что почти еще молодую, сохранившую былую привлекательность женщину подставили под нож?

Послушайте, так дело не пойдёт. Нет, сколько раз еще нужно вам повторять, что заграницу мы никогда не выезжали. В смысле, в дальнее зарубежье. Считаю нашу родину единой и неделимой. Ни в каких Парижах не гастролировали. Вас интересует патрон? Насколько долго мы с ним знакомы? Целую вечность. Я как отмотал срок, он встретил меня на выходе из тюрьмы. С тех пор мы неразлучны. Почему он меня ждал? Видите ли, есть вопросы, которых я не хотел бы касаться, при всём желании и раскаянии… Нет, мне не в чем каяться, это фигура речи. Ах, вы тоже поклонница обэриутов? Приятно встретить родственную душу, даже её тело находится в этом кресле. Нет, это единственная тема, на которую я не могу распространяться: с этим человеком нас связует нечто вроде феодальной верности. Надеюсь, вы понимаете…

Прекрасно понимаете? И тем не менее настаиваете? В таком случае, у вас должны быть неоспоримые доводы.

…

Что ж, вынужден признать аргументы ваши более чем убедительны. Расскажу всё что знаю, но с одним условием: мои показания не будут фигурировать ни в одном суде. Что, условия здесь ставите вы? Тогда я вынужден замолчать.

Простите, я сразу не понял, что это такая шутка. Трудно одновременно воспринимать вас как следователя, как родственную душу и как красивую женщину. Это создаёт определённый диссонанс. Вы говорите, вас не интересует патрон? В вашу сферу интересов попадает только то, что он искал, или те, кого он искал? Тогда я с радостью расскажу вам всё. Только наберитесь терпения и постарайтесь не перебивать. Я прекрасный рассказчик, но только если сбить меня, трудно вернуться к изначальному развитию сюжета. Значит, дело было так:

20

Как вам и так известно, чалился я в Ростове и вышел по УДО. Имела место некая сделка, которую продавил тот самый приятнейший молодой человек: дело моё разваливалось, но ваши коллеги не желали идти на попятную и снимать судимость. Бюрократические проволочки могли занять еще год, а то и больше. Вот мне и предложен был вариант: выхожу на следующей неделе, но вину свою как бы признаю. Это было не по букве закона, но ваши на это пошли. А мой человек буквально был в ярости: кричал что не желает меня знать, намекал на моё кавказское (по отцу) происхождение, весь покрылся красными пятнами. Ушел, фигурально выражаясь, громко хлопнув дверью: никакого реального хлопка не было, так, на всякий случай уточняю… Я думал: остынет — вернётся, но он пропал с концами. Через девять дней меня встретил совершенно другой человек: с усиками, в песочного цвета плаще и в тёмных очках. Он назвал свои имя и фамилию, представился сотрудником той же самой организации и предложил проехать с ним на такси. Я согласился: выглядел мой новый знакомый солидно, а никаких особых планов на будущее у меня тогда еще не было. Он меня, можно сказать, жить по-настоящему научил, открыл новые горизонты. Это, как вы догадываетесь, и был патрон.

Надо ли говорить, насколько судьбоносной оказалась эта встреча? Тем не менее, до самого последнего времени я не отдавал себе в этом отчёт: в том, что Командор так вот просто взял меня в руку, как бесформенный кусок глины, материи из которой древние демиурги лепили первых людей. Совершенно непринуждённо, незаметно и как бы исподволь он слепил из меня совершенно нового человека. Да, я считаю это состояние, в котором отныне пребываю, вполне человеческим, всё еще человеческим.

Не надо лепить тут горбатого, гражданка начальница, я не склонен к ресентименту. Но подавляющее большинство живых существ, принадлежащих к нашему виду, согласитесь, трудно назвать по-настоящему людьми. Благодаря общению с патроном я как бы проснулся, понимаете? Как и Адам, позднее, как вы (хотя вас разбудил кто-то другой). Не могу назвать это состояние пробуждения приятным. Помните, как говорил классик: счастливо человечество, которому небожитель навеял сон золотой… Думаете это не вполне точная цитата? Возможно: я ведь человек достаточно невежественный и никогда ничему не учился. Если не считать уличные университеты. Так что, многое предстоит навёрстывать.

Но, тут вы правы: не будем отвлекаться. Патрон угостил меня бранчем в ресторации «Му-му» — ранее там было обыкновенное заведение общепита, но с годами всё меняется. И не всегда к лучшему, но не в этот раз. Мы поговорили ни о чём. Теперь, задним числом понимаю, что это было нечто вроде собеседования о приёме на работу. Только очень необычное собеседование: говорил в основном он, и только изредка задавал неожиданные вопросы. Начал Командор с пространной лекции о том, что основной закон нужно чтить, а для этого мало создавать такие условия, при которых можно достаточно долго не попадаться.

…многие статусные фигуры в девяностые годы пошли по этому пути, и где они сейчас? То-то и оно, Шура: для успешного и триумфального продвижения по ступеням эволюции, необходимо не просто соблюсти букву, нужно буквально проникнуться духом закона.

Я слушал, как завороженный Оливер Твист, которого впервые привели в берлогу Фейгина (не путать с адвокатом). Не фигурально с открытым ртом: у меня хорошая интуиция, так что я в момент просёк: в моей жизни только что перевернулась очень важная страница. Я ошибся в одном, приняв моего неожиданного благодетеля за крупного афериста. О, как же я ошибся!

— Только учтите, Шура, — внезапно переходя на официально-строгий тон заявил он, бесплатно питать вас благами европейского образа жизни я не намерен.

Затем, заглянув мне буквально в душу своими холодящими, постоянно меняющими небесный северный оттенок глазами, он спросил прямо, на какой ежемесячный доход я рассчитываю. Я смешался, и чтобы не показаться полным лохом назвал совершенно астрономическую по моим тогдашним понятиям цифру.

— Это плохо, — печально кинул в ответ патрон и подавил разочарованный вздох.

Я сник, поняв что всё пропало. Удача отворачивалась. Потом он по-отечески взял меня за плечо, легонько потряс, и сказал:

— Спокойствие и только спокойствие. За дело берусь я. Мы сделаем из вас настоящего человека.

Надо ли говорить, что никаких живых денег я с тех пор так и не видел, но вторую часть сделки он неукоснительно выполнил. Полюбуйтесь на меня, вот я: глыба. Человек. И кому теперь от этого легче?

Короче, мы занялись тем, что когда-то называлось шоу-бизнесом, заполняя те ниши и лакуны, которые так и остались не заполнены после развала нашей большой родины. То есть, заезжали в те населённые пункты, куда даже рядовой артист филармонии не сунет носа. И пользовались неизменным успехом. К слову, филармонию патрон держал вот так: за кадык и на коротком поводке. Когда нам нужны были кадры, любой исполнитель почитал за честь поработать с нами. Тем более, что с ними всегда щедро расплачивались.

Теперь-то я понимаю, что вся эта легенда нужна была исключительно для того, чтобы найти Адама и Кипишаяна: они-то и были нужны Командору для прохождения последующих уровней квеста, а я просто кстати подвернулся под руку. Вы правы: патрон кого-то или что-то искал. Ту старуху, которая стащила весьма ценную вещь, никогда ей не принадлежавшую. А он не прощает тех, кто ему должен.

Нет, убийство не форма возмездия. Однозначно. К тому же, когда Командор узнал, что случилось, он был в ярости: на протяжении стольких месяцев он готовил коварную многоходовочку, ловушка вот-вот должна была захлопнуться, а тут вдруг: на тебе! Добыча снова ускользнула. Нет, он никогда не срывается на окружающих. Если такой человек (я называю его человеком не по привычке, а лишь для удобства изложения) вдруг решит кого-то наказать, то сделает это исподволь, и как правило, чужими руками. Такая метода в целом превосходно работает, но имеет один серьёзный недостаток: часто ты не понимаешь, что тебя наказали, а если дотумкиваешь, то даже не догадываешься за что именно. Понимаете, гражданочка? Тут всё просто: желаешь приучить кота к лотку, нужно по горячил следам тыкать его мордой в свежее ссаньё, а через продолжительный отрезок времени такая процедура совершенно утрачивает воспитательный эффект.

— Но, — всякий говорил патрон на мои резонные комментарии по сему поводу, — я не Просветитель, и тем более не Наставник. Ни в коей мере. Меня заботят лишь поддержание вселенской гармонии и избавление живого существа от избыточного груза кармы…

Но, возвращаясь к конкретике. Кстати, как вас зовут, гражданка начальница, и что вы делаете сегодня, в свободное от работы время? В отношениях? Послушайте, марципановая моя, я ведь не зову вас на свидание. Я просто хочу, для более полного содействия следствию разрядить атмосферу. Это же в наших общих интересах: когда я забываю, где я и по какому скорбному поводу, я перестаю чувствовать зажатость и моя история течёт более непринуждённо. Никогда Шура Гималайский ничего не делает по принуждению. Да, Гималайский — еще один сценический псевдоним. У каждого из нас много имён на разные случаи жизни. Назвать имена Командора? О, их нельзя называть, иначе небо разверзнется и на нас изольётся жидкий огонь в виде плазмы. В нашем случае разверзнется всего лишь потолок. Прекратить паясничать? Помилуйте, гражданочка, да я изо всей нечеловеческой силы пытаюсь держать себя в рамках. И у меня неплохо получается для бедного артиста, который буквально создан для роли Джокера.

Короче, имя своё вы мне не назовёте? А может быть тогда телефончик оставите? Чтобы я мог обращаться, если чего вспомню. Нет, я не тяну время, хотя очень скоро раздастся звонок, и вам будет неудобно извиняться передо мной, после всего, что сейчас между нами было. Но, как истинный рыцарь, я не отказываюсь от содействия следствию. Я буду с вами честен до конца. Просто и вы должны пойти мне навстречу, …как вас величать. Марина Ивановна? Можно просто Мариночка? Нет, никакой фамильярности, исключительно необходимость вжиться в роль. В роль искреннего и честного человека, а вы что подумали? Не собираюсь я ни пудрить вам мозги, ни пускать вас по ложному следу. У настоящих артистов ведь нет собственной души: они ненадолго берут взаймы чужие и раскрывают их до конца. Нет, я никогда не лгу. Привираю часто, но только для достижения эффекта художественной достоверности. Ну всё, Мариночка, я готов. Я вполне вжился в эту роль. Так что могу продолжать.

Помните, было такое французское кино: я видел его в детстве, в курзале на южном побережье. У нас не было денег на билеты, да нас и не пустили бы внутрь, потому что фильм был, по нынешним меркам 18+. Тогда это называлось: кроме детей до шестнадцати. Всё течёт, и ничего не меняется под солнышком. Да-да, я помню, только не нужно меня торопить. Тогда я быстрее закончу. Всё произошло в точности, как в том фильме, или вернее строго наоборот. Там, чтобы ликвидировать международную террористку, человек из спецслужб подбрасывает ей любовника: какого-то интересного бухгалтера. Суть в том, чтобы разыграть преступление на почве ревности и избежать никому не нужного резонанса. Но, в последний момент убийца слишком привязывается к своей потенциальной жертве, так что её приходится арестовать.

Или, возьмём, к примеру, «Судьбу барабанщика», помните такое кино? Моя тётка всегда предупреждала меня, что я могу сполна разделить эту его судьбу, если не прекращу путаться с различными личностями, намного старше и умнее меня. Бедная женщина, как же она оказалась в итоге права! Так вот: там дядя мальчика, оказавшийся по ходу английским шпионом, знакомит своего племянничка с сыном видного советского учёного, чтобы через него выйти на папашу. План, между прочим, тоже проваливается.

Целью Командора было свести Адама со старухой, чтобы её любовник взревновал и покинул своё укрытие. Вместо этого Адам, он же Гена, зарезал свою пассию, как князь Мышкин зарезал в итоге Аглаю Епанчину. Говорите, в фильме такого не было? Может быть, я ведь не смотрел целиком, а только краем глаза и урывками, я тогда как раз отбывал сами понимаете где. Но Ленин недаром называл Тургенева глыбой и матёрым человечищем: эта вещь ему удалась как никогда! Это тебе, бабушка, не «Му-му» и не какие-то там «Записки охотника»! Это жизненная драма на охоте!

Говорите, «Идиота» сочинил Достоевский? Какой коварный удар от классика. Но я свою на своём: это лучшая вещь, настоящая. Способная моделировать жизнь, а не бездарно копировать убогую окружающую действительность. Все мы вышли из «Ассы» Соловьёва, чтобы оказаться внутри фильмов Балабанова. Внутри, понимаете?!

Но, если начистоту, предъявлять вам не за что. Убийства не было. Тела нет. На месте преступления нашли только механическую куклу с изощрённым механизмом. Говорят, раньше это было устройство для удовлетворения интимных потребностей, но потом его приспособили на другие нужды. Когда Гена, он же новоиспечённый Адам служил в горячих точках, под него подкладывали это, чтобы сэкономить на уличных девках… А потом случилось несчастье, и он больше не мог удовлетворять свою естественно-постыдную страсть. А потом куклу передали в пользование наследнику Тутти… Тому самому мальчику, который так хотел стать барабанщиком.

Нет, я не издеваюсь. Пытаюсь честно показать, как способно настоящее искусство повлиять на нашу призрачную жизнь. Все мы здесь не одну играем роль, и не сами пишем к этой опере либретто.

Когда зеленого от ужаса Адама взяли над окровавленным трупом с ножом в руке (вы же приняли тело прототипа за труп, не так ли), патрон понял, что миссия провалена и испарился по-английски. Напоследок он оставил мне детальные инструкции: в частности, сообщил, какие вопросы вы мне будете задавать и как на них отвечать. По возможности искренне. Он просил передать, что готов договариваться о дальнейших совместных действиях и попросил, в случае согласия, не пытаться его разыскать. Он сам найдёт вас, когда ему это будет удобно и безопасно. Он хочет иметь дело лично с вами, Мариночка, и просил не передавать эту информацию дальше, по инстанциям. Он не доверяет вашему начальству. Просил быть особенно осторожным с полковником Проскуриным, который вообще непонятно играет в какую игру. Именно в такой последовательности слов просил заучить меня последнюю фразу и передать вам. Ну вот и всё, пора меня отпускать. А номенрочек свой, может быть, всё-таки оставите?

А, вот и телефон звонит. Здорово я по времени уложился. Мастерство не пропьёшь.

21

Родионов не появлялся целую вечность. Сперва я подумал, что он на что-то обиделся. Потом решил, что он банально забил на меня. Позднее мой всезнающий сосед Кирилл сказал, что у Никиты возникли какие-то неотложные дела и ему пришлось ехать встречаться с семьёй в Днепропетровск. Я удивился, потому что думал, что жена и дети Родионова находятся где-то совсем в другом месте, но умный сосед разъяснил: в Днепре жила какая-то полоумная родня, седьмая вода на киселе, но как-то так получилось, что Никита чувствовал за неё ответственность. Непостижимым образом Кирилл всегда знал о моих друзьях и знакомых намного больше моего. Хотя с Родионовым они, вроде бы, даже не были толком знакомы: только холодно раскланивались всякий раз, случайно пересекаясь в моём дворе. Я спросил: как надолго он отъехал, чем кажется поставил прозорливого соседа в тупик: он из той породы субъектов, что ужасно не любят вопросы на которые не находится мгновенного ответа. А про Родионова Кирилл больше ничего не знал: очевидно считая, что сообщил мне исчерпывающую информацию. Состроив неприветливую гримасу, пробурчал: может через месяц, а может и никогда. С сумасшедшими нельзя утверждать что-то достаточно определённо, а кузина Родионова совсем плоха чердаком.

— Кузина?! — несколько раз переспрашивал я, каждый очередной раз получая новый ответ.

Кирилл точно не знал, кем приходится Родионову днепропетровская родственница. Вроде бы двоюродная сестра, но одновременно как бы женщина довольно преклонного возраста. Но совсем еще не старуха. Между тем, совершенно утратила способность следить за собой, так что выглядит намного старше своих лет.

В целом всё становилось ясно. Месяц — слишком долгий срок. А меня буквально распирало изнутри желанием поделиться той драгоценностью, которую я носил с собой в клеёнчатой общей тетради: моим первым бестселлером, созданным не без участия Никиты, хотя скорее вопреки, чем при содействии с его стороны. Но, как любой творческий человек, я проявлял настоящую щедрость и великодушие. Я готов был поделиться с Никой всем: славой, вниманием поклонниц, гонорарами: разве только не фамилией автора на титульном листе. Мелькнула даже пропитанная едким подозрением некрасивая мысль, что он мог украсть у меня мой замысел, но тут я вспомнил, что это он не только подал идею, но и рассказал содержание первых нескольких глав. От сердца немного отлегло, зато стало невыносимо стыдно. Потом я вспомнил, что Никита с пренебрежением относился к авторству на идеи, утверждая будто они не стоят ничего. И снова от сердца чутка отлегло. Но ждать целый месяц всё равно не хватало никакой выдержки. Я пошел на отчаянный шаг и предложил Кириллу выслушать мою великую повесть, но он вежливо поморщился и отказался. Обосновав это тем, что давно разочаровался в художественной словесности и читает теперь даже не нон-фикшн, а исключительно специфическую научную литературу по теме своей докторской. Между прочим, именно такого ответа я и ждал, именно поэтому и назвал собственную попытку отчаянной. Мне часто пеняют, что для великого писателя я плохо разбираюсь в людях, так вот: я знаю вас как облупленных. Могу предсказать любое ваше действие заранее.

— Даже непредсказуемое действие? — поинтересовался как-то в ответ Ника.

— Зачем молоть ерунду. Люди предсказуемы.

— Всегда?

— В девяносто девяти процентов случаев.

— Вот. А литература как раз про тех, которые изредка совершают поступки, которых мы от них не ожидаем. Про этот один процент.

— Но же это невозможно. Поэтому нет никакого смысла об этом говорить: всё равно никто не поверит.

— Поэтому непредсказуемый поступок в произведении должен обладать одновременно неожиданностью и убедительностью. Мы уже не раз говорили об этом…

— Ладно, ладно говорили. И не надо талдычить по сотому кругу. Лучше посмотри, что я тут накатал за твоё отсутствие…

Стоп! Здесь я нечаянно забежал далеко вперёд. Постарайтесь развидеть последнюю фразу, а то дальше читать может стать неинтересно.

Итак: Никита пока еще не появился, договорились? Конечно, тут вы правы, я вполне могу вымарать последнюю фразу, и вообще делать с моим текстом всё, что джипити-чат мне на душу положит. Внутри этого пространства я царь и бог. Но: дело, видите ли, в том… Не хочу, чтобы в результате мой мир, моё детище превратилось в изуродованное прихотливой волей существо, в несчастного солдата, возвратившегося с полей былых сражений, неприкаянного калеку, который подобно моему Адаму бродит по земле в поисках обломков прежнего счастья. И пусть, если не торопиться и пораскинуть мозгами, выяснится, что того счастья не было и не могло быть, никто не разрушал его жизнь, потому что и до войны она не представляла никакой особой ценности. А что же есть? Только воспоминание о разрушенной норме. Если собрать по кусочкам и попытаться склеить вряд ли получится. То есть, это будет уже совершенно новый арт-объект, а не прежняя жизнь. Но важно не пытаться заретушировать трещины, verstehen? Поэтому я скептически отношусь к любой радикальной редактуре: красота и стройность текста вторичны, куда важнее подлинность разорванного восприятия. Ёксель-чмоксель! Что-то меня опять на думку прошибло.

Итак: всё лирическое отступление выше не считается, но как бы подразумевается. Я же пока живу в ожидании Никиты, чтобы предъявить ему свой первый завершенный шедевр. Или предъявить кому-нибудь еще, потому что чем дальше, тем сильнее меня разбирают сомнения, что Родионов вообще появится. Он вполне мог из Днепра отправиться в Москву, или в любой другой город, или свалить за границу, или вообще исчезнуть: прокрутить тот финт, который ему удалось впервые прокрутить в лохматом девяносто четвёртом году. Я толком и не понял, что тогда произошло: либо Костя виртуозно сымитировал свою смерть и стал Никитой Родионовым, либо он просто передал эстафету. Что если авторство на самом деле анонимно? Что если проклятие Ларского существует, и Никита переложил его на меня, а сам благоразумно растворился? И теперь я обречён на то, чтобы проживать чужие сюжеты и подписывать их чужой фамилией?

Признаюсь: подобный бред длинными трезвыми вечерами часто пролазит в голову. В том-то и состоит терапия искусства: только сейчас, проговорив это вот всё, начинаю понимать, насколько смехотворны до усрачки мои страхи. И разумеется: никто не может заставить нас отказаться от себя самих, разве только мы сами. Может быть от этого такой высокий процент самоубийств в среде творческих людей?

Так вот: когда Кирилл под вежливым предлогом отказался читать мою рукопись, и даже слушать её в авторском исполнении, я не опустил руки. То есть, я именно опустил их, поначалу, и даже серьёзно обиделся на своего учёного соседа, но не оставил попыток продраться к читателю. Ко мне на огонёк заходили самые различные люди: всё потому, что у меня есть крыша над головой, а внутри прибрано и уютно (или только мне кажется, что у меня чисто и красиво). Гораздо приятнее выпивать и вести неторопливую беседу в присутствии радушного хозяина, чем на продуваемой всеми возможными ветрами автобусной остановке. И, всякий раз, когда гости успевали удовлетворить свою основную нужду (я про радость простого человеческого общения) я деликатно предлагал им насладиться несколькими страницами хорошей прозы.

А ведь когда-то, еще не так давно, мы были самой читающей страной в мире. Как же получилось так, что лучшие умы совершенно разучились воспринимать художественный текст? Вы спросите: может дело в качестве твоей собственной писанины, а на людей не стоит наговаривать? Да в том-то и дело, что я проводил качественное слепое исследование: читал им рассказы Зощенко, Булгакова с Лимоновым, и Гоголя с Прилепиным, в перерывах перемежая их лучшими отрывками из себя. Может быть я предвзято мыслю, но мне показалось, что мои творения они воспринимали немного благосклоннее, чем работу остальных классиков: живых и вечно живых.

Отчаявшись добиться непосредственной реакции, я даже решился на совсем дерзкий эксперимент: за чекушку нанял одного местного алконавта прочесть мою общую тетрадку от корки до корки. С тем же успехом, я подобно Невзорову или Гулливеру мог бы вслух читать лошадям. Лошади, по крайней мере, умеют выразительно шевелить ушами и делать заинтересованное лицо, но человеческое отребье неисправимо. Он выполнил свою часть сделки и на следующий день вернулся, готовый начать сначала. И возвращался так до тех пор, пока я не понял, что напрасно проливаю бесценную водку в бездонное горло.

А Родионова всё не было, и радостное предвкушение возможности поделиться чем-то драгоценным с каждым днём замыливалось и, в конце концов, переросло в лёгкое разочарование. Жизнь брала своё над радостью творчества: не было ни работы, ни денег, откуда не возьмись в середине зимы объявилась Фаина и принялась пилить мне мозги. Хорошо ещё, что у меня хватило чуйки не показывать свою тетрадку этой мегере. Она бы просто втоптала меня мордой в говно!

Потом мы, как обычно, поругались и она уехала, бросив в лицо на прощание стандартный набор оскорблений: дескать её всегда тянет к похотливым орангутангам, а не к не существующим в реальности настоящим мужчинам. Потом я две недели грустил, опускаясь на мутное дно пропитанного сивушным илом запоя. Потом ходил на отходняках, как глупая марионеточная кукла на ниточках.

А потом совершенно неожиданно настал апрель.

22

В середине месяца у него должен быть день рожденья: праздник, который Никита каждый год отмечал, правда делая это не как все нормальные люди, а каким-нибудь оригинальным образом.

Однажды мы пошли в горы. Вернее: пошли они, потому что я тогда не состоял членом ихней замечательной тусовки, о чём нисколько не жалею. Я не люблю безумцев и скоморохов. Если вы всё еще до сих пор не поняли, то я разумный человек всегда принимающий взвешенные решения. Ничего не говорю здесь про ответственность, поскольку это слово необратимо скомпрометировано прекрасной половиной нашего гражданского общества, которая считает, что ты им по жизни что-то должен. Причём это работает в одну сторону, потому что тебе никто не должен ничего и никогда. Я тогда дружил с Лёхой-лесником, мы встретили эту гоп-компашку в двух шагах от плато и пытались повесить на них штраф за незаконное посещение леса. В результате все конкретно перепились, включая и лесника.

В другой раз Никита уговорил каких-то своих дружков арендовать яхту, и катал нас несколько часов под дождём, вдоль побережья. На этот раз я был почти приглашен, вернее меня притащил Ромка Мак-Клуш, потому что в последний момент оказалось, что его бывшая с ним идти не желает. Что характерно: никакой поляны Родионов не накрыл, что было может быть и правильно, поскольку лодку сильно мотало и некоторых слабаков буквально выворачивало наизнанку. Зато всю дорогу он мучил нас, декламируя идиотские чужие стихи. В конце этого мини-круиза так прямо и признался: специально заманил вас в море, чтобы вы не могли сбежать от диктата прекрасного. Когда наконец причалили, то все сразу же побежали в ближайший шалман: сохнуть и греться. Все, кроме Родионова, который слился по пути. Только немного обсохнув, мы немного повеселели. И тут же перепились все, включая капитана яхты.

На этот раз он явился пригласить меня персонально: вот уж великая честь. Вообще-то я не хотел идти на эти дурацкие шашлыки: я уже три дня как будто в завязке. Но очень уж хотелось предъявить свою рукопись, причём как-то без лишних свидетелей. Приглашать меня Родионов явился с Гавой и с Ромкой, а эти двое всегда глумятся над любыми моими художествами. Я устал обижаться: что взять с фриков. Они, сбиваясь в творческую единицу, сразу же непроизвольно начинают паясничать, изображая печального и злого клоуна. Только в отличие от обычного циркового дуэта у этой парочки принцип: кто первый халат зацапал, тот и доктор. Оба пытаются перетянуть одеяло на себя: быть злым. Рома неизменно переигрывает Гаву, так что печаль последнего выглядит крайне ненаигранной. Если бы вы только знали, ребятки, на кого вякаете!

Мероприятие приобрело формат шашлыков, потому что Никите надо было как-то отблагодарить хозяина хаты, на которой он зимовал, а хозяин, естественно, был убеждённым веганом.

Ну шашлыки так шашлыки. Если честно, я вообще уже не был твёрдо уверен, что хочу делиться с Никитой сокровенным. Как-то незаметно перегорело: и творческий зуд, и радость первой встречи с чем-то бо́льшим, чем… В общем, с нехорошим присутствием попёрся я на эти шашлыки. Пил только минералку, разбавленную сухарём. Сидел тихо в сторонке и на наезды своих странных друзей пытался не реагировать, демонстрируя молчаливое достоинство. Чтобы не показаться букой, рассказал несколько анекдотов, которые тут же были освистаны и раскритикованы: сами знаете кем. Вечеринка удалась: все перепелись, включая вегана.

Когда настало время уходить, я вынул из-за пазухи тетрадку и протянул Никите, стараясь придать вымученную непринуждённость своему жесту. Он взял, взял в руки, что характерно: не стал ломаться, кормить меня завтраками и послезавтраками. Раскрыл на середине, скользнул глазами по странице, перелистал немного назад, задержался взглядом, скупо улыбнулся. Потом еще раз перелистал, теперь ближе к концу, задержался, кивнул, захлопнул тетрадку и протянул мне обратно.

— Очень хорошо, — сказал, — можешь продолжать.

Я сразу не понял: если хочешь, говорю, можешь подержать у себя. А он мне на это, такой:

— Зачем?

— Чтобы дочитать…

Здесь Никита предусмотрительно отступил, чтобы дистанция между нами увеличилась больше, чем на взмах вытянутой руки, подавил глубокий вздох и говорит:

— Чел, ты честно считаешь, что кому-нибудь кроме тебя это может быть интересно? Если да, то тебе точно не следует заниматься писательством. Иначе эта работа тебя убьёт.

Потом он развернулся и пошел прочь, молча и не торопясь. Подул соленый влажный вечер, а гости, дремавшие вокруг костра, начинали ворочаться, приходя в себя. Все желали продолжения праздника, включая меня, который вдруг осознал, что как-то больше нечего терять.

И праздник продолжился, правда без виновника торжества. Но как раз этой потери никто кроме меня не заметил. Нам и так было хорошо.

23

Собственно, в этой точке бифуркации, наше странное партнёрство полностью изжило себя. Никита на много лет вперёд отбил во мне охоту становиться писателем, за что, по идее, я должен быть ему по гроб жизни обязан. Если бы только не одно но…

За всё хорошее против всего плохого всегда приходится дорого расплачиваться. Неприятности, которые повлекло за собой моё опрометчивое решение связаться с Никитой не сразу начали давать о себе знать, зато продолжаются они до сих пор, создавая эффект снежного кома, и, говоря по правде, я пока не вижу никакой возможности выбраться из под этой горной лавины. Крайне иронично, что именно по вине Родионова я, в конце концов, занял освобождённую им вакансию автора бестселлеров…

Но давайте по порядку. После неочевидного разрыва нам удалось сохранить видимость добрых отношений. Мы регулярно встречались, гуляли по ночной трассе, вели завораживающий своей избыточностью дружеский трёп ни о чём, а иногда даже занимались экстремальной йогой. Аристотеля, изучение которого настойчиво навязывал мне Ника, я, честно говоря, так и не осилил. Тогда я не видел в этом особой нужды, да и сейчас думаю, что наши замечательные алгоритмы занимаются решением подобных задач гораздо эффективнее, чем самый прокачанный человеческий мозг. Это вовсе не означает, как полагают некоторые особо интеллектуально одарённые, что нужно опустить руки и капитулировать перед безжалостно рациональной силой превосходящего победителя. Человечеству есть что ответить глобальной нейросети, только сражаться мы должны тем оружием и на том поле, на котором до сих пор сохраняем преимущество. Даже несчастный Карл в конце концов понял: человеческая особь не сводится к рациональным и биологическим составляющим. Даже если бы мы могли передать прототипам единство восприятия и самосознание, это не сделало бы нас ими. Моя надежда на спонтанность и ту непредсказуемость, о которой часто говорил Никита. Но я опять отвлёкся.

Родионов, а вовсе не Крим с её патологической зацикленностью на моей персоне, стал настоящим виновником моего первого контакта с представителями Крымской Солярной Республики — могущественной секретной организации, о которой все вы наверняка что-то слышали. А если вдруг кто не слышал, так и не надо метаться и наводить справки. Уверяю вас: меньше знаете — целее будете. Да и безмятежный крепкий сон имеет большое значение.

Одна маленькая девочка, дочка Никиты, подарила мне на день рожденья котёнка, оказавшегося не совсем котёнком. Вернее, это совсем был не кот. Только недавно, получив внезапное озарение, я наконец понял в чём заключался подлинный смысл этого дара. Раньше я воспринимал его, как знак окончательного прощания: я научил Родионова всему, что он способен был воспринять, а он не просто не хотел оставаться в долгу. Он считал, что я нуждаюсь в постоянном друге. А на самом деле всё конечно же не так: я убеждённый одиночка по жизни, а Никита — законченный эгоист. Никаким проявлением заботы с его стороны даже близко не пахло: ему просто нужно было куда-то пристроить котика, а попутно избавиться от проклятия. Да-да, проклятие существовало, только оно никак не было связано с упавшим летающим поэтом, хотя определённо имело отношение к беллетристике. Помните тот контракт, который Родионов в первую половину девяностых заключил с загадочными иностранцами? Так вот, в роли иностранцев выступали как раз те самые солярники. Притом, в отличие от меня и моего несчастного преемника, Ника отделался на удивление легко: ему не стали вживлять в голову чип, связывающий его с нейросетями и прототипом… Тогда просто не были в ходу столь изощрённые технологии. Они боялись буквально лезть нам в голову: можно было причинить реальный ущерб, а их Карл был, как все знают, помешан на этике. Единственное, на что они могли решиться, это создать убедительную симуляцию котика, через которого каким-то образом оказывалось влияние на моё ментальное поле. Впрочем подозреваю, что первые попытки установить устойчивый контакт завершились полным провалом. К тому же Марс проявил неожиданную разборчивость и самостоятельность, в результате чего выбрал не меня, а мою бывшую. Однако, это не избавило меня от их постоянной опеки.

Кримгильда только подлила масла в огонь, неожиданно узнав в соискателе на важную вакансию свою первую безответную любовь. Ну, а обо всём, что было дальше вам и без меня известно. Если же вы по какой-то причине ничего так и не поняли, это может означать одно: эта работа не для вас. Вам же лучше: целее будете. Есть правда и другая причина, по которой вам не дают смотреть на происходящее доверчиво раскрытыми глазами, но о ней я лучше умолчу. Для вашего же блага.

24

Привет, Феликс!

Я слышал, что ты всё-таки добился своего. Что ж, я всегда знал, что ты удивительно упёртый. Если у меня и были какие-либо сомнения по поводу твоего будущего, то только лишь потому, что я знаю, насколько нерационально ты умеешь направлять усилия в одну точку. Грубо говоря, ты всегда предпочитаешь ломиться сквозь стену, даже если тебе показывают, что рядом дверь. Точнее даже не так. Дверь может находиться вообще у тебя за спиной, а стена, которую ты пытаешься проломить собой — она несущая стена. Если бы даже у тебя что-то начало получаться, за стеной ничего нет, понимаешь? Только сквозняк и сырость, и вдобавок потолок сразу же рухнул тебе на голову, потому что кроме этой стены его нечему держать. Но ты никогда не слушаешь, продолжая ломиться. Ломиться достаточно долго, пока тебе самому не опротивеет, и ты не найдёшь себе другое бессмысленное занятие. Многие по этой причине считают тебя легковесным, но как же они не правы! Любой дисциплинированный и взвешенный человек, из тех, кто всегда трудом своего добьются, позавидовал бы подобному упорству. А если бы вы скооперировались, наш бедный одряхлевший мир непременно прогнулся бы под таким партнёрством. Вся беда в том, что по жизни ты одиночка и не очень привечаешь тех, кто умеет находить двери.

Я недавно был в «Библиоглобусе» и держал в руках твои книги, а одну из них так даже пролистал. Угадал какую? Ту, в которой есть рассказ про волшебного котёнка, которого я когда-то подарил тебе… Интересно, как поживает его реальный прототип. Остался ли кто-то, о ком этот замечательный и волшебный зверь может заботиться там, на старой квартире, после того как ты дезертировал и направил стопы своя в Москву? С точки зрения логистики это, пожалуй, было первое за многие годы правильное решение. Всё-таки ты нашел тех, кто умеет продвигать подобные проекты. Или для ясности уточним, что это они тебя нашли.

Неважно. Пишу к тебе вот по какому поводу, а до того как написать, пытался связаться всеми более доступными способами, но твой старый номер заблокирован, в доме заколочены окна и гуляют призраки, а из всех наших общих знакомых остался один Гава. Он наотрез отказался предоставить мне твои координаты, заявив:

— А не связывайся ты с Феликсом. Целее будешь.

И начал городить путаную, полную умолчаний историю про то, как ты осуществил кражу его личности. Ну, ты знаешь Гаву. И я его тоже знаю. Поэтому, пишу вот, можно сказать, на деревню дедушке. Константину Макарычу. Но, почему-то абсолютно уверен, что моё письмо дойдёт.

Итак, хотел сразу же купить ту книгу прямо в магазине, но потом подумал, что ты обязательно вспомнишь обо мне и пришлёшь в подарок экземпляр с авторским автографом. И потом, ты же знаешь мой бюджет и то, какие там цены. Но ты не вспомнил. Я подумал, что рано или поздно книга появится в цифровом формате, и не стал заморачиваться. Но в цифровом формате твои книги так и не вышли. Должно быть люди (или не люди), которые занялись твоим продвижением, сильно заморачиваются по поводу пиратских копий. Ну и фиг с ними. В конце концов, хорошо, что им удалось найти автора, которого они заслуживают. А тебе удалось найти их. Два сапога пара, оба левые, — как гласит неурезанная поговорка из словаря Владимира Ивановича Даля. И я не иронизирую. Правда здорово, что вы наконец-то друг друга нашли. К тому же, в последнее время я очень мало читаю. То есть читаю в основном сценарии, потому что устроился редактором на киностудию. С Костей Ларским «ой всё». Наше изматывающее друг друга двадцатилетнее сотрудничество подошло к логическому финалу. Те лица (или не лица), которые всё это время вели этот проект, написали мне, что нашли наконец-то более подходящего кандидата на эту вакансию. Банзай! Думаю, Костя тоже счастлив как слон, и теперь отдыхает от меня в своём окололитературном раю, на мой вкус больше напоминающем реальный ад. Главное, чтобы ему там было хорошо, а кто такой я, чтобы лезть с собственным уставом в чужой монастырь?! В общем, из анонимного профессионального райтера, я превратился в столь же профессионального анонимного читателя. И платят за эту работу несравнимо больше. Хоть и не золотые горы, но человеку, ценящему комфорт, как-то протянуть можно. В общем, я успел порадоваться за тебя и снова почти совсем о тебе забыть, но тут неожиданно вышел на связь мой старинный легендарный приятель из Австралии. И попросил прислать ему твои опусы.

Кстати, мой старый дружок тот еще замечательный типаж. Совершенно удивительный рельефный персонаж, способный украсить любое повествование. Так что с радостной лёгкостью подарю его тебе в качестве такового, если ты еще не успел окончательно разочароваться в литературном ремесле и собираешься продолжать это безнадёжное дело. Что касается меня, свой окончательный выбор я сделал, и ни разу не пока что не пожалел об этом. Мне нравится моя новая профессия.

Жора Неглинский (так зовут моего приятеля) родом из Минска, или во всяком случае долго жил там, пока не переехал в Москву, при этом он непрестанно ругал родной город, советскую республику Белоруссию и вообще белорусов, под которыми понимал не только представителей культурно-исторической группы, но вообще всех людей рабоче-крестьянского происхождения. Выбор союзной столицы как места постоянного проживания стал для него осознанным, хотя и достаточно промежуточным решением. Оказавшись в Москве, Неглинский быстро разочаровался в культурно-исторических достопримечательностях нашей славной столицы и принялся яростно обличать москвичей, обвиняя их в том же самом рабоче-крестьянском происхождении. Свою родословную он выводил из потомков польской шляхты, что не мешало ему скептически относиться к истории Восточной Европы, населённой, по его собственной характеристике тем же жлобьём. В общем, это один из тех людей, которые еще до горбачевских реформ осознанно выбирали эмиграцию и свободу. Едва железный занавес слегка приподнялся, Жорка свалил в Голландию, не имея никаких серьёзных оснований для получения вида на жительство. Он был одним из первых нелегалов новой волны, впоследствии совершенно заполонивших и испоганивших добрый Старый Свет. Изменчивая фортуна на какое-то время отвернулась от него и ему не удалось вписаться в этот социум на правах достойного члена общества. Какое-то время он даже ночевал под мостом. В это время его друзья, до перестройки работавшие в одном закрытом НИИ, получили приглашения в США. Вспомнили и о Неглинском. Каким-то чудом они разыскали его через голландскую тётку, на покровительство которой Жора некоторое время назад весьма рассчитывал, и которая последовательно не желала признавать никаких родственных связей с выходцами из совдепии. Как показало время, она была совершенно права.

Оказавшись снова в Москве (получение грин-карты, как ты сам понимаешь дело не быстрое), Неглинский принялся яростно обличать уже всех бывших соотечественников, обвиняя нас в бездуховности и утрате общечеловеческого образа мысли. За несколько месяцев он успел в клочья рассориться со всеми, включая тех институтских друзей, сумевших вытащить его с общеевропейского дна. Постоянный вид на жительство в Соединённых Штатах ему, тем не менее, дали, сочтя его перспективным научным сотрудником. Но, оказавшись за океаном, Неглинский быстро успел разочароваться в американской демократии и полюбить родину, возвращаться на которую он, разумеется, не собирался.

Он долго колесил по свету, стараясь найти хоть отдалённо соответствующее его высоким критериям место пребывания. Сначала его привлекали синие штаты, потом красные, пока он не нашел реднеков слишком либеральными. В Мексике его не устраивали латиносы, в Канаде — климат, в Англии — высокие цены, в Австралии — кролики и отсутствие достаточного числа фертильных женщин. Не понимаю, чем его смущало последнее препятствие, ведь он на удивление примерный семьянин и многодетный отец. Причем дети его в основном девочки, что давало льготы при переезде. В конце концов, ему удалось найти компромиссное решение и облюбовать небольшой архипелаг в аккурат между Новой Зеландией, пугающей своими людоедами, и новой страной постоянного жительства. Здесь, в посёлке на две с половиной тысячи человек, он надеется найти себе прощение и вечный приют. Вот уже почти двадцать лет, как он остепенился и не ищет больше новых приключений на свою задницу. Правда, у него есть небольшая собственная яхта, на которой он иногда выходит в открытый океан. Со времени появления у меня электронной почты, неизменно посылает мне фотоотчёты и продолжает зазывать к себе. Я бы поехал, но ты сам понимаешь…

Извини, Феликс, что в память о нашей старой дружбе прошу тебя об одолжении, но мне очень важно послать Жоре весточку. Я бы приобрёл твой сборник в книжной лавке, но говорят, что тираж закончился, а допечатка в ближайшем времени не планируется.

Неизменно твой Ник Р.

Дорогой Никита! Рад был получить от тебя весточку. Как ты сам, если по чесноку? Должно быть жалеешь, что завязал с писательством, а то я мог бы тебя пристроить по блату.

Посылаю тебе все свои книги в двух экземплярах, с автографами. Один комплект можешь оставить себе, а второй для твоего друга. Интересно знать твоё мнение.

Пока больше ничего не пишу, так как появились дела более неотложные. Буду ли продолжать, когда разгребусь с ними? Если честно, не знаю. Но мне понравилось быть топовым автором. Это совсем не то, чем ты меня пугал.

От Гавы советую пока держаться подальше: он влип в весьма мутную историю. Больше ничего сказать не могу, потому что связан подпиской о неразглашении. Но это очень серьёзно.

Надеюсь, до встречи, вряд ли скорой

Ф., охотник за головами

25

Дорогой Феля!

Ты извини, что я так долго молчал, больше полутора лет. Кажется, даже не поблагодарил тебя сразу за книги. Хоть и с опозданием, но всё-таки хочу сказать огромное спасибо, хотя бы сейчас. Это был царский подарок: два комплекта всех изданных сочинений литератора Радловского, да еще и подарочное издание! Если честно, лично меня куда больше порадовала бы электронная версия, потому что в последнее время я плохо усваиваю текст, напечатанный на бумаге. Но, это совсем не значит, что я не оценил величие жеста. Еще раз благодарю. Это не пустые слова, для меня важно, что мы остаёмся по-прежнему добрыми друзьями. Это даже немножко больше, чем просто дружба. Ведь ты, в каком-то очень условном смысле, но всё же был (и остаёшься, надеюсь) моим учеником. Самым успешным из тех, кому я пытался дать путёвку в жизнь. Я так растрогался, что даже пролистал все книги от начала до конца, и был прекрасно поражен, сколь многому ты сумел у меня научиться. Если ты когда-нибудь вернёшься из своей загадочной экспедиции к нашему не самому благодарному ремеслу и будешь регулярно практиковаться, из тебя со временем может кое-что получиться. Признаю это, как не самый благожелательный эксперт. Ты же знаешь, что я на дух не выношу ни комплиментов, ни политесов.

Теперь о существенном. Я не просто так продинамил тебя с ответом. Да, конечно, у меня масса дел и приоритеты расставлены таким образом, что на письма приятелей я отвечаю не в самую первую очередь. Тем не менее с тех пор, как я получил работу редактора сценариев, разбор ежедневной корреспонденции с обязательной обратной связью стал одной из моих обязанностей. Отныне у меня нет никаких приятелей, которыми я мог бы пренебречь, остались только респонденты.

Но для тебя я рискнул сделать исключение из правил, притом в обоих вышеупомянутых случаях. Я не пренебрёг тобой, как добрым знакомым, и не отписался формальным ответом, чтобы поставить галочку по работе. Я честно пытался добиться реальной обратной связи, той которую ты по-настоящему ждёшь. Для этого мне, во-первых, необходимо было отправить Неглинскому книжки с оказией, а во-вторых, дождаться, когда он прочтёт их. Всё это заняло больше времени, чем можно было предположить, так что признаюсь, в какие-то моменты я даже начинал забывать о твоём существовании, равно как и о существовании Неглинского. Не пойми только, что каждый из вас по-отдельности не занимает в моём сердце того места, которое может занимать любой непосторонний. Хотя, хочу надеяться, что как не совершенно безнадёжный литератор, ты понимаешь, что всё это слова. И знаешь цену слову.

Ну вот, наконец Жора дозрел и прислал мне ответ, который привожу полностью, с сохранением неподражаемого стиля. Смешно, но когда я и сам только начинал марать бумагу (в буквальном смысле, потому что тогда не было общедоступных компьютеров), то принимал Неглинского за выдающегося стилиста… Но это не наша с тобой история. Итак, рецензия:

Прочитал. Возник вопрос. А зачем вообще что-то писать (даже если умеешь), какой в этом смысл? Сплошные минусы.

Теперь время такое, когда писателей больше, чем читателей. А хороший, высокого уровня алгоритм создаст любое чтиво на заказ, в любом формате, на любую тему, заведомо лучше самого усердного ЕИ (Естественного Интеллекта).

Так стоит ли?

Если тебе по прочтении этой типичной мизантропической фигни стало не по себе, спешу сообщить о произошедшем недоразумении, чтобы ты не принимал слишком много на свой счёт, как ты умеешь.

Дело в том, что Жора почему-то решил, что литератор Радловский — это я. Никита Родионов, которому наконец-то удалось избавиться от благословения мёртвого Ларского, и теперь он может с чистой совестью творить под другим псевдонимом. Именно этим, а не ревностной любовию к родной литературе, объяснялся его обострённый интерес к тебе. Так он хотел поддержать меня, а не русскоязычную словесность, и смею тебя уверить, что мы добились высшей возможной положительной оценки от этого змееслова. Потому что нормальный Неглинский на девяносто восемь процентов состоит их жёлчи и яда, и только два оставшихся составляет вода.

Пусть это тебя утешит на тех рубежах, где ты продолжаешь защищать то, во что веришь. Добывая чужие головы, береги свою. Постарайся вернуться назад, как завещал нам старый Окуджава. Знаю, что ты предпочитаешь Высоцкого, и всё-таки…

Не дай им себя убить.

Никита

26

В самом конце апреля, когда это письмо легло на стол полковнику Проскурину, я уже больше двух месяцев числился без вести пропавшим. Здесь следует отдать должное моему старому недругу: первым его порывом было положить бумагу под сукно и навсегда забыть о последних ниточках, связывающих меня и Крим с миром живых. Вторым побуждением было ловить меня на письмо, как на живца. Руководствуясь собственными странными представлениями о чести, он не сделал ни того, ни другого.

Он сильно постарался, чтобы содержание письма дошло до адресата, в каком бы положении я не находился. И письмо дошло.

Искреннее спасибо вам за это, Николай Николаевич!

>Да в общем не за что. На моём месте так бы поступил любой настоящий офицер<.