Предел Чандрасекара

Глава 1

Миллиарды лет – как пара секунд. Как это чувствуется – жить на таких скоростях? Разгоняя термоядерные реакции до предела, сгорая изнутри…

Я здесь, и я горю. В бесконечной пустоте. В переполненном зале. Под жестким гамма-излучением. Под лучами софитов. В тишине. Задыхаясь рвотой собственных воплей.

Я здесь! Я пока еще здесь! Пока я еще горю! Смотрите, восхищайтесь, безумствуйте! И мы сгорим в этом пламени! Взорвемся на всю Вселеную… Да? Или нет?

***

- Что значит «Я не буду там петь»? – Анна нависает надо мной как полицейский дознаватель. Она бы еще лампу в мою сторону повернула – для большей аутентичности происходящего.

- Значение какого именно слова ты не понимаешь? Если что, «Я» - это местоимение, «Не» - отрицательная частица, «буду»…

- Прекращая умничать! Все равно все знают, что ты – идиот!

- Ага. Я - идиот. Идиоты совершают идиотские поступки… Чего ж ты ждешь от меня тогда, человече?

Ноздри Анны раздуваются, словно кузнечные мехи. И я понимаю, что попал на наковальню.

- Ты – идиот. Но ты – мой идиот. Поэтому ты будешь делать то, что я тебе говорю. Напомнить, на какой помойке я тебя нашла? Если бы не я, играл бы ты сейчас на студенческих попойках. Если бы не сдох, вконец обдолбавшись.

Я много чего мог сказать. И про то, чей я идиот, и про то, чем студенческие попойки отличаются от попоек в дорогих клубах, и про, какие еще способы сдохнуть для меня приемлемы. Но я просто откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Темнота. Гравитационный коллапс.

- Слушай, Крошка А, не дави ты на него, - говорит Хреня, лениво растягивая слова – Сама знаешь – чем больше долбишь по долбоёбу тем долбанутей результат.

- А что ты предлагаешь?

- Да как обычно – ничего. Просто за полчаса до выступления заталкиваем идиота в багажник, привозим на место, суем в зубы микрофон и - пинком на сцену. А дальше выезжаем на условном рефлексе. Он же как собачка Павлова. Видит зал – начинает вопить. Все, миссия выполнена.

- Я. Не. Буду. Там. Петь, - произношу я, не открывая глаз.

- Да что не так-то?! – голос Анны режет по ушам бензопилой маньяка.

Что не так? Не знаю… Я – идиот, я не умею объяснять очевидное. Тем более тем, кто должен понимать меня по умолчанию – потому что идет вместе со мной.

Я открываю глаза и смотрю на них на всех. На Анну, которая нашла меня на помойке. Услышала, поверила, потащила вверх. На басиста Хреню, с которым мы вместе выпили столько, что кровь у нас точно одного градуса. На гитариста Плюща – единственного человека, который может следовать за моей импровизацией, понимая, куда я веду, даже когда я сам этого не понимаю. На барабанщика Пиф-Пафа, одинаково хорошо бьющего и по барабанам и по морде…

- Мы же поем про то, что ненавидим этот мир, завязанный на деньгах, где все продается и покупается... Я же ради этого все начал – хотел показать, насколько это мерзко…. Когда люди себя предают, свои мечты, свой дар -за уютный диванчик, карьерный рост и «все как у людей»… А тут… Идти к тем, кто так живет, выступать с ними… Для них… На мероприятии для галочки… Просто чтобы они могли говорить «что у них есть неформат»… Ну… Мы же тогда перестанем быть теми, кто мы есть…

Я замолкаю, натыкаясь на их взгляды.

- Н-да, - говорит Анна за всех сразу, - я, конечно, понимаю: твой щенячий идеализм – это часть твоего образа. Но мир устроен так, что бунт против денег продается за большие деньги. И чем искреннее ты бунтуешь – тем дороже он продается. Твоя наивность, конечно, умиляет – и фанов, и критиков. И сейчас ты хорошо говоришь, ага. Можешь эту телегу в интервью задвинуть, поломаться там, покричать, покликушествовать, ажиотаж создать, продажи поднять. Ты это умеешь – конвертировать наивность в кругленькие суммы. Этим и занимайся всю неделю. А потом мы найдем убедительную причину, по которой ты просто не сможешь отказаться. И выступишь. И все будут счастливы: организаторы – при неформате, журналисты – при скандале, я – при деньгах, ты – при идеалах. Вот такие планы.

Я снова смотрю на них на всех. Они не понимают… Неужели они совсем не понимают?

- Я не могу… - говорю я тихо. – Я не могу! Может это тупо, но идеалы – это мое топливо. Единственное, которое у меня осталось. Мой гелий, мой водород. Если я его не будет – я не смогу гореть. Мне будет нечем петь… И жить будет не чем…

- Ага, хорошая фраза, запиши, для интервью пригодится.

- Я серьезно…

- Я тоже серьезно! – рявкнула Анна. - Ты, блять, кем себя возомнил, а? Джим Моррисон? Курт Кобейн? Тоже мне – супер-звезда! От горшка – два вершка, а гонору – на километры! Пару раз его песни в хит-парад попали и он думает, что теперь может райдеры выкатывать: тут я пою, там не пою? Да если ты сдохнешь завтра – уже через месяц тебя с твоими идеалами и хитами никто и не вспомнит! Поэтому, слушай сюда, ты, сверхновая! Станешь кем-то значимым – тогда и будешь выделываться. А пока – «Я» своё прижми! Ясно?

- Ясно, - я поднялся со стула и пошел к выходу.

- Ты это куда?

- Пойду вкурю все это. Набью себя никотином, чтобы «Я» хорошо прижалось, - сказал я, а потом добавил, обращаясь к дверной ручке: – Все мне ясно, ага. Только ты ошибаешься, Крошка А. Я – не сверхновая. Белый карлик – в лучшем случае.

И вышел за дверь. За горизонт событий.

***

Ты как?»

«Ничё так :-? Наслаждаюсь демократией и аспирином Упса :-)))»

«Если пытаешься быть оригинальным – лучше не пытайся. Я все равно знаю, что ты – идиот»

«Ну, я подумал, а может на этот раз прокатит. Все еще надеюсь произвести впечатление 8-)»

«Это значит, что мне взять 4 бутылки вместо 2?»

«:-Р»

«Идиот»

«:-Р»

«Купил 4. Чтоб ты подавился»

«:-*»

«Еще раз пошлешь смайлик – урою нафиг»

«:-(»

«Урою. Жду»

***

Солнце светит прямо в глаза. Теплое, яркое. Живущее на скоростях миллиарды лет в секунду. Старенькое, но гораздо моложе меня. Потому что оно еще желтое.

– Когда у тебя диссертация?

– Через два месяца.

– Уже знаешь, кто оппоненты?

– Хватит делать вид, что интересуешься. Ты меня позвал, чтобы на свою жизнь поплакаться. Вот и плачь.

– Большие мальчики не плачут, - буркнул я и перевернулся на живот, чтобы видеть вместо солнечного диска клочья полинявшей за лето травы.

– Ты – еще маленький, тебе можно.

Рефрактор усмехается. Я не вижу его лица, но прекрасно знаю, как при этом растягиваются его губы и на щеках появляются ямочки. В детстве это смотрелось мило. А сейчас – странно. Словно мы по-прежнему в первом классе, и ничего не изменилось.

– Если бы я был маленьким, было бы проще. Помнишь, я тогда реально верил, что могу летать, как супермен. Только надо сжать руку в кулак и вверх поднять. И - у-у-у-у – полетели!

– Можно подумать, ты в это сейчас не веришь…

Перед моим носом появляется бутылка. Покачивается, как рождественский колокольчик из стороны в сторону.

Я сажусь рывком – пить лежа неудобно. Пиво теплое, как Солнце. И такое же желтое.

– Верю. Или делаю вид что верю. Верить в подобный бред – часть моего образа, да? Цинизма сейчас слишком много, наивность редка, поэтому продается лучше. Вот и приходится верить в разную чушь.

– И именно об этом будет сегодняшний плач? – Рефрактор делает глоток и морщится. Он никогда не любил пить. И то, что он делает это для меня, хоть как-то примиряло меня с реальность.

– Да. Или нет. Не знаю. Помнишь, ты как-то втирал, что люди похожи на звезды? Я тут подумал: фигня все это. Звезды рождаются сразу огромными. А люди – изначально карлики. И некоторые всю жизнь ими остаются. Некоторые чуть расширяются… Но чаще – тупо гаснут. И все.

Я прикладываю к бутылке – а потом прикладываю ее к глазам. Смотрю сквозь зелень стекла на Солнце. Что его ждет впереди?

Рефрактор ставит пиво в траву, и ложится на спину, привычно устремляя взгляд в небеса. Сколько его помню, он всегда смотрел только туда. Так, что мне даже обидно было.

– Нет. Люди тоже рождаются огромными. Гигантами. Я помню, каким ты был большим. Раньше. Просто потом они сжимаются. Очень быстро. К окончанию школы почти все – карлики. Красные, желтые, иногда – коричневые…

– Или белые…

Я сделал еще глоток и поставил опустевшую бутылку рядом с его — почти полной. И сам рухнул в траву, так же уставился в небо.

- Или белые, - повторил он. - Если выгораешь почти до конца. Теряешь массу, сбрасывая оболочку…

- И медленно остываешь, превращаясь в карлика черного… - сказал я Солнцу, которому до всего этого было еще далеко. - В потухшую звезду. Или просто – тухлую. Хреновый конец, ага?

- Это не конец. Есть такая штука «Предел Чандрасекара»… Если белый карлик наберет массу больше предельной – он вспыхнет. И станет нейтронной звездой. Так что – даже у белых есть альтернатива…

- Дело за малым, да? Просто выйти за предел…

Я попытался рассмеяться, но не вышло. Глупо, да? Чувствовать в двадцать шесть лет, что ты полностью себя исчерпал. Цепляться за наивные вымышленные идеалы – чтобы хоть за что-то цепляться. Изображать красного гиганта, являясь на деле белым карликом. Пустым. Звездой, у которой и имени своего нет. «Сириус В», «Порцион В», «40 Эридана В». Красиво звучит: «Я – Сириус!». Ага, с буковкой-приставкой! Просто тень рядом с гигантом.

- Знаешь, - я все еще обращался к Солнцу, даже голову не поворачивая, чтобы не видеть вечно взлохмаченных вихров Рефрактора. – Я тут подумал… Ты был влюблен в свои звезды. Ты хотел свои звезды. Ты пошел к своим звездам. Хотя все говорили, что лучше идти торговать недвижимостью. Но ты плюнул – и пошел. И ты получил звезды. И если бы не ты, я бы никогда не сдвинулся с места. Так что… Это ты летал. А я просто играл роль супермена. И сейчас играю. За предел мне не выйти…

- Ты в это веришь так же сильно, как в то, что мог летать?

Рефрактор повернулся ко мне – я не видел этого, но знал. Как и то, что он смотрит на меня со своей идиотской улыбкой.

- Да. Или нет.

Я вытянул рук вверх, к Солнцу, сжав в кулак – как супермен. Ну что – у-у-у-у – и погнали в небо, ага? Как в те времена, когда мы были большими…

- Какой же ты все-таки идиот, Пульсар…

И свет Солнца заслоняет еще она протянутая ввысь рука.

- Да, - соглашаюсь я. – Или нет.

***

Свернуть миллиарды лет в несколько секунд. Разогнать мечты до термоядерного взрыва. Я – наивный. Но это то, во что я еще могу верить. Если я хочу дотянуться…