Предание о дикой охоте

Пролог

Соня шла по ночному лесу, обезумев от ужаса. Только что исполинские псы разорвали последнего из команды, которая прибыла сюда четыре дня назад. И теперь началась охота на нее, та самая Дикая охота, о которой прошлой ночью рассказывал дед Семен.

Она брела, еле переставляя ноги, спотыкаясь и падая. Треск веток в зимнем лесу, шум ветра, порхание птиц, биение сердца и тяжелое прерывистое дыхание мешали ей расслышать звук чужих шагов, заставляя нервно оглядываться. Тени, блуждающие между деревьев, тянули к ней свои длинные корявые руки, приближаясь и снова отдаляясь, словно исполняя древний ритуальный танец и не позволяя выйти из своего пугающего круга.

В памяти замелькали образы пассажиров той злополучной электрички: Стаса, Марго, Николая, Татьяны… «Их нет… Их больше нет…» — эта мысль доводила Соню до отчаяния.

На голову сыпалась мелкая белая крупа. Мороз усиливался — или ей так только казалось. Девушку била лихорадочная дрожь.

Ощущение того, что за ней наблюдают, не покидало Соню. Артритные пальцы деревьев цеплялись за одежду, не давая ей идти дальше.

Вдруг в нескольких шагах скользнула тень, а следом показалась тень побольше. Это было похоже на человека с собакой.

Приступ безумного хохота овладел ею: это же просто человек с собакой… и они просто гуляют ночью в лесу. Но разум отказывался в это верить.

— Эй, кто здесь?! — прокричала в пустоту Соня. — Я заблудилась, помогите мне… Я здесь!

Ее смех перешел в нервный плач. Она вдруг побежала, и так быстро, насколько это было возможно. Там, где, как ей показалось, она увидела тень, девушка резко остановилась. Из глубины леса раздался утробное приглушенное рычание зверя. Небо окрасилось всполохами огня… Секунда, две, три… и все закончилось.

1. Несколькими неделями ранее

Проснувшись рано утром, Соня сладко потянулась, села и почесала голову. «Если тебе приснился плохой сон, с утра первым делом сядь на кровати, почеши голову — и сон забудется», — вспомнила Соня слова бабушки и улыбнулась.

Сегодня у нее волнительная дата — первый рабочий день в огромной транснациональной корпорации Your future.

Она встала, распахнула шторы, оценила погоду за окном, затем прошлась по комнате, сделала несколько взмахов руками, имитирующих движение пловца, и подошла к платяному шкафу. Подбирая наряд на сегодня, она напевала незамысловатую песенку, знакомую с детства:

— Беги к мечте, беги вперед,

Страх обязательно уйдет.

А в голове твоей порой

Идей и мыслей вьется рой.

Успех придет, ты верь и знай

И никогда не унывай…

Мягкий, но в тоже время громкий голос вернул ее в реальность:

— Сонечка, девочка моя, иди завтракать, а то сейчас все остынет.

Соня буквально прилетела на кухню, поцеловала бабушку, выпила свой какао, съела бутерброд и яичницу и быстро убежала в свою комнату собираться.

Они жили с бабушкой Антониной Павловной в Ленинградской области, в маленьком городке Новореченске. Родителей Сони рано не стало: отец и мать участвовали в антарктической экспедиции — и однажды не вернулись из нее. Бабушка с огромной любовью и трепетом воспитывала внучку, пытаясь во всем заменить ей родителей.

Каждый год они ездили на юг: бабушка говорила, что ребенку для гармоничного роста и развития нужны солнце и морюшко. Бывало, они подолгу сидели на берегу, слушали мягкое шуршание волн, крики чаек, ощущали вкус соли на губах и наблюдали, как солнце проваливается за горизонт. Соня клала голову на плечо бабуле и вдыхала ее запах, смешанный с запахом моря, а еще — с запахом любви и добра, исходящих от бабушки.

Антонина Павловна работала врачом в городской больнице. Как бы она ни уставала на службе, чтение книг внучке перед сном было обязательным ритуалом. Они с жадностью поглощали историю за историей: «Путешествие Гулливера» Джонатана Свифта, «Робинзон Крузо» Даниэля Дэфо, «Путешествие к центру земли» и «Таинственный остров» Жюля Верна. Соня часто представляла себя героем книги — конечно же, главным героем, который бесстрашно шел навстречу приключениям.

По пятницам бабушка пекла печенье «Лисичка». Они пили чай и смотрели по телевизору «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона».

Продав комнату в коммуналке на Большом проспекте Васильевского острова, бабушка оплатила Соне учебу в Санкт-Петербургском государственном университете. Антонина Павловна мечтала о том, что Сонечка станет педиатром, но не вышло: любимая внучка не дружила ни с химией, ни с биологией, зато обладала коммуникативными навыками и даром убеждения.

* * *

Для первого рабочего дня Софья выбрала юбку-карандаш глубокого синего цвета и белую блузку. Свои густые темные волосы она собрала в деловой пучок, а большие карие глаза с золотыми огоньками, и без того выразительные и яркие, чуть-чуть подкрасила тушью.

«Пока так, а потом разберемся», — сказала сама себе Соня, любуясь своим отражением в зеркале.

Ровно в девять она вошла в здание корпорации Your future.

Огромное, наполненное светом пространство обещало исполнить все мечты его обитателей. Оранжевые кресла, неправильной геометрической формы журнальные столики и резные барельефы мифических существ, опоясывающие стены, напоминали о творящемся здесь волшебстве. Большие окна обеспечивали обилие дневного света и прекрасный вид на город. Воздух вкусно пах только что приготовленным кофе. Напротив входной двери расположилась стойка ресепшен, за которой сидели две милые девушки и о чем-то щебетали.

Соня подошла к стойке и невольно взглянула на черную кожаную папку для документов с логотипом компании — большим кристаллом с мерцающим золотым светом внутри, обвитый змеем.

«Интересно, — подумала она, разглядывая эмблему, — магия природы заключенная в четких геометрические формах кристалла… золотое сияние — символ процветания и изобилия. А змей — что это? Власть, мудрость?.. Или это символ зла и искушения?»

От раздумий Соню отвлек мужчина лет пятидесяти в темно-синем костюме. Надо отметить, костюмчик отлично на нем сидел.

— Здравствуйте, Софья, — сказал он басом. — Я Игорь Иванович, ваш начальник. Предлагаю вам для начала небольшую ознакомительную экскурсию по офису. Чай, кофе?..

— Нет, спасибо, — ответила Соня, — пожалуй, давайте сразу начнем с экскурсии. Мне уже не терпится приступить к работе.

Он внимательно на нее посмотрел, улыбнулся и явно подумал, что такие бойкие им нужны.

* * *

Около часа Игорь Иванович водил Соню по офису, знакомил с отделами и рассказывал о правилах, которые действовали в компании.

— Вот мы и пришли. Это ваше рабочее место, — он указал на светлый большой стол возле окна, за которым стояло оранжевое кресло, как на ресепшене.

2. Предсказание

Последний день октября тянулся невыносимо медленно, будто замороженный. Соня кое-как заставила себя приступить к работе: сдала первый отчет, написала пояснительную записку к проекту, слегка повздорила с Наташкой из бухгалтерии. Странное чувство, не поддающееся объяснению, сопровождало ее в течение дня, вгрызалось в сердце, мешая дышать.

— Я пойду немного прогуляюсь и кофейку выпью, — сказала Соня Катерине, коллеге в офисе, — а то что-то голова разболелась.

— Может, с тобой пойти? — учтиво уточнила та.

— Нет, не нужно, я хочу одна прогуляться, мысли в порядок привести, — ответила Соня.

Она медленно брела по улице. Здания, в окнах которых отражалось серое небо, моросящий то ли дождь, то ли снег и резкий порывистый ветер навевали тоску и уныние. Бледные проблески солнца меж черных, тяжелых туч придавали городу гневный образ.

«Боги сердятся на нас», — говорила бабушка.

С таким ощущением, что непременно должно что-то произойти, но пока непонятно, что именно, Соня дошла до ближайшего кафе. Тыквы с вырезанной жуткой гримасой и яркими огоньками в треугольных глазницах украшали вход, а летучие мыши и паутина затянули витрину заведения. Соня зашла в кафе и, выбрав столик у окна, заказала капучино и пирожное «Анна Павлова».

Наблюдая через окно за прохожими, она щедро наделяла их придуманными ею чертами характера, привычками, слабостями и страстями. Вокруг царила странная тишина, и день все тянулся и никак не хотел заканчиваться. Вскоре Соня отдалась сладостным грезам: вот она сидит на берегу моря, наблюдая за танцем солнечного света с легкой волной… А вот любуется прекрасными видами гор, упиваясь чистым, свежим воздухом. А вот собирается в путешествие и предвкушает приключения и новые знакомства.

Из мира фантазий девушку вернул мальчик лет десяти. Он вошел в кафе с висевшим у него на шее деревянным сундучком. Выжженные на поверхности сундучка орнаменты намекали на таинственное происхождение игрушки. Узоры, сотканные из узлов и спиралей, плавно перетекающие друг в друга, казалось, говорили о непрерывности, бесконечности и единстве всего со всем. Мальчишка подошел к Соне и тихим заговорщицким тоном сказал:

— Только сегодня, в День духов, все предсказания сбудутся. Одно предсказание — сто рублей, два — сто пятьдесят рублей.

— Так… — улыбнулась Софья. — И что же мне нужно сделать?

— Тебе нужно взять одну из этих конфет, развернуть ее и на обратной стороне фантика прочитать то, что тебя ждет.

Соня протянула мальчику сто рублей, пошарила рукой в ящике, словно перемешивая лотереи в лототроне, и достала конфету. Мальчишка схватил купюру, огляделся по сторонам, резко развернулся и, семеня кривыми ножками, убежал, стуча по полу каблуками высоких башмаков с серебряными пряжками. Соня потерла глаза и слегка потрясла головой, разгоняя морок. Почудится же, решила она, и развернула конфету. На бумажке было написано: «Как только небо всполохнет, и сразу смерть к тебе придет».

— Что за бред?! — возмущенно спросила сама себя Соня, скомкала обертку, но не нашла куда ее выкинуть, засунув в карман куртки.

3. Дорога в один конец. 31 октября

Она шла к железнодорожному вокзалу, наслаждаясь прохладным воздухом. На улице уже стемнело, и город смотрел на нее бледными желтыми фонарями, слабо освещавшими улицу.

Соня остановилась напротив кафе, в которое забрела сегодня днем. Вспомнив о предсказании, она засунула руку в карман куртки и достала фантик со странным текстом. Внезапно щемящая боль в груди парализовала ее. В горле появился ком. Едва справившись с неприятными ощущениями, она двинулась дальше.

«Я всего лишь устала. На выходных отдохну, высплюсь как следует. Еще эта бухгалтерша Наташка со своими счетами прицепилась… Противная тетка, удается же ей настроение всем вокруг испортить», — подумала Соня и собралась было идти дальше, как вдруг у ее новенького сапога отвалился каблук.

— Да что за чертовщина такая! — с досадой вскрикнула она. — Так я далеко не уйду…

Кое-как она доковыляла до ближайшей мастерской по ремонту обуви. На железной двери бледно-коричневого цвета красовалось объявление: «Ушел на перерыв. Буду в 18:30». Чуть ниже висела табличка с режимом работы: «Ежедневно с 9:30 до 19:00, без перерыва и выходных».

Часы показывали 17:55. Судя по записке, мастер должен подойти через тридцать пять минут, если, конечно, он не решит выкурить еще одну сигарету, выпить чашку кофе или какой-нибудь другой жидкости, либо, что еще хуже, не увидит знакомого и не зацепится с ним языками. Тогда она ни за что на свете не успеет встретиться с подругой Ленкой, пересадить цветок и сходить за продуктами.

Соня с надеждой смотрела в пустой переулок. И наконец там замаячила тщедушная фигурка мужичка, похожего на мастера.

— Вы меня ждете, барышня?

Было в его внешности, голосе и манере держаться что-то неуловимо отталкивающее. Сейчас еще скажет, что закрывается через полчаса и не успеет отремонтировать… или инструмента подходящего нет, или еще что-нибудь придумает…

— Помогите, пожалуйста, — виновато улыбаясь, сказала Соня и протянула отлетевший каблук.

Сапожник пару секунд покрутил его, прищурил глаз, рассматривая Сонину обувь, а потом бодро сказал:

— Снимай сапог, барыня, щас делать будем. А ты пока здесь посиди, — он указал ей на табурет, — как раз до конца рабочего дня успею.

Соня с облегчением выдохнула, но та электричка, на которой она обычно едет домой, в этот раз явно отправится без нее, а следующая только в 20:34.

Аккурат через полчаса каблук был на месте.

— Ну вот, как новенькие, — прохрипел сапожник, выпуская облако серого дыма, от которого его маленькие глазки заслезились. Физиономию исказило что-то вроде улыбки, напоминающей звериный оскал, и на мгновение Соне показалось, что перед ней стоит злобный цверг и протягивает ей башмачки.

Она на секунду зажмурилась, отгоняя наваждение, затем вновь открыла глаза, облизав моментально пересохшие губы, взяла сапоги, поблагодарила мастера и, откланявшись, покинула мастерскую.

* * *

Соня медленно вышла на железнодорожную платформу. Ветер, так бурно гулявший днем, утих, с неба повалили неуклюжие белые хлопья, засыпая снегом почти пустой перрон. Соня походила туда-сюда, почитала объявления на столбах, выпила чашку горячей коричневой бурды из местного ларька. Внутреннее беспокойство нарастало, и Соня, чтобы избавиться от этого чувства, позвонила бабушке.

— Бабулечка, привет! Я сегодня поздно приеду, — проговорила она.

— Привет, девочка моя, — в трубке послышался голос Антонины Павловны. — Что-то случилось? У тебя все в порядке? — взволнованно спросила бабушка.

— Не волнуйся, все в порядке, — скорее для себя, чем для бабушки проговорила Соня. — Все в порядке, просто я опоздала на электричку, теперь жду следующую. Ты не жди меня. Ложись спать.

— Да как же тут уснешь, если тебя дома нет, — призналась бабушка.

— Тогда до встречи, — сказала Соня и отключилась.

Не помогло: тревога росла и ширилась, а теперь на смену ей пришло раздражение и гнев. Такова двойственная природа всех переживаний, чей корень страх. Чтобы отвлечься от этого состояния, она стала разглядывать людей. Первым ее внимание привлек мужчина лет сорока крепкого телосложения и в спортивной одежде. Он стоял чуть поодаль и что-то рассматривал на экране телефона. Потом его мобильник издал противный звук, такой же стоял у Сони на будильнике, и мужчина начал что-то объяснять своему невидимому собеседнику, активно жестикулируя. Соня уже не слушала его, ее внимание переключилось на другой объект — мужчину средних лет, худощавого, долговязого. В руках он держал портфель и тубус. Этот, наверное, инженер или художник. Хотя, судя по его дорогому пальто и хорошей кожаной обуви, неплохо зарабатывающий инженер. Художники столько не получают, если только они не Герхарды Рихтеры, мазню которого — не мазню, конечно, а абстракцию, — продали почти за пятьдесят миллионов долларов.

Тут на перрон выплыла тетка, неопределенного возраста и неопрятного вида с большими пакетами, из которых выглядывала колбаса, банка растворимого кофе и макароны. Соня тут же почувствовала урчание в животе — от бутика с колбаской она бы сейчас не отказалась. Тетка тащила пакеты, периодически останавливалась и отдыхала. «Как же она их сюда доперла?» — подумала Соня. Из-под сбившейся теткиной шапки торчал локон гидроперитных волос, а яркий макияж соответствовал стилю «боевой раскрас индейца».

На соседней лавочке сидела худощавая женщина, выглядевшая бестелесно и бесцветно. Она не двигалась и, казалось, даже не моргала. «Какая несчастная женщина, — подумала Соня, — у нее, наверное, что-то случилось… или, может, она больна».

Женщина, одетая в элегантное серое пальто, модный берет и высокие сапоги-трубы на плоской подошве, небрежно придерживала кожаную сумку, из которой торчал уголок книги или тетради.

— Пригородный поезд «Санкт-Петербург — Новореченск» прибывает на первый путь. Будьте внимательны и осторожны! — раздался безучастный голос из динамика.

Вдалеке послышался гул электрички и показался большой желтый фонарь. Крупные снежинки летели на его теплый свет, создавая ощущения сказки.

Соня на мгновение погрузилась в детские воспоминания. Вот она с бабушкой возвращается из детского сада. К дому ведет узкая заснеженная тропинка, по краям которой установлено освещение. Уже достаточно темно, и в конусе света фонарей снежинки кружатся в магическом танце, увлекая за собой в сказочную страну маленькую девочку Сонечку… И вот теперь той девочке уже двадцать пять лет, а она до сих пор помнит то завораживающее чувство.

Поезд медленно подъезжал к перрону. Соня зашла в старый, обшарпанный вагон с характерным запахом свежеокрашенных лавок, жареных чебуреков из привокзального кафе-бистро, застарелого перегара и расположилась возле окна. В вагоне назойливо мигал свет. Девушка достала томик братьев Стругацких, осмотрела переплет с обеих сторон, полистала страницы, лишь на мгновение задержав внимание на одной из них, и закрыла книгу. Удушливая теплота электрички разморила. Соня ослабила шарф, расстегнула куртку и задремала.

— Новореченск! — громкое объявления конечной станции пробудило ее от сна. Электричка медленно покачнулась и остановилась.

Вместе с остальными пассажирами она вышла на перрон. Старый заброшенный вокзал в окружении заснеженных лесов выглядел мрачно и безжизненно, он был словно погружен в свои мысли. Пассажиры электрички, их, кроме Сони, было четверо, с недоумением и испугом смотрели по сторонам. Царила тишина — глухая и зловещая, от которой вниз по позвоночнику пробежал холодок. Вокруг не было ни души. Снег медленно падал на землю, укутывая пушистым одеялом.

Пассажиры подошли к вокзалу. Двери были закрыты, окна заколочены. Не было видно ни людей, ни собак, ни машин. Только изредка гудел ветер, гуляющий в пустых коридорах и залах вокзала.

Первым заговорил мужчина в спортивной одежде и смешной шапке с помпоном, от этого он напоминал добродушного персонажа из детских сказок:

— Ребята, вам не кажется, что здесь что-то не то? Сегодня утром все выглядело по-другому, да и вчера тоже… Я каждый день с этой платформы езжу в город на работу — и ответственно могу заявить, что это место совсем не то, что я каждый день на протяжении нескольких лет видел. Или это чья-то злая шутка, или я сплю…

— Тогда мы все видим один и тот же сон, — ответила тетка с пакетами, — Я тоже живу в Новореченске уже много лет — и не понимаю, что тут случилось, — она замолчала, разглядывая обстановку.

— Давайте зайдем внутрь вокзала, может, это прояснит ситуацию, — предложил инженер или художник.

Кое-как справившись с входной дверью, они оказались внутри. Ситуация не прояснилась, только еще больше запуталась: вокзал и внутри выглядел совсем не таким, каким он был этим утром. Вдоль стен стояли скамейки, на полу валялись старые газеты. Стены украшали фотографии пассажиров и работников станции. Снимки были словно из другого времени. В углу находилась печка. Хотя, может, это был камин. Возле печи лежала связка дров и кипы старых пожелтевших газет и журналов.

— Уж лучше бы нам вернуться назад… — боязливо проговорила тетка с продуктами. Она взяла две огромные сумки и направилась к выходу, — пожалуй, пойду на перрон, может, пройдет электричка. Уж очень домой хочется.

— Давайте будем благоразумны, — менторским тоном произнес инженер-художник. — На улице темно и холодно, легко потеряться и замерзнуть. Мы все хотим домой, но так рисковать — это верх безумия! Подождем до утра, а там решим, что нам делать.

От мужчины в дорогом пальто веяло не только хорошим парфюмом, но и уверенностью, силой и могуществом. Взгляд его серых глаз с металлическим отблеском проникал внутрь, и хотелось ему подчиниться. Тетка с сумками послушно прошла в центр зала и села на деревянную лавку.

Время здесь будто остановилось. Не было ни людей, ни поездов, ни шума города, только тишина и покой, темные углы и пустые залы.

Серые стены вокзала, изнутри покрытые инеем, казались еще более холодными и неприветливыми. Зима придавала этому месту какую-то зловещую таинственность.

— Что же теперь нам делать? — нервно произнесла Соня. Теперь она точно не встретится с Ленкой и не пересадит цветок. Еще и бабушка будет волноваться. Вот досада…

— Начнем со знакомства, — сказал мужчина спортивного телосложения. — Меня зовут Стас.

— Соня, — произнесла Соня тонким голоском, чувствуя, что еще немного, и у нее начнется истерика с припадком.

— Я Николай, — представился инженер-художник.

— Татьяна… — безучастно сказала странная на вид женщина лет сорока пяти.

— Маргарита, — процедила сквозь губу тетка с сумками. Весь ее вид кричал о недовольстве происходящими событиями. Ее маленькие глазки выражали претензию к участникам поездки, будто они были виноваты во всем.

— Ну что ж, уже почти полночь, и у нас пока нет понимания, где мы находимся, — резюмировал Стас. — Предлагаю растопить печь, чтобы хотя бы было тепло и светло.

Путники с недоверием смотрели то на Стаса, то на печку.

— Это какое-то древнее сооружение… — Николай посмотрел на печь, — ты сможешь ее разжечь?

— У моей прабабки в Зеленогорске что-то похожее было, — оптимистично заявил Стас, — думаю, справлюсь.

Пока Стас возился с камином, периодически нецензурно бранясь, Соня разглядывала фотографии, украшающие стены. Она внимательно всматривалась в лица людей, потом отходила от изображения и снова возвращалась, будто пыталась найти хоть какую-то зацепку.

— Ни одного знакомого лица! Я в Новореченске живу с рождения, городок маленький, все друг друга знают. Эти люди мне однозначно незнакомы, — Соня еще раз прошлась взглядом по фотографиям, шумно вздохнула и села на лавочку рядом с Маргаритой. Николай стоял возле окна и пытался что-то увидеть в темноте, но тщетно. Ни свет луны, ни уличные фонари не освещали это странное место.

— Мда… Соня, а вы уверены, что мы приехали именно в тот город, в котором вы живете? — прищурив левый глаз, спросил Николай.

От его вопроса Соня похолодела.

— Вокзал внешне похож на тот, что в Новореченске, — с сомнением ответила девушка, — а в остальном я не уверена.

Маргарита, заметив, как побледнела Соня, достала из пакета печенье «Сахарное» и протянула ей:

— На, ешь, а то ненароком в обморок грохнешься.

— Пришло в ваш дом тепло и свет! — Стас разжег печь.

Треск поленьев и отблески пламени на мгновение помогли забыть о том, что произошло, и не думать о том, что, возможно, еще произойдет.

— Уже почти двенадцать. Ночью идти куда-то — дело бессмысленное, заблудимся, да наживем проблем на пятую точку, — со знанием дела сказал Николай, — придется здесь заночевать.

— Мда… перспектива так себе, но я с тобой полностью согласен. Нужно соорудить спальные места. — Стас задумчиво посмотрел по сторонам. — Можно спать на лавках, постелив на них старые вещи, а укрываться своими куртками.

Он развел руками, давая понять, что других идей у него нет.

— Это вокзал… возможно, что здесь есть помещения вроде медпункта, там должна быть кушетка или комната матери и ребенка, там могут быть кровати, — с надеждой произнесла Софья. — Когда я маленькая была, мы с бабушкой отдыхали в такой комнате.

— Да какая комната матери и ребенка, оглядись, мы на отшибе цивилизации, — с усмешкой сказал Стас.

4. Первое ноября

Рано утром, когда еще свет не вступил в свои права, горе-путешественники проснулись от запаха съестного. Это Стас пытался разогреть в печи купленные накануне оладьи.

— Я живу один, покупаю в столовой уже готовую еду, — пожал плечами Стас и приветливо улыбнулся. — Представляю вашему вниманию резиновые оладьи, вчерашний кефир и шоколад. А еще, пока вы дрыхли, я обошел владения и нашел воду, относительно чистую, немного дровишек и вот этот котелок, — Стас показал чугунную посудину, покрытую копотью. — Вместо утреннего и бодрящего кофе — горячая вода из котелка, — Стас снова широко улыбнулся. — Я уже изволил выкушать чашечку, извольте и вы, господа. Да, кстати, Маргарита, все хотел спросить, а что у вас в пакетах — случаем, не продукты ли?

Стас бесцеремонно полез по сумкам.

— Я за эти продукты почти десять тыщ заплатила, не собираюсь вас кормить! — завизжала Марго.

— Я вам дам двадцать тыщ за все ваши покупки, — на ее манер ответил Николай, доставая из кармана пальто туго набитый бумажник. — Вот, держите, — он протянул ей четыре пятитысячных купюры.

— Продано, — резюмировал Стас и с еще большим рвением стал рыться в пакетах.

Когда с подсчетом провизии и составлением графика питания было покончено, Стас опустился на лавочку, распрямил плечи и предался размышлениям:

— Будем исходить из постулата, что мы не сошли с ума и это не галлюцинации. Хотя я где-то читал, что бывают массовые галлюцинации, что мозг каким-то образом достраивает общую картину, которую видят все участники процесса.

— Наверное, для массовой галлюцинации в воздухе должно что-то витать… ну там газ какой-то или, например, запах цветущего болотного багульника. Надышишься им — и мерещится всякое, — поддержала разговор Соня.

— Итак, — продолжил Стас, — чтобы найти гипотезу, которая объяснит нам все происходящее, разобьем возможные варианты на две группы. Первая группа — произошел разлом пространства, и мы попали в параллельную реальность. Вторая — мы попали в другое время. Есть у кого-нибудь бумага и карандаш? Нужно зафиксировать возникающие вопросы, — Стас обвел взглядом участников процесса. Николай открыл портфель, из которого показались наброски икон, и извлек оттуда лист бумаги и красный карандаш.

— Ого, что это у тебя? — с неподдельным интересом спросил Стас.

— Я иконописец, — спокойно и как-то бесцветно ответил Николай.

«Значит, все же художник», — подумала Соня.

— Итак, — продолжил Стас, — вопросы, требующие ответа.

Кривым, неразборчивым почерком он написал:

— Раз мы в этом месте оказались в таком составе, значит, мы как-то связаны, — развивал свою аналитическую мысль Стас. — Ну, например, у нас одинаковые грехи, за которые нас хотят наказать. Или это происки какого-нибудь маньяка. Ну, знаете, как в детской считалочке: «Десять негритят отправились обедать. Один поперхнулся, и их осталось девять. Девять негритят, поев, клевали носом. Один не смог проснуться, их осталось восемь…» — Стас погрузился в глубокое раздумье.

Пассажиры загадочной электрички по очереди смотрели на лист бумаги, пытаясь ответить хоть на один вопрос, но все было тщетно, мыслей вообще не появлялось.

— Меня больше всего интересует ответ на предпоследний вопрос в этом списке, — противно пропищала Рита, и тут ее прорвало. Слова лились нескончаемым потоком, мысли хаотично прыгали с темы на тему, постоянно сбиваясь, повторяясь и начинаясь с начала. Она зарыдала и затряслась. На подходе была истерика. — Во всем этом виноват этот идиот, мой муж, — вдруг неожиданно для всех заявила она. — Если бы его не уволили с работы, звездочета-неудачника, то сидела бы я сейчас в мамкиной теплой квартире, сериалы смотрела да пивко потягивала. А я его еще привораживать ходила, у подруги увела. Алмаз бесценный! — тетка сплюнула себе под ноги.

— Привораживать? — с интересом спросила Соня.

— Да… вот дура-то! — нервно ответила Марго и начала рассказывать свою историю.

5. Королева Марго

Маргарита была поздним долгожданным ребенком и с детства купалась в докучливой заботе и безудержной родительской любви.

Мать, Людмила Филипповна, занимала должность заведующей универмагом, обладала властным и упорным характером — может быть, даже не упорным, а упрямым. Отец, Иван Сергеевич, добродушный и спокойный человек, во всем потакал своей капризной жене. Но настал тот момент, когда он не выдержал очередного накала страстей и ушел из семьи. Встретив добрую и ласковую женщину старше себя на семь лет, Иван Сергеевич зажил счастливой, спокойной семейной жизнью без упреков, унижений и скандалов. А Людмила Филипповна была слишком гордой и глупой, чтобы пытаться вернуть его. Маргоше на тот момент исполнилось девять лет.

Воспитывала Людмила Филипповна дочь одна. Про отца она говорила, что тот предатель, и вообще, совершенно бесполезный и бестолковый человек, от которого одни проблемы.

Весь свой бушующий океан невостребованной и неизрасходованной любви Людмила Филипповна обрушила на дочь. Она обожала Маргариту и сильно баловала ее. У девочки были самые красивые платья и украшения, в ее честь устраивались праздники с салютами и приглашенными артистами. Одним словом, все было только для Риты. Ну и, конечно же, масляная розочка на бисквитном торте по умолчанию всегда доставалась Марго.

— Игорек, ну что тебе жалко, если Риточка съест розочку с твоего тортика? — говорила Людмила Филипповна на дне рождения соседского мальчика Игоря.

Мать всячески нахваливала свою дочь, хотя порой Рита этого и не заслуживала. А Рита, в свою очередь, позволяла себе вольности, которые нельзя было допускать. Она постоянно жаловалась матери на всех — на одноклассников, потому что те не хотят с ней общаться, на ребят со двора, так как не берут ее с собой играть, на учителей — они ею помыкают и оскорбляют ее.

Людмила Филипповна мгновенно реагировала на рассказы дочери о том, что ее достоинство унижают, и бежала с заявлениями в гороно.

— Я не потерплю, чтобы какая-то там трудовичка делала замечания моей дочери и оскорбляла ее! — почти дыша огнем, кричала Людмила Филипповна. — Понабрали на работу малохольных, ни на что не способных.

После нескольких походов Людмилы Филипповны в администрацию девочка заметила, что ее никто не одергивает, и решила, что может поступать так, как ей заблагорассудится. Она стала нахальной и дерзкой, огрызалась учителям, могла посреди урока демонстративно выйти из класса, громко хлопнув дверью, пренебрегала правилами дресс-кода школы, наряжаясь в неуместно яркую одежду. У Риты сложилась четкая картина: мир крутится вокруг нее одной, и любая ее прихоть тут же должна быть исполнена. А если окружающие не соглашались с таким подходом, девочка испытывала недоумение.

В пубертатный период у Маргариты начались физиологические изменения в организме и во внешности. Она резко прибавила в росте и весе, стала бесформенной и неуклюжей. Лицо покрылось пятнами и прыщами, а кожу головы поразила себорея. В этот момент ее мать загорелась навязчивой идеей, что Марго непременно должна стать королевой, победить в городском конкурсе красоты «Мисс Ленинград». Людмила Филипповна всем подряд рассказывала о том, что Марго готовится к конкурсу и что обязательно станет победительницей, потому что такая красота не может не стать королевой. А когда это случится, и Маргоша по праву займет первое место, о ней заговорит весь мир. Она уедет из этой дыры, населенной недоумками и мерзкими людишками, в Америку, выйдет замуж за миллиардера и будет жить в свое удовольствие, ведь ей, красоте неземной, такой сценарий предписан свыше! Окружающие снисходительно улыбались и отводили глаза, не желая связываться с истеричкой.

Марго сменила свой образ. Теперь вместо одежды безумной расцветки она носила кружевные и воздушные легкие платья светлых оттенков. Кружева при этом нелепо смотрелись на фоне лишнего веса и неровного цвета лица девушки. В таком одеянии она напоминала царевну-лебедь, которую злая колдунья обратила в страшного тролля, но прекрасная дева пока об этом ничего не знает.

Так случилось, что конкурс красоты «Мисс Ленинград» для Марго не состоялся — она не прошла даже первичный отбор. Людмила Филипповна по этому поводу испытала сильнейший стресс и заболела. А через два года смерть заявила на нее свои права.

После окончания школы Маргарита поступила в техникум и стала учиться на бухгалтера-товароведа. Учитывая некоторые черты характера, Марго сложно сходилась с преподавателями и однокурсниками. Более того, ей сложно давалась и учеба. Кое-как окончив техникум, Рита устроилась на работу на склад молокозавода. Там и началась ее карьера.

* * *

— Ритка, мне по накладной выдай-ка пять коробок сухого, да смотри не перепутай, тут артикул другой указан, — пробасил высокий сутулый мужчина в серой спецодежде с оторванным накладным карманом. С его лица, казалось, никогда не сходила добродушная улыбка.

— Да вижу я, не перепутаю, — взяла документ Марго и, ворча, отправилась в глубь склада. — Рвань всякая ходит, еще и указывает, — бубнила себе под нос несостоявшаяся «Мисс Ленинград».

— Ритка, — раздался пронизывающий визгливый голос, — опять ты неправильно распределила сырье. Сколько раз тебе можно говорить, что сухое молоко в сектор «Б» нужно ставить, а ты опять его в «В» засунула! — не успокаивался визгливый голосок.

— На, вот тут расписаться надо за товар, — Рита ткнула в строчку пальцем с ободранным лаком на ногтях и сухой, потрескавшейся кожей.

— А ты че такая злая? Пойдем покурим, я тебя кофейком угощу, — проговорил, словно мурлыкая, высокий мужчина с оторванным карманом.

— Некогда мне кофеечки с тобой распивать, — буркнула Рита, — вон работы невпроворот, — она указала куда-то в глубину склада.

— Ну как хошь, — проговорил мужчина и, напевая себе что-то под нос, понес коробки к лифту.

После окончания рабочего дня Рита шла на остановку и ждала вахтовый автобус, разглядывая прохожих. Всякий раз мимо проезжал дорогущий автомобиль и из него выходил главный инженер завода Олег Петрович. Он почтительно открывал пассажирскую дверь, галантно протягивал руку своей супруге, и та, как настоящая особа из королевской семьи, садилась в авто.

Каждое утро Олег Петрович привозил свою Елену Сергеевну на завод, а вечером они вместе ехали домой. Она, невысокая, хрупкая голубоглазая брюнетка с аккуратно уложенными волосами и неярким макияжем, была начальником отдела кадров. Держала она своего мужа, как говорят, в узде. А с виду и нельзя было подумать, что эта маленькая женщина с тихим голоском может оказывать такое влияние на харизматичного и импозантного Олега Петровича.

Рита ежедневно наблюдала эту картину и постоянно думала о том, что ей тоже хочется, чтобы за ней ухаживали, руку подавали, двери открывали, завтрак готовили и в постель приносили… и так далее по классике жанра. Но в ее жизни было все по-другому. Вечером после работы она приходила домой, в квартиру, которуя ей оставила мать. От былого уюта и комфорта не осталось и следа. Ремонт устарел, местами обои отваливались от стен, плитка в ванной потрескалась. В квартире появился обветшалый запах. Рита готовила себе жареную картошку, открывала банку шпрот или соленых огурцов, плюхалась, совсем не элегантно и не по-королевски, на протертый, скрипучий диван, щелкала пультом от телевизора, находила какой-нибудь сериал, а после просмотра шла спать. Так и проходили ее будни. В субботу она встречалась со школьной подругой Оленькой Некрасовой. А в воскресенье набиралась сил путем лежания на диване перед новой трудовой неделей.

Встреча с подругой проходила по стандартному сценарию. Рита с Ольгой пару часов прогуливались неспешным шагом в парке Победы, обсуждали свои проблемы, новости шоу-бизнеса, какой-нибудь сериал и сплетничали о своих общих знакомых. После этого важного ритуала шли в кино, покупали там попкорн, пиццу и пиво. Расходились подружки уже за полночь.

Но эти выходные были исключением, хотя все начиналось стандартно.

— Привет дорогая. Как же я рада тебя видеть, — затараторила Маргарита, сжимая в объятиях свою давнюю подругу. — Как ты похорошела, постройнела… и прическа у тебя какая модная! О боже, что я вижу: красные ногти! Насколько я помню, ты не любитель красного цвета, — прищурила левый глаз Рита, внимательно разглядывая подругу.

— Маргоша, дорогая, мне тебе нужно столько рассказать, — нетерпеливо ответила Оленька.

— Слушай, я все хотела у тебя спросить, а как твои отношения с Алексеем? Ну с тем мужчиной, который тебя как-то до дома подвозил? — с любопытством поинтересовалась Маргоша.

— С каким Алексеем? А-а, я уже и забыла про него, — небрежно отмахнулась Оленька. — У меня теперь новый роман, — гордо призналась она, поправив прядь волос, и слегка приподняла подбородок.

— Рассказывай скорей! — поторопила ее Рита.

— Ну так вот… Сижу я как-то на лавочке в скверике возле дома, мечтаю о собственном авто и о том, куда я на нем поеду, когда куплю, — засмеялась Оля. — И тут подходит высокий, статный кареглазый брюнет и говорит: «Как звать тебя, красавица?» Я выползла из своих грез и что-то промямлила по поводу своего имени. Смотрю на него, а он светится, вот-вот рот порвется в улыбке. Я тогда подумала: вот это мужчина, это же прям мечта, принц из сказки! Одет хорошо, туфли чистые, часы дорогие. А он тем временем говорит: «Пойдем, Ольга, прогуляемся, что сидеть просто так. Погода замечательная». Виталий, так зовут его, переехал в Санкт-Петербург откуда-то с Севера. Он астрофизик. Это такой специалист, который изучает свойства звезд, планет, галактик, космических объектов и всего космоса в целом. Там, на Севере, ему сложно найти работу по специальности, да практически невозможно. А здесь его пригласили в НИИ… — она многозначительно подняла указательный палец, подчеркивая важность события, и громко рассмеялась. После она показала симпатичный браслет с цветными камнями: — Вот, Виталий подарил. Он вообще денег на меня не жалеет, покупает самую лучшую еду, сладости, водит в театр и кино, — на одном дыхании продолжала хвастаться подруге Ольга. — А еще я пошла в спортзал и решила учиться на психолога. Виталий сказал, что поможет мне открыть свой кабинет для практики.

— Я так за тебя рада, — произнесла Рита.

Но что-то царапало ее нутро своим острым и кривым когтем — это проснулась зависть. Как же так, думала Марго, у этой серой и безликой мыши есть мужик, а у нее самой никого нет, даже кота.

— Я тебя с ним обязательно познакомлю, — тем временем весело щебетала Ольга, не замечая, как с каждой минутой Рита становится все смурнее. — Он очень умный и общительный… думаю, что вы поладите.

— Ты знаешь, Оля, что-то я себя плохо чувствую, наверное, вирус подхватила. Давай сегодня не пойдем никуда, — с болезненным видом проговорила Рита, не в состоянии справиться с тем, что нутро кипит и клокочет, словно проснувшийся вулкан. Это зависть перерастала в гнев и обиду.

— Что-то ты, и правда, выглядишь неважно, бледненькая такая. Давай я тебя провожу, — забеспокоилась Ольга.

— Олечка, не переживай, я сама доберусь. А ты погуляй. Погода сегодня прекрасная, солнце светит. Это в кои-то века солнце появилось, и небо смотри какое чистое… — тихо проговорила Рита.

Подруги обнялись на прощание, и Рита медленно побрела в сторону автобусной остановки.

Шквал негативных эмоций испытала Маргарита за эту недолгую встречу со школьной приятельницей. Нахлынули воспоминания. Вот они с Оленькой учатся в школе… и ей, Оленьке Некрасовой, дают роль Снегурочки в новогодней театральной постановке, а Рита простой снежинкой кружится вокруг главной героини праздника. А вот Колька из восьмого «Б», самый красивый парень в школе, несет портфель Ольги. А вот школьная дискотека, на которой Оленька Некрасова не пропустила ни одного медленного танца. «Опять Ольке досталось все самое лучшее, — думала тогда Марго, — ну что они в ней все нашли? Мышь серая, ни рожи ни кожи, да и одета плохо — ну что это за свитер в катышках и темно коричневые брюки, кто такое сейчас носит?» И институт Ольга закончила, пусть и не с красным дипломом, но это был ВУЗ, а Рита училась в техникуме. И теперь сидит на складе, среди хамоватых мужиков и баб, которые ей, Марго, ну никак не подходят ни по уровню развития, ни по статусу.

«Ну все, хватит с меня! — решила Рита. — Завтра же иду в парикмахерскую, на маникюр. Так… куда еще сходить?.. Ах, ну да, к косметологу… и, наверное, надо бы обзавестись новым платьем… Как учила покойная матушка, чтобы что-то привлечь в свою жизнь, нужно от чего-то избавиться, например, выкинуть из жилища весь хлам. Вот этим я займусь сегодня».

Ритуал по привлечению в свою жизнь позитивных событий закончился глубоко за полночь. Рита осмотрела свою квартиру и, удовлетворенная, легла спать. Продолжение ритуала было назначено на воскресное утро. Ровно в восемь прозвенел будильник. Рита подскочила и начала спешно собираться: сегодня великий день, сегодня она изменит свою жизнь к лучшему.

В храм красоты Рита прибыла к открытию. Ровно в десять она села в парикмахерское кресло.

— Мне, пожалуйста, помоднее, посовременнее что-нибудь сделайте, — попросила Рита.

Мастер, неопрятного вида женщина без возраста, неторопливо прошла за стойку и достала оттуда книжицу, в которой лежали волосяные завитки разных цветов и оттенков.

— Давайте подберем цвет, — деловито произнесла она.

— Я уверена, что мне подойдет вот этот, — Рита ткнула пальцем в светлый завиток.

— Хорошо, как скажете, — не стала спорить и что-то далее предлагать парикмахер.

После по списку нужно было побывать на маникюре и педикюре, а также сходить к косметологу на уходовые процедуры.

Ровно в шестнадцать часов на крыльце салона красоты появилась пергидрольная блондинка с неестественным цветом волос, уложенных крупными локонами. Рите при этом очень нравился ее новый внешний вид. Блондинистые волосы, ярко красные ногти, как ей казалось, создавали образ американской кинодивы, не хватало только эффектного наряда.

Она немедленно отправилась в магазин, купила кружевное платье с воланом нежно-розового цвета, повторяющим ее избыточные формы, воздушную блузку с большим шелковым бантом на шее, юбку-колокольчик и пару туфель на шпильке.

Счастливая и довольная собой Маргарита пришла домой около десяти вечера. Еще пару часов покрутившись перед зеркалом, примерив все наряды, она с чувством выполненного долга и в полной эйфории легла спать. Ей снился чудесный сон, в котором она — прима-балерина, исполняющая партию Снегурочки, дочки Весны и Мороза, мечтающей покорить сердце прекрасного принца и испытать настоящее чувство любви. И вот постановка подходит к концу, зал аплодирует стоя. Риту заваливают цветами, толпы поклонников несут подарки. Овации продолжаются, звенит звонок, еще звонок…

Звонил телефон. Ответив, она неспешно начала собираться на завод. Подумаешь, опоздает, ну и ладно. Зато с сегодняшнего дня у нее новая жизнь, она еще и учиться куда-нибудь пойдет.

С этими мыслями Рита вышла из дома и, не торопясь, пошла к автобусной остановке.

Ближе к окончанию рабочего дня Маргариту вызвала к себе начальница отдела кадров Елена Сергеевна, та самая жена главного инженера.

— Маргарита Ивановна, — официальным тоном начала она, — я вас пригласила для того, чтобы предложить вам декретную ставку в бухгалтерии. Я внимательно ознакомилась с вашим личным делом. Вы работаете здесь достаточно долго и зарекомендовали себя, как надежный и исполнительный сотрудник, у вас к тому же есть образование по специальности «бухгалтер», хоть и… техникум, — кадровичка интонацией подчеркнула некое пренебрежение к сей учебному заведению, — но этого достаточно, чтобы выполнять поставленные задачи. — Немного помолчав, Елена Сергеевна продолжила: — Ирочка Родионова через две недели уходит в декрет, и я вам предлагаю ее место. Работа непыльная, несложная. Я уверена, что вы с ней справитесь. — Елена Сергеевна опять сделала паузу. — Маргарита, вы подумайте над предложением, а завтра в полдень я жду от вас ответ… и очень надеюсь, что вы согласитесь на мое предложение.

Маргарита была слегка растеряна: магия… Начинается новая жизнь, она навсегда покинет этот дурацкий склад и его обитателей.

— Я согласна! — сразу же ответила Рита. — Мне очень интересно ваше предложение. Все же я училась не для того, чтобы прозябать на складе.

— Вот и отлично! Тогда завтра в двенадцать ноль-ноль я вас жду, — кивнула Елена Сергеевна — Я вам покажу ваше рабочее место, вкратце расскажу про ваши обязанности и познакомлю с руководителем отдела и коллективом. Я уверена, что вы поладите и что у вас все получится.

— Спасибо, — только и смогла вымолвить Марго.

Ее переполняло чувство радости. К ней вернулось позабытое ощущение из детства, что все ее желания непременно должны быть исполнены и все вокруг только для нее.

На следующий день, надев новое кружевное платье, уложив белокурые локоны и ярко накрасив губы, Маргарита явилась на завод.

— Ритка, а ты че так нарядилась, праздник какой-то? — поинтересовалась товарка Наташка.

— Да, сегодня великий праздник, сегодня я навсегда покину этот склад! — Рита важно помахала указательным пальцем. — Сейчас я тебе все расскажу.

И рассказала все как было: про свое решение поменять жизнь, про жгучее желание найти мужика, про поход в салон красоты, магазины одежды, про то, как ее вчера вызвала кадровичка и предложила перевод в бухгалтерию.

— Слушай, так там наверху, — Наташка взглядом указала на потолок, — мужиков куча, и все при галстуках да при авто. Сто процентов найдешь себе подходящий вариант. Ты вон какая красотка теперь! — Наташка провела по своим излишним телесам руками, обрисовывая фигуру.

— Ну да ладно тебе, болтушка! — кокетливо рассмеялась Ритка. — Я сейчас соберу свои пожитки, меня ждут в отделе кадров.

— Ты хоть к нам иногда заглядывай, — напоследок попросила Наташка.

Ровно в 12:00 Рита стояла в приемной Елены Сергеевны. Из кабинета вышел ее супруг в темно синем костюме и кипенно-белой рубашке; его образ дополнял бордовый галстук, а парфюм так манил в романтические неизведанные дали, что Рита предалась мечтам.

— Маргарита, проходите, пожалуйста, я вас уже жду, — раздался голос Елены Сергеевны, и Рита тут же вернулась в реальность. — Какая вы сегодня нарядная!

— Спасибо, — Рита с некой покорностью посмотрела на свою благодетельницу.

Елена Сергеевна своей маленькой ухоженной рукой сняла трубку телефона и набрала номер:

— Тамарочка, зайди, пожалуйста, ко мне. Я тебе сотрудника нового подготовила, — прощебетала она.

Рита наблюдала за происходящим. Ей тоже хотелось иметь большой и уютный кабинет, приемную с секретарем, хоть и совместно с главным бухгалтером, но все же; а еще — иметь мужа, такого же импозантного, как Олег Петрович… Хотя почему «как» — может, он и был бы этим самым Олегом Петровичем — главным инженером завода… Иметь свеженький маникюр, отменную ежедневную укладку, а не только по праздникам. А еще она желала власти, хотела распоряжаться судьбами людей, принимать решение об их увольнении, повышении, приеме на работу. Это все манило Маргариту, и она решила: «Во что бы то не стало — у меня все это будет. Уж я то постараюсь. Будет непременно!»

Бурный поток ее мыслей прервала вошедшая в кабинет Тамарочка. Тамара Сергеевна была хрупкой и бесцветной женщиной. Мимо такой пройдешь — и не заметишь. Не было у нее ничего такого, за что зацепился бы взгляд.

— Тамарочка Сергеевна, — проговорила начальница всех кадров на заводе, — это твоя новая подопечная, Маргарита Селезнева. Я предлагаю ее на место Ирочки. Маргарита работает у нас уже почти пять лет, все внутренние правила и распорядки знает.

— Очень хорошо, — промямлила Тамара Сергеевна. — Ну пойдем, для начала я тебя познакомлю с коллективом и покажу твое рабочее место.

6. Спустя три месяца

Постепенно Рита разобралась в работе бухгалтерии и влилась в коллектив. Она обзавелась новыми подружками: Нинкой, местной фольклористкой-сплетницей, и Юлькой — сердобольной и безотказной тостушкой из отдела труда и заработной платы. Первая знала все про всех и обладала чудесным даром — всегда заставала коллег в неприглядном виде, а вторая пекла самые вкусные на свете пироги, пирожные, булочки и угощала коллег.

— Представляешь, — заговорщически начала Нина, — а Колька-то наш с барышней водится. А я уж думала, что у него совсем все плохо, — захихикала Нинка. — На выходных его видела в кино. А барышня такая вся прыщавенькая, неуклюжая.

— Да ладно тебе, — возразила ей Юля, — главное, чтобы человек хороший был… да и сам Колька хороший парень.

— С тобой совсем не о чем поговорить. Зануда! — надувшись, сказала Нина.

— Девочки, предлагаю на выходных встретиться, в кино сходить или театр. Как вам идея? — предложила Рита.

— Я за! — моментально отозвалась Нинка.

— Договорились, жду вас завтра в три, — на прощание проговорила Рита.

В субботу ровно в пятнадцать часов в квартире Риты раздался настойчивый звонок в дверь. Это была Нина.

— Привет, проходи, — Рита сделала пригласительный жест рукой.

— Уютненько у тебя, — заговорила Нина, — чистенько, кухонька миленькая. Слушай, а может, никуда не пойдем, ну его это кино? Давай винчика купим да поболтаем, косточки всем перемоем! — засмеялась Нина.

— А давай! — махнула рукой Рита. — И вино у меня как раз есть грузинское, и в холодильнике не мышь повесилась, — улыбнулась она.

— Ну и отлично. А Юлька сегодня не придет — у нее родственница издалека приехала.

Встреча обещала быть весьма интересной. Рита предвкушала беседу с главной сплетницей завода: сейчас-то она все про всех узнает, так сказать, из первых уст. Так и вышло: и Ваньку с отдела продаж обсудили, и Любаню со столовой.

— А ты видела, что у Любани новая курточка. Ну очень красивая! Вот, что значит работать поближе к кухне! — без умолку тарахтела Нина.

— Слушай, Нинок, как ты все за всеми замечаешь? Как тебе это удается? — сквозь смех спросила Рита.

— Сама не знаю, с детства такая. Вижу мелочи, изменения, прохожу мимо всегда в самый неудобный момент! — И Нинка расхохоталась на весь дом.

Подруги еще выпили, закусили и продолжили треп.

— А еще поговаривают, что начальница отдела кадров, Елена Сергеевна, свою предшественницу Катерину Ивановну с места насиженного сжила… ну то есть… подсидела ее. Да и мужа своего, Олега Петровича, увела из семьи, а там трое детей было. А еще я слышала, что она к ведьме за услугами обращалась, — Нина перешла на шепот.

— Ого, а подробности какие-нибудь знаешь? — от любопытства и выпитого вина у Риты загорелись щеки и запылали глаза. Рита с нетерпением потерла руки: — Рассказывай уже!

— Да все, ничего более не знаю, — развела руками Нина, — знаю, что ведьма та в Новгороде Великом живет, где-то недалеко от вокзала. Очередь там огромная у подъезда собирается. Желающих много. Она и порчу навести может, и приворот сделать, и крадники поставить. В общем, на все руки мастерица.

— Интересно-интересно, что же это за волшебница такая… — у Риты в голове зрел план.

— Так это легко! — махнула рукой Нинка. — В понедельник-вторник все узнаю и тебе расскажу.

Они довольно и громко рассмеялись, чокнувшись бокалами.

7. Две недели спустя

Субботним утром электричка Санкт-Петербург — Великий Новгород прибыла на конечную станцию.

Маргарита вышла на перрон. Немного потоптавшись на месте, двинулась к выходу в город. Дойдя на Воскресенского бульвара, без труда нашла нужный дом. Как ей и описала Нинка, возле подъезда толпились люди, в большинстве своем женщины. Обстановка была напряженной и Рита не рискнула уточнить у них, туда ли она пришла. Она по-тихому поднялась на третий этаж. Возле квартиры стояли две женщины.

— Принимает Василиса? — поинтересовалась Марго.

— Очередь внизу на улице занимайте! — грубо ответила бесформенная тетка с рыжими волосами.

— Нет, еще не принимает. Мы ждем, — спокойным и тихим голосом произнесла интеллигентная дама средних лет.

Маргарита вышла на улицу.

— Кто крайний на прием к Василисе? — зачем-то громко спросила она.

— Вон там спрашивайте, — указала куда-то в сторону миловидная девушка, — там уже человек двадцать в списке.

Маргарита была двадцать третьей в очереди.

— Василиса обладает скверным характером, может отказать и выгнать без объяснения причины, — делилась своими знаниями тетка из толпы.

— Да, так и есть. Я на прошлой неделе собственными глазами видела, как она прогнала несколько человек, — поддержала разговор миловидная девушка.

— Зато очередь быстрее пойдет, — весело ответила Маргарита.

* * *

Уже настал глубокий вечер, когда она зашла в нужную квартиру.

— Зачем пожаловала? — откуда-то из глубины обители колдуньи раздался мягкий голос, совершенно не соответствующий тому образу, который сформировался из описаний товарок у подъезда. — Проходи сюда, — промурлыкала Василиса.

Марго пошла по темному узкому коридору, периодически спотыкаясь о что-то, хватаясь за стены и ворча. Коридор привел ее в большую полутемную комнату, обстановка которой вызывала смешанные чувства страха и трепета.

«Может, уйти, пока не поздно?» — пронеслась мысль в голове Маргариты.

Запах воска, жженой травы и чего-то мерзко-сладкого заполонил комнату. На натянутых под потолком веревках висели пучки сушеной травы. Вдоль одной стены размещались огромные стеллажи с банками с непонятным содержимым, мензурками и ретортами, свечами, камнями, костями и черепами животных… Наверное, животных.

У стены напротив стояла кушетка, как в медицинских учреждениях, накрытая серо-розовой махровой простыней. Возле окна, зашторенного тяжелой портьерой, расположился старый колченогий стол, за которым сидела темная фигура Василисы. Огонь свечей освещал колдунью, отражаясь в ее глазах, делая их похожими на яркие угольки.

Некоторое время Василиса пристально смотрела на посетительницу, а через какое-то время величественным тоном повторила свой вопрос:

— Зачем пожаловала?

Марго некоторое время мялась и перетаптывалась с ноги на ногу, а потом на одном дыхании выпалила все о том, какая она несчастная и как ей не везет в личной жизни.

— Ты присаживайся вон туда на кушетку. Сейчас я покумекаю, как помочь тебе.

Василиса, немного подумав, взяла со стола крючок, пряжу красного цвета и приступила к вязанию. Она что-то невнятное бубнила себе под нос, периодически сплевывая при этом на узоры на вязаном полотне.

Маргарита тихо сидела, потупив глаза, разглядывая рисунок на своем носке.

— Узелок… — врезался в тишину голос колдуньи. — В этом году травму получишь, скорее всего, ногу сломаешь или сухожилие порвешь… долго будет заживать. — Ведьма не по-доброму, исподлобья посмотрела на Марго и продолжила: — Предательство. А она тебе доверяет. Нехорошо то, что ты задумала, милочка.

Маргарита вдруг подскочила с кушетки и разразилась в истерике:

— Всю жизнь я в ее тени, ей всегда везло, а на меня и внимания никто не обращал! Я даже специально для этого хотела попасть на конкурс «Мисс Ленинград», да не прошла отбор, — говорила без умолку Рита. — Она и в институт с первого раза поступила, образование теперь у нее высшее, а я техникум закончила, да пять лет на складе кладовщицей просидела, — разревелась она.

— Мм, да тут еще и зависть. Гремучая смесь, — поставила диагноз Василиса. — Но дело твое. А по поводу «Мисс Ленинград» ты и не обольщайся. Как там сейчас говорят — не формат! — Василиса ухмыльнулась, а Рита хотела было возразить, но получилось что-то нечленораздельное. — Но я тебе помогу. Нужно сотворить приворот, а для этого мне потребуются следующие ингредиенты… — Колдунья деловито начала перечислять список компонентов, от названия которых Марго невольно покраснела.

— Но я… — начала заикаться и нервно чесаться Марго.

— Вот что, моя дорогая, — строго сказала ведьма, — это не мне надо, а тебе. И я тебя сюда не звала, ты сама приперлась. Если хочешь, чтобы твой милый был с тобою, придется сделать все то, что я тебе скажу, а в противном случае проваливай и не появляйся здесь, — отрезала Василиса.

— А какой будет плата за ваши услуги? — робко поинтересовалась Марго.

— Оплата ровно такая, какую потянешь, — сухо ответила Василиса. — Ступай домой и думай, а как надумаешь — звони, — и колдунья протянула визитку.

* * *

Первые несколько дней после встречи Марго постоянно думала о словах ведьмы. Пару раз Василиса ей даже приснилась. Но постепенно страсти поутихли, и Марго забыла о той странной встрече до того самого момента, пока не получила приглашение на свадьбу Ольги и Виталия. И тут же в ее душонку прокралось холодное и вязкое чувство досады, а в висках запульсировала мощными нарастающими ударами злость. Она подняла трубку телефона и набрала нужный номер.

В назначенное время Марго стояла на пороге нужной квартиры.

Василиса открыла дверь и впустила гостью. Маргарита непроизвольно отметила, что ведьма оказалась весьма привлекательной женщиной, вопреки первому впечатлению. Ее большие карие глаза пронзительно смотрели прямо в самую душу. Казалось, что от этого взгляда ничего нельзя утаить. Темные волосы, стянутые в тугой пучок, придавали ей величественный, даже грозный вид. А еще от нее чем-то пахло — приятным, манящим и до боли знакомым.

Василиса вопросительно подняла бровь и спросила:

— Принесла все необходимое?

— Да, есть, вот, — Рита протянула ведьме небольшой мешочек и фотографию мужчины.

Ведьма с интересом посмотрела на фото.

— Мда-а… хороший парень, ничего не скажешь. Видно, что толковый, — произнесла колдунья. — Ты пока раздевайся догола и ложись на кушетку на живот.

Марго без лишних вопросов сделала все, что ей было велено.

В воздухе запахло чем-то резким и неприятным, да так, что у Марго вызвало приступ кашля. Затем ее спины коснулось мерзкая слизь, которая, кажется, прошлась вдоль позвоночника сверху вниз. Рита невольно дернулась.

— Спокойно… — тихо сказала Василиса. — Собираю твой запах и кожные выделения. Ингредиенты нужные для ритуала.

Закончив странную процедуру, она отошла к столу. Гремя банками и пробирками, что-то неразборчиво начала шептать. В воздухе появились новые запахи, но уже более приятные.

— Добавим еще немного эфирных масел, приворот-траву… и где там твой материал? А, вот и он. — Василиса еще немного поколдовала над эликсиром. — Как зовут его?

— Виталий, — ответила Рита, одеваясь.

Василиса достала воск и слепила из него человечка. К фигурке прикрепила фото Виталия. Затем зажгла черную свечу и начала читать:

— Заговариваю раба Виталия

На тоску по рабе Маргарите.

Пусть плачет та тоска,

Белого света дожидается.

Как белый свет всегда солнца дожидается и радуется,

Так пусть и раб Виталий всегда рабу Маргариту дожидается,

Ей одной радуется,

Ни есть, ни пить, ни быть, ни жить без нее не может.

Вливайся тоска по рабе Маргарите в голову,

В сердце да в похотное место.

Пусть рабу Виталию будет тошно

И горько без рабы Маргариты[1].

Маргарита как завороженная наблюдала за действом. Ее фантазия услужливо подсовывала образы, где они с Виталием гуляют по парку, он нежно держит ее за руку. А вот они в самом дорогом ресторане вкушают кулинарные изыски… а потом он ей, своей королеве, накидывает на плечи белую норковую шубку.

Василиса раскалила иглу и твердым движением проткнула «голову» вольта:

— Царь-огонь, всем царям царь,

Зажги ты страсть и любовь

В голове раба Виталия к рабе Маргарите.

Пусть ни о ком другом раб Виталий думы не думает.

У Маргариты закружилась голова. Сладкий аромат благовоний, дерзко танцующие языки пламени свечей и таинственный шепот колдуньи порождали еще более яркие видения Марго. Она буквально слышала Виталия: «Я создан, чтобы любить тебя вечно, и я готов это делать». Марго видела себя в роли матери, видела то, как Виталий боготворит ее и благодарит за сына.

Там временем Василиса раскалила вторую иглу и проткнула «сердце» воскового человечка:

— Как игла пронзает сердце раба Виталия,

Так будет оно ныть тоской по рабе Маргарите.

Третью иглу раскалила Василиса и проткнула ею «пах» вольта:

— Как эта игла в похотное место раба Виталия входит,

Так и лютая страсть к рабе Маргарите на него находит.

Да будет так!

Далее Василиса завернула воск с иглами в тряпицу и отдала Маргарите, чтобы та их спрятала.

— На луну растущую, не вынимая, нагревай иглы огнем черной свечи и ворочай их внутри вольта, — устало произнесла Василиса свое наставление. — А вот это — колдунья протянула Марго маленький флакончик с зельем, — нанеси за ушами и в зоне декольте, когда пойдешь на первое свидание со своим избранником.

8. Месяц спустя

В квартире Маргариты зазвонил телефон. Это была Оленька.

— Рита, мне срочно нужно с тобой увидеться. Давай встретимся сегодня на нашем месте.

— Давай… — безучастно произнесла Рита. — В три часа буду тебя там ждать, — и повесила трубку.

Когда Рита пришла, Оленька уже сидела на лавочке и ждала. Увидев подругу, Маргарита ужаснулась: исхудавшая, с темно-синими кругами под глазами и бесцветными губами Ольга, словно сомнамбула, раскачивалась из стороны в сторону.

— Что произошло? Выглядишь неважнецки… — призналась Марго.

И тут Ольга разрыдалась и рассказала, что Виталий, ее добрый и милый Виталий, ушел от нее, да еще так грубо и без объяснений. Собрал чемодан и вышел, громко хлопнув дверью.

— Вы поссорились? — уточнила Рита.

— Нет, все было в порядке, мы не ругались, ничего не предвещало такого его поведения, — всхлипывая, говорила Ольга.

— Ничего не понимаю… должны же были быть какие-то предпосылки к такому решению, — начала расследование Рита. — Просто так ничего не бывает, у всего есть причина.

Пока Оленька причитала и горько плакала, Рита в душе ликовала: «Приворот начал работать! — и у нее сладко замлело сердце. — Ай да Ритуся, ай да молодец! Придумала же и сделала. Не поленилась и не побоялась. Так… а теперь как мне встретится с ним? Где теперь его искать? Ладно, жизнь все расставит по своим местам. Кстати, сегодня надо посмотреть, какая луна… Только как понять, растущая она или убывающая?.. Вроде что-то на астрономии в школе учитель рассказывал. Если месяц похож на букву С, то луна стареющая, а если к месяцу мысленно приставить палочку и получится буква Р, то луна растущая».

Луна оказалась растущей.

9. Два месяца спустя

— Ритка, ты видела — объявление висит? Нас приглашают на новогодний праздник, который состоится двадцать пятого декабря в столовке, — принесла радостную весть всезнающая Нинка. — Не могли ресторан заказать, жмоты.

— Надо бы подумать над нарядом, — бодро произнесла Рита. — На выходных пойду в магазин, мне на праздник нужно новое платье, да и покраситься уже пора.

Субботним утром Рита отправилась за покупками.

Ближе к обеду Марго выбрала наряды. Это были воздушные полупрозрачные платья, одно на тоненьких бретелях, второе — с сетчатым рукавом, расшитым большими белыми бусинами-жемчужинами. Не думая, купила оба: на всякий случай, вдруг куда еще позовут, решила она.

На выходе из магазина Рита столкнулась с мужчиной. Внимательно присмотревшись, она обомлела — это был Виталий.

— Привет… — смущенно проговорил астрофизик.

— Привет, — ответила Маргарита.

— Ты какими судьбами здесь? — спросил Виталий.

— Да вот на работе новогодний праздник устраивают, я и решила, что надо блистать на нем! — нервно хохотнула Рита.

— Ты великолепно выглядишь! Может, в кафе сходим, как раз уже время обеда? — предложил кавалер. — Наверное, поиск нарядов — дело энергозатратное.

Он почтительно подставил ей свой локоть, а Рита, ни минуты не раздумывая, взяла его под руку.

Теперь ей все казалось даже не сном, а некой эксцентричной повестью, в которой все только начиналось и которая обязательно закрутит в водовороте немыслимых событий. Рита была приятно взволнована, ведь главной героиней этой повести была она сама.

10. Прошло три месяца

Они были влюблены и счастливы, их глаза горели, а сердца колотились с удвоенной силой. Рита заметно похорошела и даже похудела.

— Вот что делает любовь. Ритка, ты прекрасно выглядишь! — щебетала Нина.

— Виталий сделал меня счастливой, — отвечала Ритка. — Я такого еще не испытывали никогда. Неужели это и есть настоящая любовь? Неужели так выглядит счастье?

— Как выглядит? — сквозь смех спросила Нинка.

— Как Виталий! — в ответ расхохоталась Рита.

Их отношения развивались стремительно. Рита строго следовала рекомендациям ведьмы: на растущую луну доставала сверток и проводила все необходимые действия, при этом приговаривала: «Работает же, работает», — и с особой тщательностью прокручивала иглы в вольте.

Ну, а кроль, как называют жертву в среде магов и колдунов, влюблялся все больше и больше. Или, как говорят в той же среде, лишался воли.

Приворот однозначно действовал.

— Дорогая, — так Виталий называл Маргариту, — а какое у тебя образование?

— Техникум… училась я на бухгалтера, — Рита потупила взгляд и слегка покраснела.

— Понятно… — многозначительно ответил Виталий. — В сентябре поступим в институт.

— Там экзамены нужно сдавать, а я уже ничего не помню из того, что знала, а чего еще не знаю! — залилась смехом Маргарита.

— Ничего, справимся, — уверенно произнес Виталий. — Будешь у меня образованная, так и работу легче найти, и по карьере быстрее продвинешься, — резюмировал он. — А у меня для тебя есть сюрприз, — Виталий достал из нагрудного кармана рубашки билеты на поезд. — Мы на Новый год поедем в Минск, погуляем и развлечемся немного. Ты когда в последний раз выезжала на отдых?

— Я даже и не помню… — с наигранной печалью в голосе ответила Рита.

* * *

Это были незабываемые каникулы. Минск встретил их легким морозцем, ярким солнцем и высоким голубым небом. Все пять дней они гуляли, ходили на экскурсии, катались на коньках, вкусно ели и сладко спали.

По приезду в Петербург пара приняла решение вести совместное хозяйство, и Виталий перебрался к Рите. Парень он был рукастый, сделал ремонт, подлатал все то, что было сломано. Каждый вечер он встречал ее после работы на автобусной остановке. Счастью Риты не было предела. Вскоре они купили новую машину и небольшой земельный участок в Новореченске.

— Построим домишко, баньку, будем приезжать на выходные, — мечтал Виталий. — А потом ребятишки пойдут, будем здесь отпуск проводить.

Конечно, перспектива отпуска на даче Риту не впечатляла, но она молча кивала и улыбалась.

В сентябре Марго поступила в университет и оставила работу на заводе.

— Счастливая, — говорила Нинка, — вот ведь повезло так повезло. Мужик хороший достался.

— Может, ты бы не увольнялась, — настороженно предложила Юля-перестраховщица, — мало ли как дальше пойдет, а тут хоть работа стабильная, да и платят хоть и немного, но регулярно.

— У меня теперь будет высшее образование, я в начальство подамся, главным бухгалтером стану и вас к себе заберу! — веселилась Рита.

Но ничего не бывает вечно, все бывает только пока, и однажды у Марго все словно надломилось. Виталий начал крепко прикладываться к бутылке. Дома случались скандалы. Затем последовало его увольнение из НИИ, и семья осталась без средств к существованию.

Рите пришлось бросить университет и выйти на работу. Привыкшие жить на широкую ногу, они испытывали, мягко сказать, нехватку денег, поэтому Маргарите и ее нерадивому муженьку пришлось переехать в Новореченск, а квартиру сдавать студентам.

Собирая вещи, Рита наткнулась на давно забытый сверток. Развернула тряпицу — и обнаружила внутри того самого вольта, из которого торчали иголки.

* * *

Спустя три года Рита стояла перед знакомым подъездом на Воскресенском бульваре в Великом Новгороде.

— Видишь ли, — вещала Василиса, — по своей сути приворот — это дело-то порчельное. При помощи определенных магических ритуалов внедряется чужеродная программа в сознание другого человека. Для начала жертва приворота максимально ослабляется. Затем из него, образно говоря, вырывается энергетический кусок. Так образуется пустота. Но, как мы знаем, природа не терпит пустот, и задача ведьмы — заполнить эту пустоту образом того, к кому нужно приворожить, то есть твоим образом. Твои гормоны заиграли, вспыхнула страсть, ты прибежала ко мне, и мы сделали определенные магические действия, которые привели к желаемому результату. Но внедренная чужеродная программа по итогу вызывает ярость у носителя. Это как отравление, как влечение на уровне безумия, и чаще всего это чувство находит выход через выпивку. Поэтому мужчины спиваются… и делают это очень быстро. Побочными эффектами могут быть лень и апатия. Так что последствия совсем не удивительны.

На этом и закончился разговор.

* * *

Маргарита завершила свой рассказ, а вместе с рассказом закончилась и ее истерика.

Некоторое время все молчали и о чем-то думали.

— Весьма поучительная история! — с насмешкой произнес Николай.

— А что случилось с подругой вашей, с Оленькой? — словно любопытное дитя, которому рассказали сказку, спросила Соня.

— Ольга умерла. Сердце не выдержало, — безразлично сказала Марго и развела руками.

— Смотрите, что творится на улице! Там же настоящая пурга. Сейчас нас заметет, мы и дверь не сможем открыть, — встревожилась Татьяна.

— Я пошла на перрон, пока нас действительно не занесло, — твердо произнесла Марго. — Здесь сидеть без толку, а там, может, электричка пройдет, и я смогу уехать отсюда. Кто со мной?

Маргарита оглядела путников, но желающих составить ей компанию не нашлось. Тогда она решительно встала и направилась к выходу. Через несколько минут послышалось, как хлопнула дверь вокзала.

— Погуляет чуток да вернется. Погода-то вон какая… нелетная, — сказал Стас, подкидывая дрова в печь.

Они разошлись по разным углам. Все напряженно молчали. За окном тем временем усиливалось буйство природы. Жесткая холодная крупа со звоном билась и царапала мутные стекла вокзала. Ветер, завывая, пытался ворваться в окна и сорвать с петель двери; слышался треск деревьев.

— Ребят, — заговорила наконец доселе молчавшая Татьяна, — Маргарита не вернулась. Уже два часа прошло, погода не унимается. Наверное, она заблудилась в такую пургу.

— Она и не вернется, — холодно произнес Николай, его губы исказила злобная улыбка. — Сгинула дурна баба.

— Что ты такое болтаешь! — накинулся на него Стас. — Пророк хренов.

— Я говорю то, что знаю: нет ее. Можно о ней забыть. И невелика потеря-то. Тетка, мягко сказать, не очень с головой дружна.

Стас покраснел от гнева:

— Я ведь тебе и шею могу свернуть за такие слова, — процедил он сквозь зубы.

— За какие слова, Стас? Она по собственному недоумию поперлась на перрон в такую погоду. Ее никто не гнал.

Несколько мгновений они стояли молча, глядя друг другу в глаза.

Стас побелел, его лицо исказилось звериным оскалом. Казалось, еще немного, и он кинется на соперника. Николай же, на первый взгляд, был спокоен. Ровная осанка, четкий взгляд глубоких серых глаз, в которых танцевали отблески огня из камина.

Вдруг неприятное, но очень знакомое чувство овладело Стасом, смесь из волнения, тревоги и страха. Николай же, словно зверь, почуял обуявшие Стаса эмоции, наклонил корпус вперед, словно собирался атаковать, но потом презрительно ухмыльнулся и, по-прежнему не отводя взгляда от соперника, прошел за его спину и сел на старый колченогий стул.

Где-то вдалеке раздался звук битого стекла, через мгновение по ногам понесло прохладой.

— Пурга, — констатировал Николай, и тут же продолжил, почти не шевеля губами:

— Лежали тихие снега.

Вдруг как пошла

Крутить пурга!

Все замело,

Заволокло,

Исчез мой дом,

Мое село…

И только снег передо мной

Встает

Расплывчатой стеной…

Агния Львовна Барто. Любил я в детстве эту писательницу и поэтессу. Так просто и так душевно, — Николай задумчиво умолк.

Стас так и продолжал стоять, сжав кулаки, но при этом так ничего и не сделав.

Метель постепенно утихала. Крупные снежинки хаотичной формы падали ровно. Унялся и ветер.

Путникам кое-как удалось отрыть дверь вокзала, которую со стороны улицы крепко подпер наметенный сугроб.

Все четверо скатились по ступеням и отправились по снежному тоннелю в сторону перрона. Когда цель была достигнута, четверка диггеров, закутанная до глаз в импровизированные шарфы из найденного на вокзале старого тряпья, буквально вывалилась на перрон. Тут по-прежнему не было никаких признаков жизни, ни транспорта, ни людей, ни бродячих животных. Стояла мертвецкая тишина. Не было и следов вокруг, а если они и были, то их надежно спрятал снег.

Соня поежилась — то ли от холода, то ли от страха. Чувство тревоги нарастало.

— Нам нужно разбиться на группы и обследовать территорию, — мрачно произнес Николай. — Мы с Татьяной пойдем… вернее, поползем в сторону леса, заодно ближайшую территорию осмотрим. А вы, Стас и Соня, идите к городу и обойдите его по периметру. Может, на что интересное наткнемся. Хотя после такого снегопада сложно будет что-то найти.

— На волков да на смерть лютую мы наткнемся, — сказала молчавшая все это время Татьяна, и в ту же минуту что-то в ней изменилось. Она снова почувствовала себя счастливой, какой была тогда, в том в городе с голубыми крышами.

11. Первая встреча в лесу

«Интересно, мир меняется, люди рождаются и умирают, города строятся и разрушаются, а лес всегда одинаковый. Такой молчаливый свидетель происходящего и какой-то глупой и никому не нужной суеты», — размышлял Николай.

Татьяна шла следом, стараясь аккуратно ступать по следам впереди идущего мужчины. Пошел уже третий час их вынужденной прогулки.

— Эй, нам на обратном пути нужно набрать дров, — по-хозяйски заметила Татьяна. — Только как это сделать? Снега навалило по пояс.

— А ты заметила, какая тишина стоит? — настороженно произнес Николай.

Только сейчас они поняли, что звуков нет совсем. Нет ни пения птиц, ни шума ветра.

— Куда, черт побери, подевались все звуки?! Почему так тихо? — забеспокоилась и Татьяна. — Что это за проклятое место?..

Снег, соскользнувший с ближайшего дерева, обрушился вниз глухим хлопком. Они напряглись от неожиданности.

— Что это? Что-то было вон там за деревьями? — спросила Татьяна и тут же прикусила язык.

Она пошарила рукой в кармане пальто и извлекла таблетницу. Проглотив пару капсул, плотно закрутила емкость и отправила обратно в карман.

— Что это у тебя? — с любопытством спросил Николай. — Больная, что ли?

— Витамины… — с явным раздражением ответила Татьяна.

— Да, там явно что-то было… — медленно проговорил Николай, словно подтверждая слова спутницы, — какая-то тень появилась и сразу пропала.

— У меня такое ощущение, что мы здесь не одни, за нами кто-то наблюдает, — мрачно произнесла Татьяна.

— Начало смеркаться. Осенью темнеет рано, часам к пяти становится совсем темно, — констатировал Николай, — нам пора возвращаться.

— Но мы так ничего и не нашли! — раздосадовано ответила Татьяна.

— А в темноте мы тем более ничего не найдем, — парировал Николай.

И они поспешили в обратный путь.

12. Татьяна

Ярмарка, ярмарка!

Огневая, яркая, плясовая, жаркая.

Глянешь налево — лавки с товаром;

Глянешь направо — веселье даром!

Солнышко осеннее встает,

Спешит на ярмарку народ!

На знаменитую Грайворонскую ярмарку со всех концов области съехались умельцы — себя показать да на других посмотреть. Ярмарка расположилась на открытой овальной площади, которую с самого утра заполонил народ.

Мастера кузнечного дела демонстрировали изделия из кованого железа и стали, а при желании могли и научить своему ремеслу. Вокруг их наковален толпились зеваки, наблюдающие за тем, как кусок железа превращается в подковы, ножички, иглы и топорики. Пасечники стояли за прилавками с янтарно-желтыми бочонками жидкого меда и сотами, а по соседству расположились сыровары.

В этот день на базаре можно было найти все что угодно по привлекательной цене.

Два ряда палаток с рыбой, мясом, фруктами и овощами тянулись по всей улице, загромождая собою большую часть площади. Другую часть занимали палатки с керамической посудой, орудиями труда, одеждой и украшениями. Были здесь и сушеные травы, и специи, и пряности. Громко играла музыка, скоморохи и зазывалы приглашали покупателей, нахваливали товары и веселили народ шутками да прибаутками. Ребятня глазела на кукольный театр, с удовольствием ела жареные пирожки с вишневым вареньем и сахарные петушки.

В воздухе стоял непрерывный шум и гам, то и дело раздавался заразительный смех, а из отдельных уголков слышалось побрякивание стаканов и пьяное мычание местных мужиков.

Татьяна стояла за прилавком с овощами и фруктами:

— Подходи, честной народ

Всех нас ярмарка зовет!

Подходите граждане,

Угодим мы каждому!

Становитесь в ряд,

Забирайте все подряд! —

весело зазывала покупателей юная торговка. Покупатели становились в очередь, чтобы не только купить тыкву или кабачок, но и испить той жизненной силы, которую источала юная девушка.

Природа наделила Татьяну неподдельным очарованием, острым умом, тонким вкусом и бурным воображением, но ее непостоянство и излишняя эмоциональность порой пугали окружающих. Она с легкостью могла взбесить кого угодно и разозлиться сама без особых на то причин, разбить сердце, все бросить и уйти.

Годы детства, а потом и юности были для нее самыми счастливыми. Ее семья жила в небольшом городке в Белгородской области. Отец Татьяны занимался выращиванием овощей и фруктов. Он мечтал о большой ферме, на которой бы культивировал виноград, а из него делал бы вина, консервировал соки и компоты. Про таких, как он, говорят: легкая рука. Даже самый захудалый черенок, казалось бы, не способный к жизни, в его руках превращался в мощное дерево. Он неустанно ходил по инстанциям, писал ходатайства и заявления на то, чтоб ему выделили землю, оказали государственную поддержку, как сельскохозяйственному производителю. И вот, наконец, его трудолюбие и настойчивость принесли свои плоды.

Отца Татьяны при этом отличали неукротимая любознательность и живой интерес к природе, к ее явлениям и красотам. Любой цветочек или деревцо были для него не просто растениями, а целой вселенной со своими чувствами и проблемами. Его считали волшебником-сказочником, за пазухой у которого хранилась куча удивительных историй про приключения листочка или снежинки.

— Дядь Вить, расскажи сказку! — ребятня с улицы часто приходила к нему, чтобы послушать очередную историю. Дом родителей Татьяны наполняли музыка и смех.

Мама Тани была учителем математики в местной школе. Она горячо любила свое дело, жила им. Бывало так, что ученики заходили проведать Нину Ивановну, часами беседовали с ней о планах на будущее и ни разу не услышали от нее о том, что, дескать, это бредовая идея и вряд ли что-то получится. Напротив, она всегда поддерживала любые интересные начинания.

Со старшей сестрой у Татьяны отношения складывались не очень хорошо. Сестра, в отличие от Татьяны, была угрюмой и неразговорчивой девушкой. Казалось, что с каждым днем они отдаляются друг от друга. У них были очень разные взгляды на жизнь, потому их пути разошлись.

Татьяне было шестнадцать лет, когда у нее случилась первая любовь. Это произошло на осенней ярмарке в двухтысячном году. Веселая девушка с длинными пшеничными волосами, поблескивающими на солнце, сразу приглянулась молодому человеку.

Прислонившись плечом к стойке торговой палатки и интенсивно работая челюстями, высокий и накачанный парень с темными вьющимися волосами нахально пялился на девушку. Та уже собиралась домой, аккуратно упаковывая непроданные овощи, подгнившие и обмякшие фрукты скидывая в пакеты.

— Эй, — крикнул он, когда Татьяна, подняв тяжелые сумки, пошла на выход, — тебе помочь?! — Он догнал девушку и, слегка запыхавшись, спросил: — Ты че, спортсменка? Так быстро ходишь… Я пока за тобой бежал, весь вспотел. Меня Юра зовут, а тебя как?

Она подняла свои густые, черные ресницы, скрывавшие большие голубые глаза и, облизнув нижнюю губу, ответила:

— Татьяна, — и дерзко продолжила: — А ты что такой слабенький, пару шагов в быстром темпе тебе не по плечу? Мучаешься одышкой? А с виду качок… — захохотала она.

— Ну это только с виду, — улыбнулся Юрка. — Давай пакеты, помогу. Мы, качки, только таскать тяжести умеем, а бег с препятствиями — это не наша тема. — Он снова улыбнулся, и от этого лицо у него засияло.

«Какой красавчик…» — про себя отметила Татьяна, сунув ему пакеты с овощами и фруктами.

Так они дошли до ее дома.

— Ты каждый день на ярмарке торгуешь? — спросил Юрка, занося во двор ношу.

Где-то залаяла собака — и, судя по всему, большая. Юрка вздрогнул.

— Ты еще и собак боишься? — смеясь, констатировала Татьяна. — Завтра последний день, а потом ярмарка закончится. — На ее лице появилась грустинка. — Я люблю ярмарку, праздничное настроение, веселье. На кого там только не насмотришься.

— Тогда завтра вечером я тебя буду ждать в том же месте в тот же час, — заговорщически сказал Юрка, и они попрощались.

На следующий день, встретив Татьяну, Юрка взял у нее пакеты, и они отправились в сторону дома.

— Слушай, а давай завтра на речку сгоняем? Я возьму у деда машину. Посидим на пляже, искупаемся, пока тепло, — предложил Юрка. И Татьяна согласилась.

Песок на берегу был горячим, но не обжигающим, как летом. Слегка похрустывая, он приятно сочился сквозь пальцы ног. Юрка, закатав джинсы, побежал к воде, увлекая за собой Татьяну. Вода в реке оказалась холодной. Волна неприветливо плеснула им на ноги.

— Искупаться, наверное, не получится, вода леденющая, но… — и тут Юрка обрызгал Татьяну. Та вскрикнула от неожиданности, а потом в ответ слегка толкнула парня, и он чуть было не упал в воду. Они визжали и смеялись, словно маленькие дети, а капли воды разлетались в стороны, переливаясь на солнце разными цветами.

Потом они лежали на песке, грелись на солнце, ели пироги, заботливо приготовленные мамой Татьяны, и пили чрезмерно сладкий «Дюшес», вокруг которого нахально роились пчелы.

— Чем ты занимаешься в Белгороде? — лениво спросила Татьяна.

Юрка приподнялся и сел. Он посмотрел на нее сверху и, закурив, с наслаждением выдохнул клубок серого дыма.

— Чем занимаюсь? Да ничем особо важным. Окончил институт, устроился на работу. А сюда приезжаю, так сказать, душу отвести. Дед с бабкой у меня здесь живут. Вот я в отпуск на недельку-другую и приезжаю к ним погостить. А ты чем живешь? Какие планы на будущее?

— А я в следующем году буду поступать в универ белгородский. Планирую заняться преподавательской деятельностью, — сонно ответила Татьяна. Высоко в небе летали птицы, теплый ветерок нежно трепал пшеничные волосы, и порой даже казалось, что ветер поет ее имя. Тонкая изящная фигура Татьяны красиво вырисовывалась под мокрой и прилипшей к телу одеждой. — Здесь невыносимо скучно жить, особенно зимой делать нечего. А там город, там жизнь бурлит…

И тут Юрка склонился над ней и поцеловал в губы. Невинный поцелуй, длящийся долю секунды, легкое прикосновение, но Татьяна успела почувствовать тепло его дыхания, которое смешалось с легким дуновением ветра и превратилось в настоящее чудо.

Так начался их бурный роман. Юрка почти каждую неделю приезжал на выходные в Грайворон.

— Если бы моя бабка и дед сюда не переехали, то мы бы с тобой никогда не встретились. Благодаря тебе, моя милая, мир кажется хорошим. Ты даже не представляешь, насколько ты много для меня значишь, — говорил Юрка.

От его слов у Татьяны звенело в голове, по телу бегали мурашки и захватывало дыхание.

* * *

Так прошел год. За это время много что изменилось.

В начале года отцу Татьяны сообщили, что финансирования на развитие виноградника не будет. Накопленных сбережений ему не хватало на то, чтобы поднять производство. Чуть позже стало известно, что участок земли, выделенный под виноградник, придется вернуть администрации города.

Тут все и посыпалось. Отец впал в чудовищную депрессию. Его всегда прекрасное настроение уступило место постоянно нарастающему гневу и неконтролируемой ярости. Вспышки негатива сменялись подавленностью и унынием. Отец по нескольку дней не вставал с постели. Казалось, что под тяжестью мыслей его тело не способно передвигаться. Со временем он начал пить.

Мать, чтобы поменьше видеть страдания отца, взяла дополнительную ставку в школе. Ее постоянная занятость сказалась на состоянии домашнего хозяйства: больше не пахло пирожками, к немытым полам прилипали ступни ног, в ванной горой валялось грязное белье. Депрессия наполнила дом.

Татьяна поступила в университет и переехала в Белгород.

В тот год, аккурат в свой день рождения, она узнала о том, что беременна. Вместо счастья, о котором все говорят, Татьяна ощутила лишь тревогу.

Слабо осознавая, что произошло, в скудных попытках переварить информацию она заметалась по комнате. Затем зачем-то вышла в коридор общаги, в надежде найти там решение. Но кроме мерзкого запаха вареной капусты, табачного дыма и дешевого парфюма не обнаружила ничего. Тут же подкатил приступ тошноты и ощущение того, что все ее нутро превратилось в желеобразную субстанцию.

— Танька, ты чего такая бледная? У тебя все хорошо? — спросила соседка по комнате.

— Да, Лен, все в порядке. Душновато здесь, — еле выдавила из себя Татьяна и пошла к себе.

Весна — время планов и предложений, как говорил Лев Толстой, но не в этот год. Восемнадцатый весенний день рождения перевернул все планы и мечты, собственно, как и жизнь Татьяны, с ног на голову…

От мрачных мыслей ее отвлек громкий стук в дверь.

— С днем рождения! — прозвучал веселый девичий голос. Следом за одногруппницами в комнату вплыли разноцветные воздушные шарики.

Завершала шествие Наташка, лучшая подруга Татьяны, которая несла в руках маленький бисквитный тортик с горящими свечами.

— Загадай желание и задуй все свечи, самая красивая девушка на свете! — пела песенку Наташка.

Татьяна глубоко вдохнула, закрыла глаза. Тут же на ее внутреннем экране показался тест с двумя полосками. Она загадала желание и задула свечи.

К вечеру Татьяна устала так, что еле передвигала ноги. Собрав грязную посуду, она отнесла ее на кухню. Заботливая и неугомонная Наташка тут же стала мыть стаканы и тарелки, что-то напевая себе под нос.

Ночью, когда Татьяна уже спала, раздался стук в дверь.

— Танька, вставай, тебя к телефону! — кричала недовольная своими ночными похождениями на третий этаж общежития вахтерша.

Звонил Юрка.

— Поздравляю самую чудесную и прекрасную девушку с днем рождения! — раздался его веселый голос, в нотках которого слышалось присутствие алкоголя. Как выяснилось позже, Юрка был не свободен от Бахусовой забавы.

— Ты почему не пришел? — тихо спросила Татьяна. — Я ждала тебя.

— Дорогая, дел по горло. Обещаю исправиться. В субботу приглашаю тебя на прогулку в парк — на улице прекрасная погода, все цветет и пахнет, птички поют, солнышко светит. Не злись, милая, — тарахтел без умолку поддатый Юрка.

— Я беременна, — прервала его Татьяна. Повисла тишина. Минута, две, три. Татьяна не выдержала и заговорила первой: — Ты слышал, что я сказала? — на всякий случай переспросила она.

— Да, — резко ответил Юрка — теперь тебе нужно принять решение, что со всем этим делать.

— Почему мне? Может, нам? — тихо спросила Татьяна, чувствуя, как к горлу подкатывается комок. — Может, ты оговорился, и решить нужно нам?

— Таня, я не оговорился — решать тебе и только тебе. — Он повесил трубку.

В субботу Юрка не пришел, не явился и в воскресенье.

Через пару недель они встретились около университета. Он молча протянул ей конверт, в котором лежало шесть тысяч рублей, развернулся и ушел.

Наташка, которая была в этот момент рядом с Татьяной, что-то оскорбительное крикнула ему в спину, но Юрка даже не обернулся.

— Танюша, нам нужно пойти в больницу, — решительно заявила подруга.

— Нам? — переспросила Татьяна. — Решать только мне. — Вспомнив слова возлюбленного, она затряслась мелкой дрожью, потом разрыдалась.

Больница оказалась вполне симпатичным местечком. Довольно просторный двор, по периметру которого расположились густые насаждения кустарников. Вокруг деревьев стояли деревянные лавочки, а раскидистые кроны дубов создавали подобие беседки. По центру двора шуршал небольшой фонтанчик, множество цветов источали приятный аромат.

Внутри здания царила тишина, казалось, больница пустовала. Но это ощущение быстро развеялось, когда девушки поднялись на нужный этаж.

Татьяна зашла в кабинет. Вокруг стоял полумрак и специфический больничный запах, пробуждающий страх. Серо-голубые стены помещения были настолько гнетущими и какими-то холодными, что Татьяна непроизвольно съежилась.

— Срок — восемнадцать-девятнадцать недель, — со знанием дела произнесла врач, пожилая женщина в кипенно-белом халате. — Встаем на учет и будем рожать.

Татьяна хотела было задать интересующий ее вопрос, но доктор продолжила:

— Не ты первая и не ты последняя. Прорвемся, — ободряюще сказала она. — Вот тут перечень того, что нужно купить. И обязательно пропить витамины. Это, конечно, дороговато, но вы с мужем уж изыщите денег. Это нужно для гармоничного развития плода.

«Решать только тебе…» — снова пронеслось в голове. Татьяна тяжело вздохнула и вышла из кабинета.

Время полетело со скоростью света. Ее новое состояние доставляло массу неудобств, начиная от одежды, которая стремительно становилась тесной, и постоянного желания опорожнить мочевой пузырь, заканчивая периодическими тянущими болями и продолжающимся на протяжении всего срока беременности токсикозом.

За все это время Юрка ни разу не позвонил и не поинтересовался, как она. Словно его и не было в жизни Татьяны.

«Бесследно исчез, испарился… хотя не совсем бесследно», — взглянув на свой округлившийся живот, думала Татьяна.

Ей было противно и обидно. Она корила себя за свою неразумность, жалела о своих несбывшихся планах и мечтах. Как она закончит институт? Да какой там институт, ее теперь ждут пеленки да подгузники…

В конце июня, кое-как сдав сессию, Татьяна поехала в Грайворон. Дома разгорелся большой скандал. Отец, уже с изрядно расшатавшейся нервной системой от бесконечных возлияний, орал на весь дом так, что с потолка сыпалась штукатурка и тряслись стекла в оконных рамах:

— Чтобы я не видел этого приблудыша! Нагуляла ублюдка, сама и расхлебывай. Я не собираюсь лишний рот кормить!

— Боже, да что же ты такое говоришь… — попыталась вразумить его мать.

Отец в ярости подскочил к ней и толкнул. Мать, не удержавшись на ногах, упала на пол.

— Никогда не лезь ко мне со своими нравоучениями! — муж смотрел на нее с ненавистью и злобой продолжал орать: — Воспитала дочурку, теперь в подоле притащит! Не желаю я никого видеть: ни ее, — отец указал пальцем в сторону дочери, — ни ее выродка!

Татьяна собрала вещи и уехала обратно в общежитие.

Тогда отец не знал, насколько самопророческими были слова о желании никого не видеть. После очередной попойки он уснул с непотушенной сигаретой. Тлеющий окурок упал на пол, где валялись вещи. Дом быстро полыхнул, и все, кто был в доме, мать, отец и старшая сестра, погибли, отравившись угарным газом.

После похорон Татьяна медленно брела по кладбищу, отстав от процессии. Впереди показалась небольшая деревянная церквушка. Она зашла в прохладное мрачное помещение, где опьяняюще пахло ладаном и свечным воском. Посидев пару минут, прислушиваясь к тишине, встала и принялась внимательно разглядывать иконы. Татьяна ходила по церкви, вглядываясь в лики святых, и тусклый свет лампад освещал изображения старцев, таких мудрых и праведных.

Как интересно: они жили давно, может, и в иконоборческую эпоху… наверное, пострадали за свою веру. Вот их уже нет, а икона есть, и она свидетельствует о том, что они — святые мученики. Они живы в вечности… Татьяна прикоснулась лбом к образу и заплакала: сейчас они никак не могли ей помочь разрешить все проблемы и беды, нахлынувшие на нее.

В памяти возникли эпизоды счастливого и беззаботного детства: вот отец поднимает ее к макушке елки, чтобы она повесила новогоднюю игрушку… а вот утро ее шестого дня рождения, на который ей подарили беловолосую красавицу-куклу, и потом они с мамой и старшей сестрой шили для куклы наряды. А вот она с Юркой на речке, он обнимает ее и нежно гладит по голове.

Татьяна чувствовала, как внутри нее нарастает чувство безысходности и отчаяния.

«Ну почему же безысходности? Выход есть: оставь ублюдка — и проблемы твои закончатся», — раздался голос внутреннего демона. Давненько она не слышала его.

В тот осенний вечер Татьяна долго не могла уснуть. Мысли скакали галопом, а негативные эмоции наполняли душу чернотой. Тяжелые капли дождя, постепенно набирая скорость, превратились в ливень. Через открытое окно дождь попадал в комнату, заливая пол и подоконник. Ветер хлопал фрамугой.

Татьяна встала, чтобы закрыть окно, и тотчас же почувствовала, как по ее ногам потекло тепло. Через несколько секунд на полу образовалась прозрачная лужица. Стараясь сильно не шуметь, чтобы не разбудить соседок, она взяла заранее подготовленную сумку с вещами, спустилась на первый этаж и с вахты вызвала бригаду «скорой помощи».

Промежутки между схватками делались все короче, а сами приступы невыносимо изматывающими. Когда боль отступала, Татьяна наблюдала за разбушевавшейся погодой и ждала следующего приступа, который каждый раз возвращался с удвоенной силой.

* * *

Она крепко стискивала зубы, рвала на себе одежду и впивалась ногтями себе в ладони. Уже несколько часов она мучилась на кушетке, корчась от боли. В глазах ее мутнело, казалось, еще чуть-чуть — и давление порвет перепонки ушей.

Резкий порыв ветра ударил в окно. Дождь бешено заколотил по стеклам, в палате резко потемнело. И в то же мгновение раздался приглушенный детский плач.

— Пол женский, время три сорок, пятое сентября. Вес три сто пятьдесят, рост сорок девять сантиметров, — раздался бесстрастный, как у автомата, голос акушерки. — Поздравляю, мамаша, у вас дочь, — улыбнулась акушерка.

В комнате царил полумрак и прохлада. Пахло лекарствами. Еще не отступившая слабость сопровождалась душевной пустотой.

Нет, она не плакала. Она точно знала, что это единственно верное решение.

* * *

Татьяна взяла свидетельство о рождении с прочерком в графе «отец», отказ от ребенка, написанный неровными, скачущими буквами, и протянула главному врачу.

— А дальше что? — отрешенно спросила Татьяна.

— А дальше, возможно, любящая приемная семья, а может, годы в холодных казенных стенах без намека на счастливую и успешную жизнь, — тяжело вздохнула главный врач и принялась куда-то звонить с сообщением о том, что в роддоме номер два есть отказник.

* * *

Спустя три дня ранним утром Татьяна вышла из больницы.

Одна.

Ее никто не встречал. На улице было прохладно, и лил дождь. Она порылась в карманах старенького клетчатого пальто, извлекла оттуда мелочь. Убедившись, что денег хватит на дорогу до общежития, села в автобус.

В это время общага пустовала, почти все ее обитатели были на лекциях в университете.

Татьяна прошла на кухню и налила чуть теплый чай. Сделав пару глотков, подошла к окну. В голове было пусто. Она смотрела сквозь капли дождя на осенний пейзаж. Серое и унылое небо отражалось в лужах на асфальте, пожелтевшие листья деревьев меланхолично падали на землю. Вокруг царило многозначительное молчание.

Вдруг проблеск света отразился в ее глазах. Татьяна невольно улыбнулась: в один миг стало все таким ясным и понятным. Захватив с собой кружку с уже остывшим чаем, она вышла из кухни и уверенным шагом направилась в комнату.

Из общей аптечки Татьяна вытрясла все таблетки и капсулы. Глубоко вздохнув, разом закинула в рот все добытое и запила чаем. Затем легла на кровать, свернулась калачиком и укрылась одеялом.

Через некоторое время пришло ни с чем не сравнимое чувство эйфории, которое вскоре сменилось ноющей головной болью, ознобом и мышечными спазмами. Сердце колотилось как бешеное, дыхание участилось.

Вдруг откуда-то издалека послышались голоса:

— Мы еще не прокатились на самой большой карусели. Танюша, ты с нами?

Вокруг был смех и веселье, громко играла музыка. Татьяна летела с огромной скоростью, рассекая пространство. Она пыталась следить за окружающими ее тенями, но тщетно — скорость была слишком высокой. Внезапно карусель резко остановилась и, изменив траекторию движения, стремительно понеслась вверх так, что сердце Татьяны провалилось куда-то в желудок. В следующую секунду кабинка взлетела высоко к звездам, и стало тихо, темно и прохладно.

Татьяна в невесомости парила между планетами и созвездиями, туманностями и кометами. Она видела мерцание звезд, Млечный Путь и необъятное пространство, которое так пугало и так манило. Она плыла легко и свободно, с интересом наблюдая, как перемещаются космические объекты.

Вдруг она почувствовала странную тревогу. Перед глазами замелькали непонятные картинки. Громкие и частые удары вибрировали в голове. Виски сдавило невидимыми тисками, а к горлу подкатил комок.

Налетевший вихрь увлек Татьяну в свою воронку. Он крутил и вертел ее пока, наконец, не выкинул в темный и густой туман. Немного отдышавшись и убедившись, что буря отступила, Татьяна двинулась в сторону глубин темного туннеля. Едва вступив на порог осязаемой тьмы, Татьяна начала медленно падать. Видимо, законы физики здесь не действовали. Сделав в воздухе несколько неудачных па и пытаясь хоть за что-нибудь зацепиться, она развернулась спиной вперед. «Не так страшно падать, когда не видишь, куда летишь», — последнее, что промелькнуло у нее в голове.

— Ты как? — кто-то тряс Татьяну за плечо.

Она открыла глаза.

* * *

— Ну и напугала ты нас всех, — тарахтела Маша, двоюродная сестра Татьяны, высокая и стройная молодая женщина лет тридцати пяти. — Ты что удумала? Так… тебя оставлять здесь одну нельзя, выпишут из больницы, поедем ко мне в Питер, — командовала Маша. — Конечно, придется забрать документы с института, ни о какой учебе теперь не может идти речь, — резюмировала сестра.

— А, привет, Марьюшка, я тоже рада тебя видеть… — прохрипела Татьяна.

— Да неужели? — изумленно подняла вверх бровь Мария, не обращая внимания на сарказм. — А я уж подумала, что ты никого видеть не хочешь, раз такое творишь! — гневалась она.

Татьяна отвернулась к стене. Ее мутило, голова раскалывалась. Трудно было говорить, дышать, думать. Ей хотелось одного: чтобы они все исчезли… и желательно навсегда. Татьяна закрыла глаза.

* * *

— Ты как? — Перед ней на корточках сидел молодой человек с золотыми кудрями и яркими голубыми глазами. Настолько яркими, что при взгляде в них хотелось щуриться. Его озабоченное выражение лица, величественная осанка, спокойные и сдержанные манеры придавали ему вид античного героя… или даже бога.

Татьяна села и огляделась по сторонам. Цветущие луга с дикими цветами и травами раскинулись среди мягких очертаний холмов. Вдалеке виднелись многочисленные реки и озера. Их прозрачная вода словно играла солнечными бликами, переливаясь всеми цветами радуги. Голубые крыши домов гармонично смотрелись на фоне лазурного неба, покрывающего собой все великолепие голубого города. Она сидела на возвышенности и наслаждалась солнечным светом, нежным ароматом цветов и трав, ласковым прикосновением ветра и пением птиц.

«Только бы остаться тут навсегда», — повторяла она про себя.

Здесь, в голубом городе, Татьяна была по-настоящему счастлива, здесь у нее был друг, который ее по-настоящему любил и понимал. А больше ей ничего и не нужно.

* * *

Через неделю Татьяну выписали из больницы, а еще через две они с Машей сидели на вокзале в ожидании поезда Белгород — Санкт-Петербург.

* * *

Новореченск — небольшой и уютный городок неподалеку от Санкт-Петербурга, с речкой, школой, церковью и вокзалом.

Центральная улица Ленина, вдоль которой красовались старинные малоэтажные постройки, шла через весь город. Там и был дом, в котором жила Маша с мужем и детьми, а теперь на какое-то время нашла приют и Татьяна.

Немного оправившись, Татьяна смогла получить педагогическое образование и устроилась на работу в школу.

Работа ее вдохновляла — казалось, она рождена для преподавания. Татьяна с удовольствием взяла на себя классное руководство самого сложного, по мнению директора школы, класса. Она участвовала во всех мероприятиях, была Снегурочкой на новогоднем утреннике для учеников начальных классов, занималась научно-исследовательской работой в области психологии и педагогики. В своих попытках объединить и примирить разобщенный класс постоянно придумывала мотивирующие конкурсы, водила учеников на экскурсии и выставки, выкладываясь по полной. Коллеги удивлялись неиссякаемому потоку энергии молодой учительницы, ее идеям, иногда, впрочем, откровенно бредовым, на их взгляд.

Работа в мегаполисе закрутила Татьяну. Огромные расстояния, толпы людей, мигающие рекламы, походы, экскурсии, бары и рестораны — все это будоражило ее. Домой, в Новореченск, она возвращалась для того, чтобы переодеться, принять душ и поспать, а наутро все по новой — большой город, суета, шум и гам. Ей не хватало времени, чтобы все изведать, а так многого хотелось…

Татьяне было двадцать шесть лет, когда случился первый приступ.

В тот момент ей казалось все таким легким и простым, а мысли такими четкими и ясными. К тому времени она вела себя и все делала как-то… избыточно: если шла в магазин, то покупала не одну шоколадку, а десять; если плакала, то навзрыд; а уж если веселилась, то весь город слышал ее задорный смех. Ее действия изрядно выматывали, а порой и раздражали родных, друзей и коллег. Они не могли слушать бесконечную болтовню, следить за ходом ее скачущих мыслей и наблюдать частую смену настроения.

Как часто бывает при таких расстройствах, хорошее настроение и огромный поток энергии сменялся на апатию, а затем и вовсе переходил в депрессию. Она днями не выходила из комнаты и даже не вставала с кровати. Ее разум медленно погружался во тьму, и мысли о том, что ничего не имеет смысла и что все, в конечном счете, умрут, уже не оставляли Татьяну ни на минуту. Так почему бы не умереть прямо сейчас, не дожидаясь, когда ее сожрет болезнь, решила она.

Мысли о смерти и способах самоубийства были все изощреннее и изощреннее. То она думала, как бы ей привязать себя к рельсам; то размышляла, где бы найти открытый чердак, через который она проберется на крышу многоэтажки, чтобы спрыгнуть оттуда; то обследовала потолки квартиры на предмет наличия балки или еще чего-нибудь подходящего, за что она сможет закрепить веревку.

Она становилась немощной, и что совсем недавно казалось ей легким, теперь стало совершенно неподъемным.

После наступал период, когда подавленность вновь сменялась на состояние повышенной активности. В своих мечтах она жила в голубом городе, где резвилась на лужайке, воображая себя солнечным зайчиком, и часто разговаривала с другом Стефаном — так звали молодого человека, с которым она познакомилась в городе с голубыми крышами.

Она блистала прекрасными, как ей казалось, идеями. Однажды во время урока ей пришла мысль о том, что нужно немедленно очистить землю от ненужного хлама. Она выбежала в школьный двор и начала с яростью вырывать цветы из клумбы. При этом ей казалось, что это действие имеет стройную логику и глубокий смысл, вот только окружающие были другого мнения. Кажется, безумие окончательно проникло в ее реальность.

Директор школы, вызвав к себе Татьяну, сначала объявил об отстранении ее от работы, а впоследствии и вовсе уволил. После этого она впала в глубочайшую депрессию, вдобавок у нее ломило все тело и страшно болела голова. Дошло до того, что она не могла сама себя обслуживать.

Впрочем, после недельного кошмара она, хоть и с большим усилием, встала с кровати и прошлась по комнате. На слабых и непослушных ногах подошла к зеркалу, увидев в тамошнем отражении бледную, изможденную, болезненную старуху со спутанными, словно пакля, волосами, потрескавшимися, синими губами и глазами, горящими лихорадочным огнем.

Дома было тихо, все спали. Татьяна тихонько зашла в спальню к супругам и взяла кожаный ремень мужа сестры. Вернувшись к себе в комнату, она забралась на табурет, закрепила ремень на так кстати выбранной балке, затянула петлю вокруг шеи и, глубоко вздохнув, шагнула с табурета в вечность. Ремень натянулся под весом ее тела и сдавил горло, перекрыв малейшую возможность вдохнуть кислород. Пальцы рук безобразно свело судорогой, в ушах зазвенело. Она задергалась как марионетка.

Грохот падающей табуретки разбудил домочадцев. Они ворвались в комнату и предотвратили непоправимое.

Следом состоялся серьезный разговор. Муж сестры, Иван, категорично заявил, что Татьяне нужно пройти психиатрическое обследование.

— Маша, у нас дети: а вдруг в следующий раз Тане взбредет в голову что-нибудь страшное… и она натворит делов? Она же не контролирует себя.

— Хорошо, убедил. Завтра поедем к врачу, — согласилась Мария с доводами мужа.

* * *

Психиатрическая лечебница оказалась старым, угрюмым зданием, окруженным высоким забором. Прилегающая территория, впрочем, была весьма ухоженной: железные свежевыкрашенные белые лавочки, несколько клумб с фиолетовыми цветочками, аккуратные гравийные дорожки скрашивали внешнее несовершенство больницы. Пациенты в сопровождении медицинского персонала меланхолично прогуливались по двору. С виду казалось, что все тихо и спокойно, но все же было в этой картине что-то неуловимо тревожное. Вокруг отчетливо чувствовалась атмосфера безысходности.

Татьяна в сопровождении Марии вошла внутрь лечебницы. Там специфические больничные запахи и звуки вселяли панику и страх. Откуда-то доносился вой, перемежающийся воплями и грохотом падающей мебели.

Сестры подошли к регистратуре и, нервно переступая с ноги на ногу, стали ожидать своей очереди.

Когда медсестра оформила все документы, Таня с Машей прошли к нужному кабинету.

— Да-да, войдите, — раздалось за дверью. — Проходите, присаживайтесь, пожалуйста, — учтиво предложил врач, мужчина лет шестидесяти. Он сделал какие-то записи и после паузы продолжил: — Итак, Татьяна Викторовна, — обратился он к пациентке, — я сейчас буду задавать вопросы, а вы отвечайте максимально подробно и честно. Договорились? — он добродушно улыбнулся. — Трудно ли вам сосредоточиться?.. Какой продолжительности у вас ночной сон?.. Говорил ли вам кто-нибудь: «Говори медленнее, я не успеваю за ходом твоих мыслей»?..

Врач задал порядка двадцати вопросов, и Татьяна на все из них ответила «да».

— И последний на сегодня вопрос… Вас преследуют галлюцинации? Видите ли вы то, что другие не видят?

Татьяна задумалась, и ее сестра вмешалась в разговор:

— Думаю, что да. Никто не видит голубого города, в котором живет Танюша со своим другом Стефаном.

— Мы любим друг друга… — тихо ответила Татьяна.

— Маниакально-депрессивное состояние, — прямо и недвусмысленно произнес врач, — придется вам обратиться к нам за лечением. Думаю, что за полгода мы стабилизируем ваше состояние, но принимать назначенные лекарства и проходить курс психотерапии придется на постоянной основе в течение всей жизни. Это важно как для вас, так и для вашего окружения, — резюмировал психиатр.

Татьяна изумленно смотрела то на доктора, то на сестру. Она искренне не понимала, почему ее считают сумасшедшей.

На следующий день, в назначенное время она, уже в сопровождении Маши и ее мужа, приехала в отделение психиатрической больницы на госпитализацию. Они молча шли по длинному серому коридору с нервно мерцающей лампочкой. Одна из палат оказалась открытой. Медсестра притормозила и учтиво произнесла:

— Вот мы и пришли.

13. Октябрь

— Татьяна, думаю, что наше лечение прошло успешно, и я готов вас выписать, но при условии, что вы будете посещать сеансы психотерапии и строго по расписанию принимать лекарства, которые я вам назначу. Если вы согласны, то я вас отпускаю, — мягко, с нежностью в голосе произнес врач. — Завтра за вами приедет ваша сестра, и вы сможете поехать домой. Я напишу некоторые рекомендации, — врач начал что-то быстро писать в блокноте. — Первый сеанс терапии назначим, — он на некоторое время замолчал, разглядывая календарь, — на тридцать первое октября.

* * *

Вечером Татьяна возвращалась с приема психотерапевта. Лечащий врач поменял лекарство, и ее слегка подташнивало, болела голова. Она медленно поднялась на перрон, села на лавочку в ожидании электрички на Новореченск. Она сидела, почти не шевелясь, наблюдая за снежинками в свете желтого уличного фонаря. Она вспомнила историю про путешествие отважной снежинки, которую рассказывал отец:

— Высоко в небе жила-была маленькая снежинка. Из своего домика она любовалась одной красивой девочкой Танюшей, которая жила на земле. Снежинке так хотелось познакомиться с девочкой, что она набралась смелости и устремилась прямо вниз к земле…

А еще Татьяна больше не видела голубого города и не разговаривала со своим другом Стефаном.

* * *

Вдруг Татьяна вскрикнула, развернулась и побежала назад.

— Ты куда?! — закричал ей вслед Николай. — Точно больная…

Татьяну обуял страх: она не обнаружила в кармане пальто таблетницу, а без лекарства с ней снова мог случиться приступ. «Только бы нашлась, только бы нашлась…» — повторяла про себя Татьяна, чуть не плача. Сколько они здесь еще пробудут — неизвестно, но без лекарства все может опять повториться… Чем дальше она удалялась от своего спутника и чем быстрее был ее шаг, тем больше тревожных мыслей роилось у нее в голове.

Николай махнул рукой и пошел в сторону вокзала. В конце концов, не его это дело — бегать за взбалмошными бабами, подумал он и с облегчением выдохнул.

* * *

Татьяна медленно брела, светя себе под ноги фонариком мобильника и внимательно осматривая землю в надежде найти таблетницу. Легкий морозец словно потяжелел и безжалостно стал покусывать щеки и нос, заставляя кутаться в шерстяной шарф и ежиться от холода в осеннем пальтишке.

Нетронутая снежная целина окружала Татьяну. Не было видно ни беличьих, ни птичьих следов. Сосны походили на колонны древнего языческого храма и словно упирались в небосвод. Снежные хлопья, гонимые ветром, окутали землю белым саваном. Где-то вдалеке серо и угрюмо садилось солнце, не предвещая ничего хорошего. Тишина стояла такая, что у Татьяны зазвенело в ушах. Или этот звон был не от тишины, а от приближающегося нервного приступа. От одной мысли об этом сердце Татьяны пустилось в галоп. Еще немного — и оно уже пульсировало и отчаянно билось где-то в желудке.

В голову лезли разные воспоминания — и теперь уже не о беззаботном детстве и папиных сказках. Она почувствовала, что за ней будто наблюдают. И не ошиблась… Повернувшись назад, она увидела, как к ней приближаются пламенноглазые чудовища, издавая истошное рычание. Чуть поодаль маячили еще какие-то размытые силуэты, неприятно-липкий и сладковатый запах тлена наполнил воздух, и перед глазами все поплыло.

Вдруг громкий звук горна раздался из глубины леса и вывел ее из ступора. Татьяна резко развернулась и изо всех сил побежала. Она пробиралась сквозь сугробы, падала и тонула в них, продолжая ощущать на себе зловещий взгляд, наблюдавший за ней из чащи и словно говорящий: «Никуда ты не убежишь… Я тот, от кого невозможно скрыться». Ее руки совсем закоченели, а мизинцы на ногах, казалось, уже должны были отвалиться, замерзнув. Было странно, но она помнила, что это так и должно быть: организм включил систему защиты и начал спасать жизненно важные органы, делая отток крови от тех органов, что были не так важны. Уроки биологии и ОБЖ не прошли даром!

«Вперед… вперед…» — говорила она то и дело себе. Вдруг за ее спиной раздался хрип, и ей потребовалось все мужество, чтобы обернуться. Никого. Просто лес, ночью его дыхание особенно слышно.

Татьяна умыла лицо снегом и несколько раз глубоко вдохнула. Холодный воздух разрывал легкие. Она собралась с духом и снова рванула сквозь чащу, продолжая свой неуклюжий бег.

Ноги совсем не слушались ее, и она на мгновение прислонилась к стволу огромного дерева, закрыв глаза: «Вот выберусь… если выберусь из всей этой истории, ремонт дома сделаю, обои светленькие поклею, люстры поменяю. Чтобы ярко светили. На могилку к родителям съезжу, а то с похорон так и не была…».

Она вдруг резко открыла глаза — одна мысль пронзила ее насквозь: дочь. У нее есть дочь, которую она оставила. Предала. Бросила.

Боже, как же у нее болит голова, прямо раскалывается… что же делать, где таблетки?.. Она снова начала судорожно рыться в карманах пальто, выворачивая их наизнанку.

Снова раздался грохот, и небо окрасилось кровью. Сполохи света, блеснувшие в разные стороны, осветили лес, который заскрипел и закряхтел, как будто приветствовал незримых гостей.

Свора огненных псов окружила Татьяну. Откуда-то из глубин их пастей нарастал утробный рев, усиливающийся с каждой секундой. В воздухе удушающе завоняло гарью и какой-то тухлятиной. Псы смотрели ей прямо в глаза: они нагнали свою добычу.

В одно мгновение все так же резко закончилось, как и началось. И для Татьяны тоже.

14. Кладбище

Стас с Соней, закутавшись в шарфы и низко надвинув шапки так, что остался виден только кончик носа, двинулись в сторону города. По асфальтированному тротуару этот путь занял бы не более получаса. Но тут не было ни очищенных от снега тротуаров, ни узких, протоптанных меж сугробами дорожек. Их окружало белое поле, на котором местами пробивались причудливые деревца, покрытые инеем. Было влажно и холодно.

— В такую погоду в самую пору на печи лежать, — сказал Стас, поежившись, и еще глубже закутался в шарф. — А еще неплохо было бы снегоступы иметь, — добавил он. Их обувь хоть и называлась зимней, вряд ли была предназначена для таких погодных условий. Вдобавок ко всему она еще и промокла. Широкие ветви елей и сосен щедро сыпали за шиворот снег, а мороз медленно, но верно пробирался под одежду.

Соня шла молча. Ее губы сжались в тонкую линию, что придавало ей мрачный вид. Ресницы заиндевели и слиплись. На лицо и волосы сыпала снежная крупа, но она этого не замечала, просто шла молча.

— В зиме много загадочности и какого-то очарования, — попытался разбавить гнетущую тишину Стас. — Когда я был ребенком, мы жили на севере. Я любил наблюдать за тем, как мерцает снег. Все вокруг становится таким нарядным, а иней превращает обычный пейзаж в настоящую зимнюю сказку.

— Ну вот и полюбуйся, вспомни детство, — угрюмо ответила замерзшая и изрядно уставшая Соня.

— Ладно, давай прибавим шагу, а то мы не успеем вернуться засветло, — сказал Стас и лихо поскакал по сугробам.

Впереди немного на возвышенности показались железные ворота. Подойдя чуть ближе, путники увидели небольшие столбики, торчащие из земли.

— Так это же кладбище, — стукнул себя по лбу Стас. — Мы, наверное, с другой стороны к нему подошли.

— Очень странно… Дорога в город не идет через кладбище. Хотя… — Соня немного помедлила, — Мне бабушка рассказывала, что когда-то давно именно так и было — люди добирались до своих домов через лесной погост. В те времена дорога домой занимала больше часа, и местные умельцы даже места отдыха соорудили, лавочки там всякие, пеньки. Даже страшилки придумали, основанные на реальных событиях, — и Соня нервно хохотнула. Хочешь расскажу?

— Валяй, — непринужденно отозвался Стас.

— О-о, это место окутано тайнами и легендами, — начала свой рассказ Соня. — Давным-давно здесь жила семья. Однажды брат с сестрой пошли купаться на речку. Ну-у… на нашу речку, — уточнила Соня и продолжила: — Вдруг брат начал тонуть, а сестра взмолилась и говорит реке: «Вода-водица, река-девица, возьми меня, а братца моего младшего отпусти». Так и произошло. Утонула девушка, выловили ее после из реки и похоронили на этом кладбище. А точнее, за его забором. Так принято было. Утопленников, опоиц, самоубийц хоронить за забором кладбища. Но на этом история не закончилась. Река требовала своего: мол, раз вы забрали мое, ту девицу, тогда я буду ваше забирать. А здесь как раз через кладбище дорога проходила в город. И хочешь не хочешь, а идти придется. Начали путники пропадать. А потом местные жители заметили зеленые огоньки. Это та девица-сестрица поднялась из могилы и начала заблудившихся путников водить и к реке приводить… Ну а дальше понятно все — тонули они. Так сказать, долг реке отдавали.

— Так, хватит болтать ерунду! Похоже, мы заблудились… Пошли куда-то не туда, — нервно сказал Стас. — Девица-сестрица завела нас.

— Ну раз человеческий мозг может такое придумать, значит, это не ерунда, значит, все где-то существует, иначе зачем мозгу такая способность? — задалась вопросом Соня. — Слушай, а у меня идея… Давай зайдем на кладбище и посмотрим даты последних захоронений. Так мы хотя бы подтвердим или опровергнем твою гипотезу по поводу перемещения во времени.

Путники зашли на территорию святилища усопших, преодолев невысокий покосившийся забор.

Кладбище располагалось в лесу. Подлеска здесь практически не было, а высокие вековые сосны придавали особую атмосферу таинственности. При этом хоронили тут довольно хаотично. Наверное, в таком беспорядке было сложно найти нужную могилу.

Соня пробиралась через сугробы между захоронениями достаточно быстро. Она стряхивала снег с надгробной доски и громко озвучивала надписи:

— Слушай, странно все это… День и месяц отчетливо видно, а год затерт, будто специально стерли. И если бы на одном-двух надгробиях, так ведь практически везде.

Стас вскоре присоединился к ней. Так они обошли добрую часть погоста, но нигде не увидели года захоронения.

— Хм, странно… — нахмурилась Соня. — Кладбище, насколько я знаю, действующее. На нем еще хоронят людей. Что-то здесь неладно…

Тут ее взгляд устремился на высокую плиту, возвышающуюся над черными крестами, и она резко побледнела.

— Эй, что с тобой?! — взволнованно спросил Стас.

— Это мой друг детства, Ванька. Точно он, день рождения совпадает. Они с моей бабушкой в один день родились. И фамилия совпадает. Не на каждом углу встретишь фамилию Оберон.

Стас прочитал вслух:

— Оберон Иван Янович. Мда, странное дело, — констатировал он.

— Еще более странен тот факт, что Ванька жив. Во всяком случае… три дня назад я его встретила на вокзале.

— И года смерти тоже нет. Число и месяц есть, а года нет. Интересно, что все это значит? — Стас снял шапку и вытер ею лицо, затем, достав мобильник, сказал: — Черт, у меня телефон разрядился на морозе. И пауэрбанк тоже разряжен. Все, остался без связи.

— А тут и связи нет. Телефон можно использовать только как фонарик. Остальные его функции бесполезны, — деловито заявила Соня и включила фонарь на своем мобильнике.

Еще несколько минут они молча разглядывали надгробие.

Где-то вдалеке хрустнула ветка, нарушив тишину кладбища. В безмолвие врезались звуки хрустящего снега. Через пару секунд звук повторился снова и снова. Потом раздался глухой хлопок. Это снег упал с макушки деревьев. Соня невольно схватила Стаса за руку, прячась за его спиной.

Мелькнула чья-то ползущая тень, но вскоре силуэт исчез. В сгущающейся темноте заиграли огоньки. Маленькие, еле уловимые, но все же видимые.

— Здесь кто-то есть, — прошептала Соня.

Чье-то присутствие ощущалось все сильнее. Уже кто-то буквально дышал им в затылок, и, судя по дыханию, этот кто-то был огромным зверем.

— Кто здесь? — дрожащим голосом произнесла Соня.

Протяжный волчий вой заставил их затрястись от страха.

— Бежать, надо бежать! — Стас не оборачиваясь, схватил Соню за руку и резко рванул вперед.

Громадные ели и пихты окружили их высоченным забором. В конусе фонарного света мобильника мелькнуло нечто бесплотное, как мазок акварели.

— Что это? — спросила Соня и тут же упала, споткнувшись о корягу. Кое-как поднявшись и убедившись, что не повредила колено, она снова рванула сквозь кромешную тьму к выходу.

Бледный лунный свет освещал лишь верхушки черных деревьев и совсем не достигал земли. Лес вокруг наполнился едва уловимыми движениями, странными звуками и бледными тенями с изредка поблескивающими огоньками.

Кое-как покинув территорию некрополя и немного отдышавшись, они по своим следам вернулись к вокзалу. Мысли о произошедшем вызвали у них до сих пор сильную нервную дрожь.

— Вот бы сейчас такси вызвать, приехать домой, принять горячую ванну, выпить чашечку ароматного чаю с булочкой и лечь в теплую постель, — все еще не справившись с одышкой, мечтательно сказала Соня. — Вернусь домой… если вернусь, — увеличу нагрузки на тренировках в бассейне. — Стресс сменился сильной усталостью; ее тело заметно потяжелело и стало совсем неуправляемым, а разум, несмотря на бесконечные и сумбурные потоки мыслей, требовал хоть какого-нибудь отдыха.

Внутри здания вокзала не было никого. Дрова в печи уже давно прогорели. Отсутствие света и тепла делало это место каким-то зловещим. Ветер по-хозяйски гулял по комнатам, заставляя пришедших трястись от холода. Вместо вожделенной горячей ванны Соню ждал ковш с талой водой, вместо ароматного чая — вода из котелка, окрашенная чайным пакетиком, ну а вместо уютной кровати — старая деревянная лавка, накрытая старым барахлом.

Стас разжег огонь в камине. Соня подошла и практически засунула замерзшие руки в печь. Когда они начали отогреваться, суставы заломило.

— Знаешь, мне бабушка в детстве говорила, что если долго смотреть на огонь, то можно понять, что происходит у нас в сердце.

Несколько мгновений стояла тишина. Тепло камина окутало обоих, и они начали проваливаться в марево сна. Но тут раздался резкий голос Николая:

— Татьяна пришла? — с тревогой спросил он.

— Нет, мы здесь одни, — также с тревогой в голосе ответил Стас. — А что случилось? Вот только опять не говори, что она сгинула.

— Мы потерялись. Она что-то обронила в лесу, сказала, что это важно, — и пошла назад разыскивать. А потом пропала. Я ее больше не видел. Надеялся, что она вернется сюда, — закончил свое повествование Николай.

— Да как ты мог ее бросить! — Стас сжал кулаки.

Его лицо исказилось, на нем отчетливо читалось то, что свойственно, наверное, каждому в критических ситуациях: необузданная сила и безумство. На ходу нацепив куртку и шапку, он выскочил с вокзала и рванул в лес. Лихо преодолевая препятствия в виде бурелома и сугробов, быстро исчез из поля зрения товарищей.

15. Встреча в лесу

Стас бежал, не чувствуя ног. Внутренний жар словно нес его над землей, и казалось, что еще чуть-чуть, и он, как ацтекский Кетцалькоатль, начнет извергать из себя пламя. Он метался по лесу, кричал, звал то Татьяну, то Маргариту, но все было тщетно.

Через какое-то время, изрядно выдохшийся, он наконец остановился и прислонился к дереву. В лесной тиши он слышал, как колотится его сердце и каким громким может быть его дыхание. Молчаливая белая мгла окутала лес. Солнце уже давно ушло за горизонт, а на небе сквозь тучи проклевывались маленькие огоньки.

Вдруг раздался треск ломающихся деревьев, послышалось утробное дыхание. Откуда-то издалека доносился жуткий вой. Все вокруг заскрипело, словно ожило. Сугробы валились с макушек деревьев. Было ясно, что к нему приближается нечто большое и страшное. Стас начал оглядываться по сторонам. Темные невысокие тени с горящими глазами наблюдали за ним из-за деревьев. Послышался угрожающий рев зверя, готового к нападению. Стас не знал, кто это, но твердо был уверен в одном — надо бежать.

Собрав все силы, он рванул. Нечто мчалось за ним по пятам, то почти нагоняя, то чуть оставаясь позади. В небе появилось огненное мерцание, тени вокруг закружили еще более хаотично.

Нечто внезапно возникло перед ним и попыталось вонзить в него свои огромные когти, но промахнулось. Стасу удалось рассмотреть в своем преследователе черного пса невероятно больших размеров с яркими, светящимися огнем глазами.

Будучи в отчаянии, он был готов сдаться и позволить неведомому существу схватить его, но вдруг оступился, потерял координацию и провалился в яму, прикрытую грудой валежника.

Буквально на долю секунды Стас потерял связь с реальностью, но быстро собрался с мыслями: «Тише, не дыши, не пыхти, не кричи… главное, не заорать. Только подашь малейший звук — и конец», — говорил он сам себе, закрывая ладонью рот. — Ты должен уйти, уйти отсюда, иначе сдохнешь… либо замерзнешь, либо тебя сожрут».

Черные псы были совсем рядом. Стас слышал их поступь и тяжелое дыхание, а еще он чувствовал вонь — тошнотворно-сладкий смрад разлагающейся плоти. Чудовища ходили вокруг ямы, словно опасаясь подойти ближе. Стас понимал, что одно неловкое движение — и волки… или кто это, черт побери, схватят и разорвут на мелкие кусочки.

Вдруг все начало исчезать, словно растворяться в пространстве леса. Всполохи света становились все реже и постепенно рассеялись. Сквозь ветки валежника Стас увидел, как по небу мчит кавалькада всадников в окружении диких черных псов и волков, сопровождаемым зловещим хохотом, утробным рычанием и лаем.

«Этого не может быть. Я точно сплю», — решил он и больно ущипнул себя, но это не помогло.

Немного погодя он выбрался из своего убежища. Убедившись, что опасность миновала, на еле слушающихся ногах побрел по лесу. Лишь теперь, осознав, что он столкнулся лицом к лицу со смертью, Стас беспомощно упал на колени и начал рыдать.

* * *

Ни Соня, ни Николай в эту ночь не спали. Да и о каком сне можно говорить, если трое из пятерых пассажиров, прибывших в это злополучное место, пропали без вести.

Соня стояла возле покрытого льдом окна, сквозь которое не было видно ничего, кроме густого серого тумана и бесконечного снежного полотна. Она ногтями поскребла лед со стекла и вгляделась в картину за окном. «Нельзя поддаваться отчаянию, нельзя. Как только дашь слабину — все, считай пропал», — подумала она.

Отойдя от окна, она подошла к большой картине с изображением охоты. На ней через заросли растений с большими листьями и цветами гончие гнали оленя, а где-то позади несколько всадников на белых лошадях скакали за собаками. На мгновение Соня задержала взгляд на картине. В лунном свете она вдруг заиграла другими красками, по полотну скользнула тень, и изображение на картине словно… зашевелилось. Потом луну снова заслонили тучи, и большой зал вокзала опять погрузился во тьму.

С улицы послышался какой-то шум, и Соня пошла по сумрачному коридору к входной двери.

* * *

Его сердце мучила боль из-за предательства друга. Когда-то Стас бросил его умирать, а ведь Илюха ждал его, рассчитывал на его помощь. Сейчас Стас отчаянно молил друга о прощении: как бы он хотел вернуть все назад, и если бы получил второй шанс, точно бы не струсил и не сбежал…

Было еще темно, когда он вернулся к вокзалу. Сейчас лишь бледный месяц наблюдал за Стасом. Только сейчас он понял, как сильно замерз и устал. Его одежда промокла насквозь, пальцы рук обледенели и не двигались, и приходилось постоянно напоминать себе: «Разогнуть, согнуть, разогнуть, согнуть, чтобы кровь побежала по конечностям…»

Он вошел в здание вокзала. Навстречу ему шла Соня.

Увидев Стаса, она, словно в припадке религиозного фанатизма, закричала:

— Господи! — а потом кинулась ему на шею. — Стас, куда же ты пропал? Ты себе даже не представляешь, как нас перепугал, — тараторила без умолку она, — я всю ночь провела около окна, высматривая тебя…

Стас стоял посреди большого зала. В Стасе уже сложно было узнать того уверенного и подтянутого молодого мужчину спортивного телосложения. Сейчас он больше напоминал дряхлого обезумевшего старика. Глаза его блестели, как в лихорадке, его взгляд словно окаменел, прикованный к невидимому объекту. Тело его напряглось, как-то скукожилось, он теперь будто усох, стал меньшего роста.

После началось что-то странное: он внезапно распрямился и забегал по залу ожидания. Все эти действия сопровождались смехом, переходящим в плач, а то и в вой. Он что-то невнятно бормотал, а потом заорал:

— Будьте вы все прокляты — и ты, и ты, и ты! — он тыкал указательным пальцем в воздух и что-то говорил своим невидимым собеседникам. — Ненавижу вас всех, ненавижу!..

В двери показался Николай с недовольной физиономией.

— Налицо все признаки нервного приступа, — диагностировал он. — А что мы делаем с истерикой? — задал он сам себе вопрос. — Правильно — купируем, — иконописец уверенным шагом направился к Стасу и крепко обнял его.

Стас извивался и дергался, пытаясь высвободиться, но тщетно — Николай держал его в своих железных объятиях. Буквально через пару минут тело Стаса обмякло и рухнуло на лавку. Николай кое-как стянул с него мокрую одежду и накрыл товарища старой курткой, а под голову положил импровизированную подушку из старого тряпья. Еще какое-то время Стас всхлипывал и стонал, а потом умолк — заснул.

Соня сидела рядом со Стасом, поглаживая его по голове и что-то тихо напевая. Николай расположился у камина. Он закинул в печь пару березовых поленьев и задумчиво уставился на огонь, наблюдая за тем, как снопы искр вырываются из очага и разлетаются в разные стороны, а серый дым неторопливо и важно поднимается вверх к высокому потолку и выходит через дымоход. Он слушал, как трещат поленья, как тихо завывает вьюга, а в окна стучатся острые снежинки.

— Из всех явлений, что есть на Земле, наверное, только огонь так явно может принимать противоположные значения, — вполголоса, боясь потревожить Стаса, заговорил Николай. — Огонь обладает как исцеляющей, как и разрушительной силой. Это добро и зло, сияние рая и пекло ада, он может быть ласковым и теплым, а может испепелить все без остатка.

Соня тихонько встала, подошла к камину и протянула руки к мерцающему пламени.

— Какой ласковый и добрый, — устало сказала она. Танцующий, оранжево-желтый свет камина осветил ее уставшее лицо. На нее было больно смотреть: темные круги под глазами расплылись на пол лица, а высохшая полупрозрачная фигурка с опущенными плечами двигалась как-то медленно и неуверенно.

Соня налила в котелок воды и поставила на огонь.

— Стас, наверное, промерз весь до костей, как бы не заболел, — сказала она и, зевая, потерла красные глаза.

— Мда… лечить то его особо нечем, — Николай обернулся и мрачно посмотрел на спящего Стаса. — Устроил нам варфоломеевскую ночь. Я уж думал, что не вернется, сгинул парень.

Соня стояла у камина и гремела посудой, пытаясь что-нибудь соорудить на завтрак из оставшегося провианта. У нее это плохо получалось.

— Тебе надо поспать, — Николай подошел к Соне и забрал у нее кухонную утварь. — Я сам все сделаю.

* * *

Наступил полдень. Солнечный луч, проникая через окно, осветил лавку, на которой спал Стас. Комната моментально преобразилась, стала какой-то уютной и родной.

Стас заворочался, поморщился, а затем резко сел, свесив ноги.

— Что случилось? — поинтересовался Николай. — Сон приснился? — Стас молчал. — Ты что-нибудь увидел в лесу?

— Да, — и Стас пересказал все то, что с ним случилось этой ночью. Он уже не выглядел таким разбитым, как утром после своего возвращения. К нему вернулась способность думать и анализировать, а это было как раз то, что им сейчас так не хватало.

— Мда… интересно, что это за зверь такой, — Николай задумчиво потер поросший недельной щетиной подбородок. — Тогда получается, что этот монстр или монстры, — и он на мгновение замолчал, тщательно подбирая слова, — забрали Маргариту и Татьяну? Но почему?

Все трое в недоумении смотрели друг на друга, пытаясь найти хоть какое-то объяснение.

И вдруг Стаса словно осенило.

— Мне кажется, я кое-что понял, — сказал он и замолчал, погрузившись в воспоминания.

16. Лучшие друзья

Лето 2015 г.

Стас стоял на берегу реки, вглядываясь в ее темные воды. Она тихо бежала, плескаясь у берега, будто плевалась в него.

Вдруг течение усилилось, словно бросая Стасу вызов. Он напрягся, кулаки его сжались так, что ногти больно впились в ладони. Его захлестнуло щемящее чувство одиночества, дикой тоски и полного отвращения к себе. И вся эта гремучая смесь была щедро приправлена злобой и агрессией.

Он сделал шаг вперед, собираясь вступить с рекой в схватку, но вдруг резко сел на влажный песок и закрыл лицо руками.

Девяностые

Новые высотные бело-голубые дома гордо возвышались над рекою. Тогда казалось, что их крыша аккурат упирается в небо. Будучи детьми, Стас и Илья были уверены, что если подняться на крышу дома, то можно потрогать облака.

Они знали друг друга с раннего детства. Сначала вместе ходили в детский сад, потом в школу, по счастливой случайности оказавшись в одном классе.

Школа представляла собой четырехэтажное здание с приветственной аркой и располагалась на берегу Оби. От школы узкая асфальтированная дорожка вела к детскому саду. Еще учась в начальных классах, ребята пробирались на территорию детсада и подолгу сидели там на летней веранде, рассказывая друг другу о своих мечтах.

— Когда я вырасту, стану каскадером. Трюки всякие буду выполнять, — фантазировал Стас.

— А я стану пожарным, буду спасать кошек и собак из огня, — продолжил Илья.

Так они проводили время до самого вечера.

— А ты знаешь, Стас, — слегка картавя, сказал Ильюха, — на Луне живут маленькие человечки.

— Да, — с воодушевлением подхватил друг, — и они каждый день смотрят на нас. И вот сейчас мы с тобой здесь сидим, а они за нами наблюдают.

— Наверное, человечки нас видят только вечером, — вздохнул Илья. — Луна же появляется, когда на улице темно.

— Ты че такой глупенький, они с такой высоты все видят днем и ночью, — Стас многозначительно поднял вверх указательный палец.

— А вот интересно, если мы залезем на крышу нашего дома, сможем дотянуться до Луны?

— Не, не сможем, Луна в тысячу, а то и в миллион раз выше, чем наш дом.

Их беседу прервал сторож.

— А ну брысь отсюда! — крикнул он мальчишкам. — Еще раз увижу — ноги повыдергиваю!

— Да что вы, дяденька, так ругаетесь… Мы же здесь просто сидим. Тихо, не мусорим.

— Ага, знаю я ваше «просто». Сегодня просто и тихо, а завтра придете курить да вино пить. Видел я таких. Идите отсюда, и чтобы я вас здесь больше не видел! — прогремел сторож, махая палкой в сторону ребят.

Сторож оказался прав: спустя четыре года друзья пробрались на эту самую веранду, чтобы впервые покурить. Илюха раздобыл две сигареты «ТУ-154». Для мальчишек курево было неким символом перехода во взрослую жизнь.

На той самой зеленой веранде с ярко-желтыми подсолнухами они и закурили, осторожно и боязливо. Первым стал Илья. Втянув в себя дым, он закашлялся, из глаз хлынули слезы, и несколькими секундами позже он побледнел.

— Что с тобой? — испуганно спросил Стас.

Ильюха, давясь кашлем, сказал:

— На… попробуй…

Стас с сомнением посмотрел на сигарету, но все же взял ее и, неуверенно втянув в себя дым, тут же начал задыхаться. Все вокруг — большие желтые подсолнухи веранды, деревья, его лучший друг — закружилось и завертелось вокруг Стаса. Он стоял в центре веранды и старался следить за этим кружением, но потом не выдержал, сел на лавочку и изверг из своего желудка школьный обед.

Несмотря на неудачное начало, парни и после продолжали покуривать, таская сигареты у отца Стаса. А чтобы тот не заметил пропажи, ребята аккуратно вытаскивали сигареты снизу пачки, чтобы при первом рассмотрении нельзя было обнаружить пропажу. Добычу они прятали в укромном месте — за ящиком для картошки, который стоял в общем коридоре.

* * *

Едва окончив восьмой класс, небольшая и дружная компания школьников собралась отметить окончание учебного года.

— Ну че, пацаны, в два встречаемся, — объявил Леха-второгодник из девятого «Г», отъявленный хулиган.

— Договор! — с напыщенной важностью сказал Стас.

— Пацаны, а где бухло будем покупать? — спросила Ирка — рыжеволосая курносая девочка в ярко зеленой кофте.

— В ларьке возьмем, на остановке который. Там все есть — и водка, и запивон можно взять, и сигареты, — со знанием дела сказал Леха и ухмыльнулся: — Я там предкам пивасик периодически покупаю, меня там знают.

— Так… а деньги есть? Точнее, сколько надо? — недоверчиво спросил Ильюха.

После подсчета поборов с малолеток и собственных заначек удалось насобирать на водку «Три богатыря», три пачки растворимого апельсинового напитка «Юппи» и пачку сигарет «Стюардесса».

Когда всё купили, Леха скомандовал:

— Пошли!

— А куда идем-то? — спросила Светка, одноклассница Стаса и Ильи, симпатичная белобрысая девчонка.

— Нашим пристанищем будет подвал в девятом микрорайоне, — важно ответил Леха. — Мы там постоянно тусим с пацанами.

Аккуратно спустившись по лестнице, подростки оказались около старой и проржавевшей двери, она была заперта.

— Вот черт, закрыли, — прогремел Леха. — Щас чего-нибудь придумаем.

— Смотри, здесь есть окно, оно разбито. Давайте вытащим стекла, и я, как самый мелкий, проберусь в него.

— Молодец, Илюха, — похвалил его Стас, — круто придумал.

Прошло немного времени, и ребята оказались в обители мрака, сырости и вони. Старые лампочки слабо освещали пространство подвала, было слышно, как где-то капает вода; покрытые стекловатой трубы нещадно кололись, после чего тело жутко чесалось. Под ногами валялся всякий мусор: обломки старой мебели, инструмент, старые куртки и шубы.

Пройдя вдоль труб, школьники оказались на достаточно широком песчаном пятачке.

— Мы на месте, — произнес Леха.

— Нам надо из чего-то стол сделать, — по-хозяйски сказал Илья.

— Да вон куча обломков всяких, щас соорудим.

Пока парни делали лавку и стол, Светка засыпала в полуторки с водой, которые взяла с собой из дома, «Юппи».

— А я прихватила со столовки булочки, — улыбаясь, произнесла Ирка.

— Ну ты молодец, хозяйственная, — ответил Илья и со значением подмигнул ей.

— О, друган, да тебе Ирка нравится! — ввернул свои пять копеек наблюдательный Леха. — Смотри, любовь такая штука — закрутит, завертит, — произнес он со знанием дела.

Через какое-то время все было готово к пиршеству. Пластиковых стаканчиков оказалось всего четыре. Два из них наполнялись прозрачной вонючей жидкостью под названием «Три богатыря», другие два — оранжевым, скрипящим на зубах «Юппи».

Первый глоток водки вызвал рвотный рефлекс, но Стас с ним справился. Дальше все пошло как по маслу.

— Слушайте, а помните, как Илюха с тем типом с пятнадцатого микрорайона дрался? — захмелевшим голосом спросил Леха. — Круто ты тогда его сделал.

— Да, было дело. Тогда нас менты всех замели, — похвастал Илья. — Я там выкрутился, ментам не свою фамилию и чужой адрес сказал:

— Ну ты хитер, жук! — рассмеялся Стас.

— Тогда две школы на стадионе сошлись. Махаловка конкретная была. Я четко помню, как вы куртки поскидывали прямо на землю… и понеслось, — предался воспоминаниям Леха. — Прямо молча, без разговоров и раскачки кинулись друг на друга. Я тогда сразу понял, что биться будут до последнего.

Илья смотрел в одну точку, пытаясь зацепиться пьяным взглядом хоть за что-нибудь.

— Я вот у тебя, Илья, спросить хотел. Откуда ты владеешь приемчиками каратэ?

Илья расправил плечи и как-то смешно округлил грудь. Ему нравилось внимание ребят, а тут еще и Иринка была рядом.

— У моего братишки друг в подвале спортзал держал, пока того не убили. Вот там у братков и научился. Но потом их расстреляли прямо в том спортзале, и лавочка прикрылась.

— А того типа, с которым ты тогда дрался, вроде бы посадили за разбой. Вроде как комок бомбанул, да неудачно.

— Пацаны… — шепотом сказала Ирка, — там чьи-то шаги…

— Пацаны, шухер, менты! — прокричал Стас, но тут в помещение подвала показались четверо в масках.

— А ну всем стоять где стоите! — скомандовал старший. — Что это у вас такое?..

* * *

Тогда Илюхе крепко влетело от отца. И наказание было самым суровым — на две недели запретили выходить на улицу с друзьями. И когда там, на улице, кипела настоящая жизнь, Илья сидел дома.

* * *

Улица Мира была одной из главных улиц в городе. Полная выбоин, она уходила куда-то вдаль и терялась в промзоне. Фонари, расположенные по краям проезжей части, работали через один. Вдоль дороги протянулся пешеходный тротуар под стать дороге — грязный и раздолбанный. Кое-где виднелись белоствольные березки, но растительностью город не отличался, климат был не тот: девять месяцев зимы не позволяли зацвести тут благоухающему саду.

Здесь же, на улице Мира, расположился модный дискоклуб «Планета Х». Именно здесь собиралась молодежь со всего города. Подростки сбивались в группировки и именовались в честь своего главаря либо по местожительству участников: «ивановские», «с пятнадцатого», «с прибрежки». На дискотеке пацаны подпирали своими телами стены, а девчонки скидывали сумки в круг и выплясывали под Линду, Dr. Alban и La Bouche.

Тот вечер ничем не отличался от других: грохот музыки, свист, девчачьи визги… В воздухе висел устойчивый запах перегара, табачного дыма и жареной еды. Медляки сменяли ритмичную музыку, молодежь кучковалась по углам, пила пиво и курила. Периодически на улицу выходили пацаны поговорить «по душам». Это значило, что намечается очередной мордобой.

Было лето. Комары принялись за ужин, а назойливые мошки лезли в глаза, уши и рот.

Стас, Илья и Светка стояли у входа в клуб, когда к ним подошла старая цыганка. Она схватила Илюху за плечо и забормотала:

— Дорога дальняя ждет тебя… Дом казенный… плохо тебе там. Переступишь ты порог… Уходи отсюда!..

— А ну пошла вон! — прикрикнул на нее Стас.

— Тебя боль одолеет, сожрет изнутри… Вижу дорогу заснеженную, там ты и останешься навсегда!

Через минуту к ним подошел участковый и прогнал цыганку.

— Бред какой-то, — сказала Светка. — Боюсь я их: порчу наведут, проклятием одарят, а потом живи как хочешь. Фу, даже жутко стало!

— Да забудь. Денег она хотела сшибить, вот и несла пургу всякую. Давайте лучше бухнем. Щас остальные подтянутся, и нам меньше достанется! — засмеялся Илья — Пойдемте к ребятам в клуб, а то комары сожрут.

Танцпол тем временем заполнился парнями и девчонками, которые кучковались по компаниям.

— А что это за типок такой? Вон тот, высокий и бритый… Что-то я его не припоминаю… — заинтересовался Стас.

— Это со второго микрорайона, телка у него еще… ну эта… — Леха на мгновение задумался. — Мамаша у нее еще в местном правительстве работает.

— Мельникова, что ли? — подсказала Ирка.

— Кстати, ниче так девочка, симпотная, — прокомментировал Илья и тут же получил подзатыльник от Ирки.

— Ну ты че дерешься! — потер затылок Илья.

— Ниче так девочка… — передразнила его Ирка.

— А вон Лысый со своими пацанами, — показал куда-то в сторону Леха. — Эх, было время, дела мы с ним крутили нехилые. Начали с того, что у бабок на рынке семки воровали, ну а потом комок выставили, — предался воспоминаниям Леха. — В тот год посадили его пацанов, а мы с Лысым сухими из воды вышли, отмазались.

— Ну ты, брат, даешь! — восхитился приятелем Стас.

* * *

В час ночи администрация дискотеки объявила последний танец.

Молодежь постепенно начала покидать танцплощадку. Стас, Илья, Ирка, Светка и Леха тоже направились к выходу. И тут к Ирке начал приставать пьяный парень.

— Ты, руки убрал! — выкрикнул Илья.

— Иди покури в сторонке, — ответил парень в черной кожаной куртке и смачно харкнул себе под ноги. — Че стоишь, олень, вали отсюда!

Илья одним прыжком подскочил к обидчику и прямым точным ударом зарядил ему в челюсть. Парень в черной куртке слегка спасовал, но тут же собрался и попытался ударить в ответ, но Илья успел уйти влево, схватил противника за правое запястье и сильно ударил его кулаком в живот. Тот согнулся пополам и захрипел.

Тут же подскочили еще двое парней в таких же черных куртках.

— Чо за базар? — с развязной интонацией спросил один из них.

Илья шагнул к нему. Мгновение они молча смотрели друг на друга.

— Вали отсюда. Хавальник откроешь — пожалеешь! — процедил сквозь зубы Илья.

— Получи! Вот тебе за Ромзика… А как тебе так?.. — его сильно ударили по голове чем-то твердым, и Илья почувствовал боль в затылке и вкус железа во рту.

Устояв на ногах, он развернулся лицом к противнику, но не успел ничего предпринять, как раздался вопль:

— Убью, порежу, мрази! — это Леха сбегал за Лысым и его бандой.

Крупный, бритый наголо парень мощным ударом в грудь осадил ударившего Илью противника, и тот отлетел на приличное расстояние, зацепив при этом Стаса. Напарник пострадавшего достал нож и начал им размахивать, рассекая воздух, но бритый выбил из его руки оружие и сильно ударил кулаком в челюсть. Раздался глухой кашель и тихий стон.

После началась потасовка, и уже не было понятно, кто там чей.

Илья, отдышавшись, отыскал Ромзика.

— Вот тебе, тварь! — Илья пнул обидчика в колено.

Тот завизжал и начал пятиться назад. Ярость ударила Илюхе в голову. Он наступал, жестко, уверенно. Еще один удар, и противник оказался на земле. Озверев, Илюха начал пинать лежащего. Тут же на помощь подскочили Стас и еще какой-то малый. Втроем они пинали Ромзика, особо не задумываясь, куда приходятся удары, и тот лишь стонал, а потом и вовсе перестал издавать звуки.

Вдруг из толпы раздалось:

— Менты приехали, кто-то вызвал мусоров!

Толпа начала разбегаться кто куда.

Лето 2015 г.

Стас поднял голову. Солнце уже зашло за горизонт, и робкий молочный туман начал подниматься от берегов. Холод, идущий с реки, вплотную подобрался к нему. Стаса бросило в дрожь, его трясло, будто душа билась о стены плоти, неистово с чем-то сражаясь там внутри. Но это был совсем не холод, а страх необходимости принять решение.

Девяностые

Всех участников потасовки загребли в отделение милиции.

По приезду в участок стало известно, что от многочисленных травм Ромзик скончался, не приходя в сознание. Гул, стоящий в приемнике, резко стих, все пытались как-то переварить информацию.

— Как умер? — первым очнулся Стас. — Он же вроде как в сознании был…

— Совсем умер. Травмы оказались несовместимы с жизнью, — безразлично ответил старший следователь Петренко и продолжил: — Значит, так… Сейчас вы мне расскажете, как все было.

Тут в кабинет ворвался здоровый мужик в милицейской форме, схватил Стаса за грудки и начал трясти:

— Говори, ублюдок, это ты его до смерти забил?! Щас я из тебя все вытрясу! — следователь больно ткнул Стаса кулаком под ребра, и тот застонал.

* * *

Драчунов держали всю ночь. Ранним утром вызвали родителей и дали подписать какие-то бумажки.

Дома Стас все рассказал.

— Так… — сказала предприимчивая мать. — Ты вообще представляешь, какое тебя будущее ждет со статьей? Да еще какой статьей — убийство! Хоть и не преднамеренное.

Она ходила из стороны в сторону, пытаясь справиться с подступающей истерикой.

— Тебя же никуда на работу не возьмут, будешь изгоем общества! Ты чем думал?! Хотя чем там думать-то, мозги все прокурил и пропил…

— Мам, это была случайность… — вяло защищался Стас.

— Станислав, если кто-то один будет нести наказание, то срок значительно меньше, чем если вас всех троих обвинят, — тихо, но весьма доходчиво сказал отец. — Так что нужно принять правильное решение.

— Это ты к чему меня подталкиваешь? — с вызовом спросил Стас.

— Я тебя не подталкиваю, я призываю хорошенько подумать и сделать правильный выбор, — ответил отец, отворачиваясь в сторону, словно ему было стыдно смотреть сыну в глаза.

— Что тут призывать! — истерично взвизгнула мать. — Тебе нужно дать показания, что это Илья один бил того парня. С родителями третьего героя я договорюсь. И на этом точка!

Мать как говорила, так и сделала, а Стас… он сделал правильный выбор.

Илью осудили и дали двенадцать лет лишения свободы.

Вот и сбылось пророчество цыганки: дальняя дорога, казенный дом и боль, плохо совместимая с жизнью, подумал Стас.

Он предал лучшего друга. Боль предательства грызла его изнутри, не давала ему ни есть, ни спать. Он целыми днями лежал на диване, молча разглядывая потолок.

* * *

Окончив школу, Ирка и Светка поступили в институт и уехали учиться в Санкт-Петербург.

Стас пошел в местное училище, но не окончил его — выгнали за неуспеваемость. Когда пришло время отдавать долг родине, родители Стаса очень постарались и отмазали сына от службы в армии.

Лёха к тому времени уже отслужил. Они поддерживали отношения — сначала встречались лишь по пятницам в пивнушке, потом походы по злачным заведениям участились.

Волна пацанских разборок тем временем пошла на спад. Бывшие кореша обзавелись собственным бизнесом. Кто-то умудрился приватизировать государственную собственность и стал обладателем грузового бокса на несколько машин. Бывшие одноклассницы открыли магазин одежды и аксессуаров. Раз в месяц они ездили на рынок в Екатеринбург и возвращались оттуда с огромными клетчатыми баулами, набитыми модными шмотками, обувью и сумками. Кто-то открыл свою парикмахерскую.

Стас все никак не мог найти себе применение.

— Лучше бы ты в армию пошел, — ругалась на него мать, — мозги бы там поправили!

— Мозги мои высушены никотином и алкоголем. Думать особо нечем и поправлять, соответственно, тоже нечего! — огрызался Стас.

— Иди ночным сторожем работай в детский сад, там такой требуется, — сказала мать.

Так и порешили: Стас устроился сторожем в тот самый детсад, где они с Илюхой проходили инициацию взросления.

* * *

Однажды теплым весенним днем, когда еще природа до конца не проснулась, только-только сошел снег и начала пробиваться трава, Стас возвращался домой после ночной смены. Дождавшись своего автобуса, он вошел в салон. Автобус на удивление был почти пустой. Он встал к окну и начал разглядывать немногочисленных пассажиров. И тут его внимание привлекла девушка, показавшаяся ему знакомой.

— Ирка, ты, что ли? — Стас неуверенно подошел к ней и присел рядом.

— Простите, мы знакомы? — удивленно спросила Ирка.

— Не узнаешь? Я Стас, мы с тобой в одном классе учились, — он широко улыбнулся, а на лице Ирки появился проблеск удивления, смешанного с радостью. Она смотрела на него своими голубыми глазами.

— Ах, Стас, — вскрикнула девушка, — прости, я тебя не сразу узнала! Задумалась — и не сразу смогла переключиться.

Стас с облегчением выдохнул: значит, все не так плохо, значит, еще узнают.

— Ты куда с утра пораньше собралась? Да и вообще, что тут делаешь? Ты же вроде бы со Светкой в Санкт-Петербург учиться уехала…

— Как же я рада тебя видеть, — продолжала щебетать Ирка, не обращая внимания на смущение Стаса. — Слушай, а давай встретимся на выходных, поболтаем? Я сейчас выхожу — я в этой школе работаю, — Ирка показала на новенькую школу.

— Отличная идея, — поддержал Стас. — Давай в воскресенье в парке. Там кафешка есть, чаем тебя угощу с шоколадкой.

— Договорились. Тогда в воскресенье в четыре в парке, — резюмировала Ирина.

Домой Стас пришел в приподнятом настроении и не сразу завалился спать, а какое-то время прокручивал в голове сценарий их встречи.

* * *

Стас подготовился к встрече, надев единственную приличную рубашку, которую доставал только на Новый год. Накануне он даже отказался от алкогольных посиделок с Лёхой.

— Привет! — радостно встретила его Ирка. — Хорошо, что мы встретились. Поболтаем, а то я отстала от жизни, ничего ни про кого не знаю.

— Привет, — смущенно ответил Стас. — Да я только с Лёхой общаюсь… Хорошо выглядишь, — он робко попытался сделать комплимент, — классное платье.

— А я сама шью. Сложно купить что-то красивое, что действительно будет нравиться, вот и освоила эту нехитрую науку, — улыбнулась Ирка.

— Тебе надо встретиться с Ленкой и Катькой. Правда, они сейчас деловые стали, бизнес-леди, магазин одежды открыли. Может, сработаетесь и будете друг другу полезны.

— А как Илюха? — тихо спросила она, и в ее лице словно что-то переменилось. Стас замешкался. — Ты что-нибудь о нем знаешь? Сколько ему еще?.. — поинтересовалась Ирка.

— Через пару лет должен выйти, — в тоне Стаса была нервозность, стало понятно, что ему неприятна эта тема, воспоминания о том злополучном дне и о собственном предательстве.

— Жизнь все расставит на свои места, — прервала его воспоминания Ирка.

Они еще немного поболтали и договорились в следующую субботу сходить в кино.

Что-то не то, по дороге домой размышлял Стас. Как-то стало ему неуютно и некомфортно. Вроде бы жизнь налаживается, а не хочется выходить в эту жизнь. Вот раньше какая-то незримая сила выталкивала на улицу, чей-то голос звал, говорил, что делать, а что нет. Было неумолимое желание познавать мир. А теперь эта сила пропала… и голос замолк. А ведь он еще совсем молодой, разве что внутри стал каким-то… стариком. А ведь когда-то они с Илюхой, сидя на веранде в детском саду, мечтали о том, что будут спасителями мира, космонавтами, открывающими новые звезды, великими исследователями… А теперь что с ним стало?..

Стас вздохнул: Илюха в тюрьме срок мотает один за всех, а он что?.. Он никто и зовут его никак. Он просто неудачник, и жизнь его серая и никому не нужная.

Раздался визг тормозов, удар, и пляска мыслей оборвалась.

* * *

— Что это за место? Я что — в больнице? — скрипучим голосом спросил Стас у большой тетки в белом халате.

— Да. А ты везунчик… — сказала медсестра, поправляя стойку с капельницей. — Про таких говорят, что в рубашке родился. Сотрясение у тебя, дружочек, множественные переломы и разрывы. Врач сегодня тебе все расскажет. Он тебя с того света вытащил.

«Лучше бы он этого не делал…» — подумал Стас и закрыл глаза.

* * *

— Дай погадаю.

Стас невольно протянул руку ярко накрашенной женщине в одежде цвета «вырви глаз»

— Да не нужна мне твоя сломанная рука.

Цыганка достала из сумки три черные свечи, скрутила их в одну и быстро зажгла.

— Поднимайся, поднимайся силушка, поднимайтесь все, встаньте за спиной… Поднимайтесь родненькие… да покажите мне, расскажите мне, — бормотала она, глядя на пламя свечи своими черными глазищами, — что за судьба уготована этому парню?..

Стас испугался. Он стоял словно парализованный.

— Вижу пса исполинского… да всадника красного в огне. Смотри, смотри в зеркало, — продолжала цыганка.

Стас смотрел и видел кадры, как на экране телевизора, эпизод за эпизодом. Вот в мрачном небе кружит воронье, стремительно падая вниз, а потом снова набирая высоту. Он услышал гнусное карканье птиц. Вокруг снег. Стас любил снег, но это был другой, не тот, который в фантазиях уносил его в сказочную страну. Он был серым и залитым кровью…

* * *

Стас проснулся в ужасе. Некоторое время молча лежал на больничной кровати, глядя в одну точку на потолке. В палату зашла медсестра, принесла ужин и вечернюю порцию таблеток. Стас немного поковырял в тарелке и снова провалился в сон.

Неестественно огромная луна повисла между двумя высотками. Казалось, что этот желтый диск накроет весь город. Стас и Илья заворожено смотрели на небесное светило. От увиденного великолепия нельзя было оторвать глаз. Луна была, с одной стороны, величественной, а с другой — внушала дикий страх.

Затем декорации сна изменились, и Стас уже был один. Луна поднялась высоко в небо, мерцая серебром, освещая все внизу. Рядом шелестела река. Он отчетливо слышал ее дыхание.

Стас подошел ближе. Через реку был перекинут невысокий деревянный мост.

Он вступил на переправу, но что-то его остановило на середине пути. Он прислушивался к серебристо-стекольным звукам воды, которые словно эхом отражались в уголках его души, о существовании которых он не подозревал.

Вдруг Стас увидел, что по реке что-то плывет. Разглядев силуэт и прыгнув в воду, он понял, что это Илья.

— Ну почему, ну почему… — беспрестанно бормотал Стас. Его пробила нервная дрожь.

* * *

Он открыл глаза. Над ним, склонившись, стояла медсестра.

— Что, сон приснился?

— Да, что-то приснилось, бред какой-то, — ответил Стас. — Когда выпишусь, нужно срочно одно дело сделать.

— Ой, боюсь, ты здесь надолго застрял, — медсестра с сочувствием улыбнулась. — На вот, пей. Доктор прописал.

Стас проглотил горсть таблеток и жадно запил вонючей водицей.

Почти живая вода, подумал он и усмехнулся.

* * *

Прошло два года.

Было 17 марта 2010 года. Ровно двенадцать лет назад за спиной Ильи захлопнулись страшные ворота. Теперь им со Стасом предстояла встреча. Илья больше ничего никому не был должен, а вот он, Стас, должен.

Вдалеке виднелось оранжево-желтое здание, в окнах которого поблескивало солнце, будто полыхая оттуда огнем. Трубы котельной извергали клубы пара. Поднимаясь высоко над землей, пар кудрявился и окрашивался в разные тона.

Навстречу Стасу медленно шел высокий и худой человек. Он брел медленно, смакуя каждую минуту свободы, дыша ею. Стас неловко вжал голову в плечи.

Илья, уже не блондинистый, а плешиво-серый, с залысинами, подошел к Стасу. От него едко и застарело чем-то пахло.

Они обнялись, немного постояли, перетаптываясь с ноги на ногу. Говорить было не о чем. Не спрашивать же, как дела, — и без того все понятно.

Они сели в автомобиль, припаркованный поодаль от ворот.

— Хорошая тачка, — сказал Илья, разглядывая чудо техники.

— Спасибо, — робко ответил Стас.

— И долго ты на такую пахал? — с явным интересом спросил Ильюха.

— Пару лет… может, чуть меньше.

В других обстоятельствах он бы хвалился своим приобретением, но не сейчас.

По пути домой они заехали в магазин. Стас купил каких-то продуктов и отдал Илюхе пакеты. На этом они распрощались.

Дома Илью ждала больная мать. Она так и не смогла оправиться от того, что произошло с сыном, и совсем сдала. Когда Илью посадили, отец через полгода ушел к другой женщине, сбежав от проблем. Соседи перестали с ней общаться, обходя стороной мать убийцы.

* * *

Стас долго не мог прийти в себя после встречи. Он думал о том, как могла бы сложиться их жизнь, если бы не тот злополучный вечер, вспомнил старую цыганку. И вдруг его как ледяной водой окатили: ведь эту же самую цыганку он видел во сне!

Ему что-то хотелось сделать для друга детства. Хоть какой-то малостью расплатиться за свой поступок.

— Привет! Выходи, разговор есть.

— Что за базар? Давай только быстрее, я матери обещал с уборкой помочь, да и кое-что отремонтировать нужно, — ответил не совсем дружелюбно Илья.

Когда они встретились, на мгновение Стасу показалось, что Илья не хочет общаться с ним — отводит глаза в сторону, отвечает односложно.

— Чем ты собираешься заниматься? — спросил Стас.

* * *

Илье предстоял сложный путь адаптации. За эти двенадцать лет много что поменялось, начиная, например, с мобильных телефонов.

Для начала он отправился по инстанциям, чтобы восстановить документы. После того, как он получил паспорт, его ждала еще одна неожиданность: ему отказывали в приеме на работу из-за наличия судимости. К тому же время, проведенное в заключении, отразилось и на его здоровье, его терзал кашель и не прекращались головные боли.

* * *

— Собирайся, поехали! — скомандовал по телефону Стас. — Покажу тебе кое-что. Жду тебя во дворе на парковке.

Илья нехотя собрался. Кутаясь в старую драную куртку, он шел к автомобилю Стаса. Периодически он спотыкался и поскальзывался, ища равновесие, и каким-то чудом его находил.

Старые железные гаражи приземистыми домиками стояли в несколько линий и занимали приличную территорию промзоны. Давно не крашеные, они покрылись ржавчиной.

— Вот тут я собираюсь построить станцию техобслуживания, — Стас показал на три одинаковых синих гаража с достаточно высокими крышами. — Я купил их в прошлом году. Долго не мог придумать, что мне с этим добром делать, а теперь вот знаю.

Илья подошел к одному из гаражей и потрогал амбарный замок.

— Еще не заржавел, — констатировал он.

— Я тебе хочу сделать одно очень интересное, так сказать, бизнес-предложение. Давай откроем станцию по ремонту иномарок. У меня уже есть два раскрученных магазина запчастей, для полноты картины нужна станция.

Илья некоторое время молча обдумывал услышанное. Потом хотел было что-то сказать, но Стас перебил его:

— Так, ладно… Поехали в шашлычку, и я тебе там расскажу, как вижу это предприятие.

* * *

Спустя какое-то время после громких обсуждений они ударили по рукам.

— Прибыль от станции делим аккурат пополам, — захмелевшим голосом сказал Стас.

— Заметано, — подтвердил Илья, и для закрепления достигнутых соглашений они заказали еще одну бутылку коньяка и по порции шашлыка.

* * *

Илья проснулся ранним утром. Стараясь не разбудить мать, он тихо оделся и вышел на улицу. В лицо ударил холодный ветер, в котором уже чувствовался запах приближающейся весны.

Его что-то мучило, но не могло никак оформиться в четкую мысль. «Чуйка — это не пустяк. Это просто настолько быстрая обработка информации, что разум ее не воспринимает. Знаешь, бывает такое, что задница горит, так слушай ее и не отмахивайся от этого жжения, — он вспомнил разговор с сокамерником, который считался тамошним мудрецом.

Дойдя до автобусной остановки, он сел на лавочку. Автобус подъехал через полчаса. Еще минут через сорок он был в гаражном кооперативе. Войдя внутрь бокса, он начал что-то писать в блокноте, который предусмотрительно взял из дома. Уже через пару часов Илья составил план строительных работ и приблизительную смету расходов.

После он работал днем и ночью: штукатурил, красил, пилил, штробил. И менее чем через три месяца станция по ремонту иномарок приняла своих первых клиентов. А еще через полгода совместное предприятие принесло первую прибыль.

— А у нас есть что отметить! — ворвавшись в помещение, которое они называли офисом, пропел Стас. — У нас первая прибыль. Не бог весть какая, но все же прибыль.

Илюха обрадовался так, что не смог совладать с эмоциями, кинулся к Стасу с объятиями.

— Ну-ну, что ты устроил тут телячьи нежности, — отодвинул его Стас. — То ли еще будет! — Он многозначительно поднял указательный палец вверх и расхохотался во весь голос: — Поехали отмечать. Прокутим всю прибыль!

* * *

Дела пошли в гору. Илюха занимался производственной частью, а финансами заведовал Стас. Через два года они открыли филиалы в соседних городах и стали задумываться о других сферах бизнеса.

— Как сказал один умник, не помню кто: «Бизнес, нацеленный на удовлетворение чьих-то потребностей, обычно оказывается успешным; бизнес, нацеленный на получение прибыли, редко бывает успешным». А общество наше хочет хлеба и зрелищ. Ну да… Нынче такое общество, такие потребности, — Стас ходил из угла в угол, заложив руки за широкой спиной, обтянутой дорогим пиджаком, — поэтому клубешник или кабак — это лучшее, что можно сейчас реализовать.

Напротив, на сером письменном столе расположился Илья, свесив ноги в заляпанных моторным маслом штанах. Он молча слушал бизнес-рассуждения своего друга, при этом болтал ногами и как-то загадочно улыбался.

— Илюха, че молчишь? Как тебе идея? — спросил его Стас.

— Слушай, Стас, я Ирке предложение сделал… Жениться хочу, детей хочу. В общем, все как у всех. Квартиру побольше, машину получше, в отпуск ездить два раза в год… А кабак — это, конечно, тема. Но нужен, так сказать, концепт, чтоб выделяться среди конкурентов.

— А что концепт? Давай щас за пивком сгоняем и обсудим пару тройку идей.

— А давай, — Илья поднял руку вверх и резко опустил. — Момент ловить надо. Вот женюсь — вряд ли так с корешем посижу, — и он рассмеялся.

— Заодно твою предстоящую женитьбу отметим. Мальчишник устроим. — Стас поддержал настроение Илюхи.

Через час все было готово. Они уселись за маленьким столом, открыли пиво и пили прямо из бутылок.

— Ну что, продолжим тему с рестораном. Люди всегда приходили в кабак не только за едой или выпивкой, но и за атмосферой, — задумчиво сказал Стас…

* * *

Часам к девяти вечера формат ресторана был согласован и утвержден, план составлен, пиво выпито.

— Что-то ты совсем мало пиваса взял, — сказал Илья, — давай дуй за добавкой, а то я в не презентабельном виде, грязный да вонючий. А душа требует продолжения банкета. Еще за мою женитьбу не выпили.

Он улыбнулся, и морщинки разбежались по его загорелому и не совсем чистому лицу.

Стас завел машину и аккуратно, чтобы не вызывать подозрения у дорожных инспекторов, тронулся за добавкой.

Двумя месяцами ранее

Давно прошли лихие девяностые. На смену бесстрашным браткам пришли бизнесмены, действующие условно законными методами. Казалось, что уже нет беспредела, творящегося в то нелегкое время, когда люди хотели выжить, когда каждый делал то, что ему диктовал разум, ограниченный совестью. Но нет, все продолжалось — слегка изменилась только форма, а смысл остался тот же.

Майским утром Стаса разбудил телефонный звонок. Звонили из банка.

— Станислав, здравствуйте, это Наталья. На расчетный счет поступило инкассовое поручение. Банк обязан списать деньги в счет уплаты налогов. А также информирую вас о том, что налоговая инспекция приостановила расходные операции по расчетному счету. Сумма инкассового большая, имеющихся средств недостаточно.

— Подождите, подождите, что за бред!.. У моей компании нет задолженности по налогам.

— Тогда вам нужно обратиться в налоговый орган, — сказала Наталья и отключилась.

Быстро собравшись, Стас выбежал из дома. До налоговой он добрался за пятнадцать минут. Дождавшись своей очереди, ворвался в кабинет.

— Я же вам говорю, что вы зарегистрировали компанию несколько лет назад, но налоги не платили, — объясняла уставшая и какая-то полинявшая на вид инспекторша.

— Да как не платил-то! — возмущался Стас.

— Так у вас и расчетного счета не было. Как вы могли их платить? — безразлично пожала плечами налоговичка.

— Как расчетного счета не было? — Стас был в недоумении. Ситуация была дрянь: все деньги, которые поступали на расчетный счет компании, тут же списывались в счет уплаты налогов, а суммы были немалыми.

— Идите в банк и разбирайтесь. Следующий по очереди, проходите, — уставшая тетка всем видом показала, что разговор окончен.

Стас рванул в банк. Он хотел было обратиться к управляющей, но та, ранее всегда приветливая и внимательная, буквально захлопнула дверь у него перед носом.

Тут Стаса осенило. Он достал мобильный телефон и набрал номер. Пошли долгие нудные гудки, на звонок никто не отвечал. Он повторил попытку, но тщетно.

Стас вспомнил разговор с Серовым, состоявшийся накануне.

Серов был местным царьком родом из девяностых. Из мальчика на побегушках он превратился в уважаемого бизнесмена, владеющего юридическим агентством и сетью автосалонов. Для всех оставалось загадкой, где он раздобыл стартовый капитал, но бизнес приносил ему явно не очень скромный доход. А еще он был патологически жаден.

Значит, так он решил отжать бизнес… Стас кипел от злости.

Когда бизнес Стаса и Ильи встал на ноги, голодные шакалы налетели на них со всех сторон: то прокуратуру пришлют с проверкой, то «маски-шоу» устроят.

— Ты пойми правильно, Стас, мы же тебе сотрудничество предлагаем. Решать проблемы будем с налоговой или прокуратурой… или конкурентную борьбу вести, — и Серов нервно хохотнул. — Это типа информационно-консультационных услуг. И всего то за пятьдесят процентов доли уставного капитала.

— Ну а если я откажусь? — холодно спросил Стас.

— Дело твое. Но ты подумай… а я тебе все же помогу подумать, — в тоне Серова послышались нотки угрозы.

Пазл сложился.

* * *

В этот вечер Серов задумал слегка припугнуть несговорчивых бизнесменов.

На улице стоял туман, было тепло и влажно. Назойливо жужжали комары. Илья вышел из гаража и направился вдоль улочки. Откуда-то чувствовался запах гари. Он остановился и закурил. Глубоко вдохнув дым, добавил собственные серые колечки к зависшей над городом пелене. Послушав стрекотание цикад, Илья повернул за угол и направился к проезжей части навстречу Стасу.

Неожиданно он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Осмотрелся, но никого не увидел. Показалось… И вновь то же неприятное чувство…

Вдруг на тропинку вышел странный субъект: низкий лоб, маленькие с прищуром глазенки, нос картошкой. Гость держал руку за спиной.

«Ага, нож или заточка», — мысли Ильи начали стремительно скакать, сердце заколотилось с удвоенной силой. Он приготовился отразить нападение.

— Дядь, дай сигарету, — раздался неприятный голос.

Илья молча протянул пачку.

— На, кури на здоровье, — низким голосом сказал Илья и хотел было идти дальше.

— Дядь, ты куда пошел? Я еще не закончил, — продолжил противный голос.

Предчувствие чего-то недоброго и опасного появилось у Ильи. Он старался сохранять спокойствие.

— Чего тебе? — спросил Илья.

— Денег дай, — нагло сказал здоровый тип в майке-борцовке с наголо бритой головой и туповатым взглядом. Тем временем рядом оказалось еще несколько человек такого же вида.

— Нет денег, — жестко ответил Илья и сунул руку в карман куртки, где лежал гаечный ключ.

Парни, словно шакалы, окружили Илью со всех сторон и начали приближаться. Илья резко шагнул к одному из них и зарядил ему ключом в висок, тот упал. Не ожидав такой прыти, нападавшие замешкались.

— Ты, гнида, Славика положил, — пришел в себя один из них. — Щас я тебе за Славку!.. — и он попер на Илью.

Тот крепко сжал гаечный ключ, чувствуя, как чешуйки ржавчины вонзаются в кожу. Следующий удар он нанес кулаком в грудь бритоголовому, надвигающемуся на него. Тот скорчился и закашлялся.

Но самые опасные противники — это те, что стоят за спиной. Сзади что-то прошелестело, и удар сбил Илью с ног. Его затошнило, перед глазами все поплыло. Потом последовал еще удар, и еще… Теперь его пинали всей компанией.

Заплывшими от побоев и грязи глазами Илья разглядел фары знакомой машины.

— Стас… — с трудом выговорил он, но машина проехала мимо.

Еще какое-то время он видел серое глубокое небо и падающее за горизонт солнце. Он уже почти ничего не слышал и не чувствовал, но на удивление хорошо соображал. Лучше, чем когда-либо.

А вот об этом на зоне говорил Зойи. Мудрый малый… Ну что ж, теперь он будет ждать, когда загорятся для него тысяча лун и тысяча солнц.

И он закрыл глаза. Навсегда.

— Грузи его в тачку, — скомандовал старший. — Отвезем на берег и там оставим.

* * *

На следующий день Стас прочитал в криминальной хронике новость о том, что на берегу реки нашли труп молодого мужчины, предположительно скончавшегося от многочисленных побоев.

Судя по описанию, этот бедолага был Ильей.

* * *

Какое-то время все трое сидели молча, потупив глаза. Все думали о своем, но каждый чувствовал невыносимую тяжесть в груди и был не в силах справиться с этой болью.

— Кажется, я понял, чем мы связаны и по какому признаку нас отобрали, — тихо, с легкой ухмылкой произнес Николай. — На всех на нас лежит груз предательства. Все мы предали. Мда-а… — задумчиво почесал затылок иконописец и продолжил: — В самом центре преисподней находится ледяное озеро Коцит. Там в вечной мерзлоте покоятся отступники и предатели, а главный у них — Люцифер. Не кажется ли вам это очень символичным? — Он наконец оторвал взгляд от своих ботинок и посмотрел на Стаса и Соню. Их лица выражали одновременно тревогу, страх и удивление. Николай прошелся по комнате, подошел к окну: — Вот и мы, непонятно как здесь оказавшись, сидим во льдах и холоде и постепенно вмерзаем в свое собственное озеро Коцит.

— А я всегда думала, что в аду жарко, — попыталась пошутить Соня.

— Ну, может быть, на каких-то кругах дантовского ада действительно жарковато, но для предателей предусмотрено другое местечко, которое замыкает всю преисподнюю в целом, а местных обитателей ждут нескончаемые мучения в ледяном озере, — тоже шутливо отозвался Николай. — Я в церковно-приходской школе учился, там много чего и про ад… да и про рай рассказывали. — Он широко и как-то добродушно улыбнулся, что было как-то неуместно в сложившейся ситуации.

Пока Соня и Николай пытались шутить и делать вид, что все хорошо, Стас свернулся на лавочке калачиком, подоткнув под себя подобие одеяла, закрыл глаза и сразу же провалился в темный колодец сна.

* * *

Он стоял на высоком берегу и смотрел вниз. Неспешно текла река. Спотыкаясь о камни, она расплескивалась на множество капель и превращалась в пену. Вдруг откуда-то раздался тихий то ли женский, то ли детский плач. В темноте он не мог никого разглядеть, он даже не видел силуэта, только слышал всхлипывания и причитания. Стас пошел на голос. Луна освещала ему путь.

У моста он остановился. Из темноты показался силуэт. Он стремительно приближался к Стасу и вскоре стал вполне различим. Это была женщина. Мгновение она смотрела на Стаса пустыми, бесцветными глазами и, наконец, скрипучим и холодным голосом произнесла:

— Не переходи через мост, туда тебе еще рано, — она медленно повернулась и показала на противоположный берег реки. Там кто-то стоял, и Стас сразу же узнал его.

Иссиня-бледное лицо Ильи, освещенное лунным светом, не выражало ничего, глаза ввалились внутрь черепа, а волосы, словно пакли старой куклы, торчали в разные стороны.

Стас заорал:

— Илья, Ильюха, что ты там делаешь?!

Странная женщина схватила холодными, острыми пальцами его за плечи и стала трясти.

— Что ты кричишь? — скрипела она. — Все равно уже ничего не исправить! Ты сделал свой выбор.

* * *

— Стас, Стас, ты чего кричишь? Приснилось что? — Стас открыл глаза и увидел перепуганное лицо Сони. — Сон приснился? Ну это всего лишь сон, — успокаивала она Стаса.

— Нужно отправляться в город и выяснить, что здесь происходит. Что это, мать твою, за чудища такие! — Стас резко подскочил с лавки, отодвинул Соню в сторону и начал собираться.

* * *

Солнце уже катилось к закату, и небо окрасилось в серо-коричневые тона, когда странного вида троица в грязной и рваной одежде вошла в город Новореченск. Перед ними открылась интересная картина. Нет, город не подвергся разгулу стихий, на последствия которых невозможно смотреть без содрогания и слез. Здесь было нечто другое: на город опустилась густая, непроглядная хтонь, словно полное солнечное затмение. Слышен был чей-то шепот, сменяющийся непонятным бормотанием, короткими смешками и хохотом сумасшедшего. Воздух пропах гарью вперемешку с запахом шерсти и еще чего-то непонятного. Все живое, кажется, притаилось в ожидании неминуемого кошмара.

Путники смотрели по сторонам. Ощущение, что кто-то дышит им в спину, было настолько острым, что они то и дело оборачивались.

Большой, устрашающего вида пес вышел им навстречу и посмотрел на них печальным взглядом.

Соня порылась в карманах куртки и достала сахарное печенье, которым ее угостила Марго. Она скормила его несчастному животному и ласково потеребила пса по холке.

— Что здесь произошло? — Стас задал вопрос собаке в надежде получить ответ и громко крикнул, сотрясая воздух: — Где все люди?! Здесь есть кто живой?!

В ответ он услышал лишь эхо собственного голоса и все то же странное бормотание.

— Мда… вот так зрелище, — сказал до сих пор молчавший Николай.

— Ну что ж, пошли посмотрим, что это за эпизод из фильма ужаса.

Они двинулись в город.

Все казалось призрачным и настоящим одновременно. Вдоль дороги стояли покосившиеся и наполовину развалившиеся дома, а сама дорога покрылась разломами. Тишина окутала все вокруг, и только скрип снега под ногами непрошено врезался в зловещее безмолвие города.

Легенда

У каждого дома свой характер и своя судьба. Есть дома, которые словно улыбаются. Скрип их покосившихся стен напоминает смех человека, давно ушедшего в вечность. Есть дома мрачные, порой даже устрашающие. Глядя на такой дом, понимаешь, что много он повидал на своем веку, много страшных тайн хранят эти стены, а его темные окна, словно внимательный и проницательный наблюдатель, заглядывают в потаенные уголки души.

— Я всегда любил разного рода заброшки, — попытался разбавить гнетущую обстановку Стас и, показывая, что ему совсем не страшно, двинулся к одному из заброшенных домов. — Есть в них какое-то очарование: мрачный вид, затхлый воздух в комнатах, портреты, фотографии, слой пыли на подоконнике. При внимательном рассмотрении все это может навести на разного рода размышления или, как сейчас принято говорить, инсайты. И нежданно-негаданно ты что-то вдруг понимаешь, о чем ранее даже и не думал.

— Серендипность, — важно прокомментировал Николай.

— Что? — переспросил Стас, разглядывая бревенчатый фасад дома, проводя по стенам рукою, словно пытаясь понять на ощупь, каков он, дом. Затем рукавом куртки он протер грязное потрескавшееся окно, прижался к стеклу лбом, приложил ладони к вискам и стал всматриваться в темноту.

— Это такая способность из случайных наблюдений делать глубокие выводы и понимать то, чего ты не искал намеренно, — ответил иконописец, так же внимательно, как и Стас, разглядывая дом.

— Ребята, там кто-то живет… — прервала их Соня указывая куда-то в сторону.

В одном из окон и впрямь показался слабый огонек.

— В давние времена свет в окне посреди ночи и темных улиц говорил только об одном — что там моровое поветрие, — напряженно сказал Николай, оглядываясь по сторонам.

— Да не болтай ты ерунды… моровое поветрие. На дворе двадцать первый век, — перебил его Стас. — Пошли посмотрим, может, что-то разузнаем.

Они втроем двинулись в направлении дома, где горел свет.

Узкая тропинка, ведущая к небольшому, но добротному кирпичному домишку, была полностью заметена снегом. Кое-как преодолев сугробы, ребята добрались до калитки. Отперев засов, путники оказались в небольшом, но вполне ухоженном дворе. Крепкая хозяйская рука и основательность здесь явно просматривались, несмотря на снежные завалы.

Осторожно поднявшись по крыльцу, они постучали. Никто не спешил открывать им дверь. Они постучали второй раз, уже более настойчиво. Немного погодя на пороге показалась старушка, закутанная в светлый пуховый платок. Жестом она продемонстрировала, что можно войти. Неуклюже переставляя ноги, обутые в тапки не по размеру, она направилась в комнату. Путники пошли за ней.

Неожиданно просторное помещение, в котором они оказались, сияло чистотой. Тут было как-то по-особому уютно. Пахло свежестью, сухими травами и только что приготовленной выпечкой. Посередине комнаты стоял большой стол, покрытый скатертью небесного цвета, по бокам от стола — добротные деревянные лавки. Лазурные шторы украшали два больших окна. Одну стену почти полностью занимала печь с голубыми изразцами. В печи горел огонь, а на печной лежанке сидел старик в нелепой шапке. Напротив печи стоял комод с большим овальным зеркалом в бронзовой раме, из-под которой торчали старые фотографии, записки, открытки, газетные вырезки и денежные купюры, давно вышедшие из оборота. Старинные напольные часы заняли угол напротив окна, мерно отсчитывая время.

При виде гостей старик тяжело спустился, протер свои сонные и почти бесцветные глаза и проговорил скрипучим голосом:

— Чем обязан, молодые люди? Зачем пожаловали? Уже поздно… и это не самое лучшее время для прогулок.

— Мы пришли узнать, что здесь произошло, почему город опустел, — затарахтела без умолку Соня, — не сочтите за труд, расскажите все, что знаете, для нас это очень важно… — и она сложила руки на груди в молитвенном жесте.

Старуха тем временем заварила ароматный чай с травами и ягодами, а из печи достала только что приготовленные лепешки, которые щедро сдобрила маслом и вареньем.

— Да вы проходите, присаживайтесь вот сюда, — и старик указал им на лавку за столом. — В это время принято любого путника, который постучал в дверь до полуночи, пускать в дом и оказывать гостеприимство и посильную помощь, — просипел он. — Да и разговор у нас долгим получится.

— Мы не торопимся, — ответила Соня, усаживаясь за стол. Ее примеру последовали Николай со Стасом.

— Ну хорошо, милая барышня, раз уж вы ко мне пожаловали в столь, — старик закашлялся, — темное время, значит, это вам действительно нужно. Но для начала я вас накормлю и обогрею. Кстати, меня Семёном Игнатьичем зовут, можно просто дед Семён. А это жена моя — прекрасная Прасковья Степановна, — он улыбнулся и озорно подмигнул жене.

Где-то вдалеке заголосили собаки. Через мгновение их резвый лай сменился на тоскливый вой.

— Снова воют… — задумчиво произнес дед Семён, заметно напрягаясь. — Стервенеют и боятся одновременно. Словно чуют дикого зверя.

Ощущение тревоги и беспокойства разлилось по комнате. Стало жутко и неуютно.

Внезапно вой прекратились.

— Это они. Вернулись, — сказала до этого молчавшая Прасковья Степановна и мешком бухнулась на лавку, закрыв глаза. Ее побелевшие губы еле заметно шевелились, но разобрать, что она бормочет, было невозможно.

Старик нежно обнял жену за плечи и что-то тихо сказал ей на ухо. Она встала и ушла в другую комнату. Он же немного помолчал, глотнул уже остывшего чая, причмокнул губами и начал свой рассказ:

— Когда-то давным-давно это место было благостным. В городе кипела жизнь: были дома, магазины, школа, вокзал, церковь. Люди обрабатывали землю, собирали урожай. А какие у нас праздники были: всем городом Масленицу справляли, пекли блины, устраивали состязания, прыгали в мешках, перетягивали канат, а когда наступал вечер — сжигали чучело. В канун Нового года и Рождества колядовать ходили, наряжались, раскрашивались, подарки друг другу дарили, пиршества устраивали. Весь город собирался на центральной площади у вокзала. Зимой там заливали каток, делали снежные горки. Ребятни было много, как горох выскочат и целый день на площади гуляют. Шум-гам, смех и веселье… — Старик ненадолго замолчал, погрузившись в воспоминания. — А потом произошло что-то страшное, необъяснимое и непоправимое…

Его глаза наполнились слезами и сделались совсем белыми и прозрачными. Он скрутил самодельную папиросу и глубоко вдохнул. Воздух в комнате наполнился голубоватым табачным дымом, в котором исчезло лицо старика. Помолчав пару минут, он продолжил:

— Есть одна легенда, которая на поверку оказалась совсем не легендой. — Старик какое-то время собирался с мыслями, потом все же возобновил рассказ: — Послушайте человека, который на личном опыте понял, что значит пренебрегать вещами, которые мы, по своей ограниченности, не в состоянии понять. За пределами нашего мира есть и другие миры. Глупо думать, что человек — венец творения, что он один во Вселенной. Тот, кто осмелился поспорить с этим утверждением и попытался что-то доказать, дорого поплатился за свое безрассудство! — его голос почти срывался на крик. — Однажды мне выпала участь встретиться с ними.

Он тяжело встал со стула и вышел на свет. Лицо его покрывало множество шрамов, у него не было левого уха, а череп имел какую-то странную форму, словно его плавили под высокими температурами.

Старик тем временем продолжил:

— С наступлением поздней осени, когда урожай уже собран, а снег покрывает землю белым шелковым саваном, когда солнце встает почти за полдень, когда тьма поглощает в себя все, приоткрывается завеса между мирами. В это самое время в ночь с тридцать первого октября на первое ноября приходят темные всадники Дикой охоты… и хозяйничают они еще три дня и три ночи. Небо окрашивается огнем, ужасный рев наполняет воздух, в лесу гнутся и падают наземь деревья, а с домов срывает крыши. Это означает, что началась Дикая охота. Увидеть или услышать всадников в эти темные дни предвещает, что грядут серьезные перемены, но вот в какую сторону — это вопрос. Честных и мужественных людей, на которых нет грехов, они не трогают, а слабых, безвольных, ленивых, тех, кто предавал, воровал, причинял боль или обиду, допускал и вершил несправедливость, врал, всадники забирают с собой в вечность, в Царство теней. Нескончаемой вереницей в сопровождении волчьего воя и лая исполинских огненных псов мчатся по небу призрачные существа, а возглавляет их Черный всадник — один из самых суровых судей в мире… и самых неподкупный из них. В эту ночь темные приходят, чтобы забрать свое. Они питаются человеческими страхами, подлостью и обманом. Конечно, любому человеку Дикая охота кажется сущим злом. Испокон веков люди готовились к темной ночи. Они собирались вместе, чтобы переждать это время, жгли огни, вокруг своих жилищ развешивали железные гирлянды. В ход шло все: ножницы, ножи, булавки, гвозди, топорища. Люди верили, что это убережет их от расправы темных всадников и их пламенноглазых псов. Чуть позже они начали раскрашиваться, переодеваться, вести себя, мягко сказать, странно. Все это делалось для того, чтобы запутать Дикую охоту. Народ думал, что всадники их не узнают и, таким образом, люди не понесут наказания за свои деяния. Те, кого Черный всадник отпустил, и те, кому удалось выжить после встречи с Дикой охотой, сходили с ума или становились праведными. Темные силы — это жестокие и совсем не гуманные учителя…

Старик ненадолго замолчал. Ему явно тяжело давался рассказ. Он нервно похрустывал костяшками пальцев, сморщенных временем, и постоянно вслушивался в доносившиеся с улицы звуки.

— Меня они отпустили, — прокашлявшись, продолжил дед Семён, — не утянули во мглу. Повезло мне тогда. Но это ощущение чужого пронзительного взгляда в спину, когда тело чует беду, участившийся пульс и холодок по спине я не забуду никогда. Этот вой, как из преисподней, и запах смерти… — старик опять замолчал. — Я его постоянно чувствую и каждый раз надеюсь, что пришли за мной, но нет: каждый раз Дикая охота забирала кого-то из горожан. Последним был Анатолий Иванович, он был у нас кем-то вроде председателя, заведовал делами города. Нашел я его на старом погосте выпотрошенного, а требуха была на соседних могилах развешана. Вот такой кошмар здесь творится, — обезображенное лицо деда Семёна исказилось. — Все сгинули давно: кто-то, бросив свои дома, уехал в большой город, кто в соседние поселения. Смешные и наивны они, — старик ухмыльнулся, — Черный всадник уже гонит свою дичь, и им не скрыться нигде, — старик замолчал, словно обдумывая дальнейшую мысль. — Но большинство жителей именно сгинули, по-другому не сказать. Люди исчезали постепенно, все потому что они не знали, как им уберечься от зла, которое затаилось в этих местах. Из жителей здесь остались только я, Прасковья, да еще две семьи.

Все молчали.

— А что с вами случилось? — тихо спросила Соня.

Дед прокашлялся, скрутил очередную самокрутку, вдохнул дым.

— Я тогда молодой был, амбициозный, думал, что мне все по плечу, жил, да жизни не ценил. Ни своей, ни чужой. — Семен Игнатьевич как-то странно съежился, будто стыдился чего-то. — Да я вообще ничего и никого не ценил — ни родителей, ни друзей. Даже элементарное «спасибо» часто забывал говорить. И вот в одну осеннюю ночь встретился я с Черным всадником. Тот день полностью сломал мою судьбу, так сказать, на иной лад настроил мою душу. Все, что я помню, — это мертвенный свет и голос, который мне сказал, что мне дарят жизнь, но другую, и чтобы я не дурил, а использовал данный мне шанс. Физическую боль я забыл, а то чувство страха и беспомощности до сих пор помню. — Старик поморщился и опять заговорил: — Очнулся я в больнице. Долгое время ни с кем не разговаривал, мучила меня бессонница и ночные кошмары, я вскакивал посреди ночи и не мог унять сильную дрожь. Медсестра колола мне успокоительное, и только потом я засыпал. Потом наступало утро, тяжелое и болезненное. Я чувствовал себя уставшим, разбитым, все тело ныло и горело огнем.

— Так вот что это было там, в лесу… — задумчиво проговорил Стас. — Но я даже ни на йоту не усомнился, что это волки. Просто стая голодных волков. А мне при этом удалось не стать для них закуской, — ухмыльнулся он.

Дед Семён посмотрел на него со странным выражением лица, на котором было удивление.

— Тебя они отпустили, как меня тогда, — протянул Семен Игнатьевич. — Но для чего? Каков их чертов план? И зря ты думаешь, что это волки искали, чем бы поужинать… Это была та самая Дикая охота. И тебя они оставили только потому, что ты должен отдать долги! — выпалил на одном дыхании старик.

— Так что же это все-таки было? — нетерпеливо ерзая на стуле, спросила Соня.

— Хочешь верь, а хочешь не верь, но все это происходило и происходит по настоящему. В народе говорили, что это сказки, бред больного. Никто мне тогда не поверил. Сочли сумасшедшим. Съехали мы тогда на окраину города, вот здесь и поселились. — Семен Игнатьевич обвел рукой пространство гостиной.

— Вздор! Уж никогда бы не подумал, что Самайн — это живая легенда, — резко сказал Николай. Его серые стальные глаза смотрели холодно. По его взгляду было сложно определить, о чем думает иконописец. Он отодвинул тарелку в сторону, встал из-за стола и быстро, огромными шагами начал ходить по комнате. — Действительно, первого ноября католической церковью отмечается День всех святых, — начал свое повествование Николай. — Праздник этот в честь всех святых официально канонизированных церковью. Безусловно, этот праздник, как и многие христианские, имеет глубокие языческие корни. А начало свое берет около двух тысяч лет назад. Это, так сказать, наследие кельтов. Дикие, варварские племена в то время праздновали наступление Нового года в канун праздника Самайн. Это пограничное время, время перехода к зиме, считалось волшебным и мистическим. По поверьям сиды — волшебные существа, нейтрально, а зачастую и враждебно настроенные к людям, приходили в нашу реальность. Люди также имели возможность побывать в потустороннем мире. Когда открывался сид, происходили знаменательные сражения, заключались браки между людьми и сидами. В эти три ночи Самайна словно подводились итоги, уплачивались долги. В одной кельтской саге «Битва при Маг Туиред» говорится, что «все сверхъестественное устремляется наружу, готовое поглотить людской мир». Как-то так, я не помню точно. — Николай замолчал, словно силился вспомнить озвученную им сагу. — Поэтому с большим почтением, трепетом и страхом относились к этому периоду. Это был самый важный праздник в году, который, по традиции, начинался с воспоминаний о том, как прошло лето, что было сделано. А затем происходил плавный переход к началу долгих зимних месяцев. В эту самую ночь с тридцать первого октября на первое ноября зажигали священный огонь, благодатное влияние которого распространялось на последующие двенадцать месяцев. Именно этот день считался наилучшим временем для разного рода гаданий, предсказаний будущего. — Николай глотнул остывшего чая и многозначительно посмотрел на деда Семёна. Тот, поняв намек, вышел в соседнюю комнату, откуда послышался тихий разговор. Соня же с замиранием сердца слушала Николая, то и дела ерзая на стуле, в ожидании продолжения.

Через несколько минут Прасковья Степановна поставила на стол самовар с горячим чаем, а сама тихонько присела к столу.

— Считалось также, что души умерших в этот день возвращаются в свои дома, чтобы погреться у огня, поужинать и выпить вина в кругу родных и близких. Люди верили, что приближение зимы вынудит неупокоенные, голодные и дрожащие от холода души, которые блуждают по лесам и полям, искать себе пристанища. Разве ж в такое время, когда беспощадно вьюжит, и все вокруг покрыто снегом, хорошие хозяева откажут в приюте заблудшей душе… В этот день принято пригреть и обласкать любого путника, который постучался в дверь до двенадцати ночи. — Николай хмыкнул и ненадолго задумался, словно собираясь с мыслями. — В более поздние времена Самайн заменил День всех святых. Ну а в христианском мозгу беспробудного идиота, уж простите меня за такую грубость, представления о сидах было сформировано, как о нечистой силе, выходящей в этот день пугать благочестивых и не очень граждан. Именно поэтому Хэллоуин облюбовали ведьмы, пролетающие верхом на помеле и обязательно устраивавшие в этот день шабаш, или еще какие злые колдуны, которые вершат свои темные делишки. — Николай оглядел всех присутствующих. Все внимательно смотрели на рассказчика и ждали продолжения. — Ну а в наше время ка нун Дня всех святых — довольно живописный праздник, с забавными традициями, что делает эту ночь одной из самых веселых в году. И чтобы в тот день творилось такое, сложно в это поверить. А чтобы Дикая охота была реальностью — еще сложнее. Может, все намного проще… и у вас тут маньяк завелся? — Николай плюхнулся на стул, немного ссутулившись.

— Ничего не понял, — Стас глупо улыбался. — Мы же вроде бы не в Европе живем, какой такой Самайн, кельты и иже с ними? Канун Дня всех святых — ребят, кто-нибудь отмечает этот праздник?

Соня потупила взгляд, а потом сказала:

— Мы с подружками наряжаемся, раскрашиваемся, вырезаем светильник Джека. Ну… это тыква, внутрь которой ставятся свечи-таблетки, — специально для Стаса пояснила Соня. — Бабушка говорит, что этот самый Джек — это заблудшая душа, которую не взяли ни в ад, ни в рай. А еще бабуля по периметру комнаты раскладывает всякие железные штуки: гвозди, там всякие ножницы. Она утверждает, что это отпугнет нечистых… то есть нечисть не сможет пробраться через металл и навредить нам.

— Видишь ли, мой дорогой друг, — Николай обратился к Стасу, — разного рода традиции имеют свойство распространятся по миру, а уж сейчас, в эпоху интернета, это сделать и подавно легко. Да и раньше люди по разным причинам покидали свои земли и селились в других городах и селах, заодно привозя туда своих богов и веру. Так и пошел по миру Хэллоуин, а ранее Самайн. Пришедшая на новые земли традиция адаптируется под жизненный уклад и местные верования, главенствующие на данной территории. А потом… хочешь — называй Дикой охотой, хочешь — Каиновой охотой или собаками дьявола, — смысл остается прежним.

Их беседу прервал собачий лай, который резко оборвался на одной ноте, словно псу резко вставили в пасть кляп.

Соня вцепилась похолодевшими пальцами в край стола:

— Что это было?

— Собака соседская, чует дикого зверя или еще кого-то… или чего-то, — с наигранным спокойствием ответил дед Семен.

Все примолкли. Атмосфера напряжения и страха стала настолько густой, что, казалось, ее можно было потрогать.

Первой тишину нарушила Соня. Она встала и подошла к окну, резко отдернув занавеску. Ужас застыл на ее лице, казалось, что еще мгновение, и она потеряет сознание. По ту сторону окна на нее смотрел человек. Он находился очень близко, словно их не разделяла тонкая преграда из стекла. Вместо глаз у человека зияли черные дыры, а где-то на дне этих дыр тлели угли. Темно-серая дымка клубилась вокруг головы.

Через мгновение видение исчезло.

С ее лица сошел не только румянец, но и остатки морского загара.

— Вы видели это? — истерически закричала она. — Видели?

Николай подошел к окну и внимательно посмотрел на улицу.

— Там никого нет. Наверное, тебе показалось, — улыбнулся он и по-отечески обнял Соню, — Ну и впечатлительная же ты! Как ребенок.

— Нет, там точно кто-то был! — ее голос сорвался на крик, а сердце бешено заколотилось. Глаза наполнились страхом, к горлу подступила истерика.

— Хочешь, я сейчас выйду на улицу и все проверю? — Николай, понимая, что сейчас у Сони случится припадок, взял ситуацию в свои руки. — Пройду вокруг дома, вернусь обратно, и ты убедишься в том, что там никого нет и не было. — Николай говорил спокойно и ровно. Его лицо излучало уверенность в сказанном.

Соня, всхлипывая, смотрела на него. В ее взгляде была мольба о спасении.

Николай повернулся к Стасу, многозначительно посмотрел на него, словно прося присмотреть за Соней, и направился к выходу. Сунув ноги в первые попавшиеся валенки и накинув на плечи свое не предназначенное для морозов, но модное и дорогое пальто, он вышел за дверь.

— Ох, не следовало бы ему этого делать, — глядя в окно, сказала Прасковья Степановна, — не самое лучшее время для геройств.

* * *

Мороз сразу ударил ему в лицо, и Николай закашлялся. Начавшийся еще с обеда снегопад усилился. Снег валил огромными хлопьями, покрывая землю белым пушистым одеялом. Если тут и был кто-то, то следы его уже заметены снегом. Громко каркнула на ветке ворона, и Николай дернулся от испуга. Он вглядывался в темноту, представляя чудовищ.

Николай потряс головой, прогоняя морок, и медленно побрел вокруг дома, периодически проваливаясь в сугробы. Руки его быстро замерзли, кончики пальцев уже почти ничего не чувствовали. Обойдя дом несколько раз и заглянув в сарай и еще какие-то постройки, он вскоре вернулся в дом.

— Как я и говорил, никого там нет и не было, — тоном героя-победителя сказал он, потирая руки.

Соня с облегчением выдохнула.

— Ступай сюда, поближе к огню. Тебе согреться надо, а то вон весь посинел от холода, — Прасковья Степановна усадила Николая поближе к печке, а дед Семен подкинул поленьев.

Все молчали. Николай смотрел на огонь и в желто-оранжевом мерцании пламени видел свое прошлое, настоящее и будущее: вот Николаша совсем ребенок, и ласковые руки матери гладят его по лицу; а вот Никола помогает отцу клеить обои на кухне; вот уже первое сентября, и они всей семьей идут в церковно-приходскую школу. Дальше смерть отца и матери… Его сердце словно оттаяло, он вдруг почувствовал, что по щекам потекли слезы.

— Эй, дружище, что с тобой? Что случилось? — обеспокоено спросил Стас, пристально глядя на Николая.

И Николай начал свой рассказ…

Иконописец

В девяностых семья Николаши жила в небольшой, но зато трехкомнатной квартирке в пригороде Петербурга.

Мать, Надежда Павловна, была врачом-педиатром, а отец, Роман Вениаминович, инженер по образованию, работал в местной школе учителем труда. Родители Николая были глубоко верующими. Хотя девяностые годы и прославились своим безверием, семья соблюдала религиозные традиции. Мать по субботам помогала местной церквушке с уборкой и готовкой, а отец был всегда готов помочь, если что-то нужно было отремонтировать.

Николай, которому исполнилось четырнадцать лет, учился в местной приходской школе, подавая большие надежды. Парню пророчили стать великим художником.

Мать первая заметила его способности, когда он, еще будучи маленьким мальчиком, помогал ей расписывать пасхальные яйца, и определила Николая в художественную школу. Его работы поражали преподавателей своей оригинальностью, свежестью идей и точностью в деталях.

Интересы Николая не ограничивались одной лишь живописью, он активно интересовался историей религии, философией, культурологией, изучал фольклор и традиции разных народов.

— Знание легенд рождает в нас мудрость, — говорил он.

В семнадцать лет Николай поступил на факультет церковно-исторической живописи в академию художеств имени Репина, что в Санкт-Петербурге, и с отличием окончил первые два курса. Но потом случилось непоправимое: его отец сильно заболел, срочно потребовались деньги на операцию. Один «добрый человек» подсказал матери, чтобы та разменяла квартиру на меньшую, а разницу в цене отдала за лечение. Но, к сожалению, Надежда Павловна попала в руки черных риелторов, и в итоге семья оказалась в стареньком домишке на краю богом забытой деревни, около заброшенного кладбища и без денег. Отец же так и умер в больнице, не дождавшись помощи и не приходя в сознание.

Мать Николая совсем поникла от горя и тоски. Кормить семью было некому, и Николаю пришлось бросить учебу в академии. Он устроился работать на железную дорогу: чистил рельсы, убирал вокзал, разгружал вагоны, а на праздники по заданию местной администрации расписывал стены и окна, строил декорации и реставрировал картины. Иногда, очень редко, ему подворачивались небольшие заказы — и тогда он писал портреты.

Через год не стало Надежды Павловны. Услышав скорбную весть, Николай оцепенел. Он медленно погружался в беспроглядный мрак, в котором не было и намека на малейший проблеск. Николай смотрел на свою умершую мать, прижимающую к груди икону, и ничего не мог сделать. «Этого не может быть… Не может быть…» — повторял он снова и снова. Наконец выйдя из оцепенения, он выхватил из рук матери икону, швырнул ее на пол и со злобой принялся топтать. Потом скинул все образа с полок, сорвал оставшиеся со стен, проклиная веру и отрекаясь от нее. Внутри у него ни осталось ничего, там теперь была лишь пустота.

Он захлебывался в своем горе, озлобившись на весь белый свет. Если бы тогда мать не обманули, если бы она не была такой наивной и доверчивой, то сейчас все было бы хорошо, родители были бы живы, а он бы учился в академии художеств уже на старших курсах. Но жизнь расставила все по своим местам — и совсем не так, как он себе представлял.

Бросив работу и ненавистный дом, который, как ему казалось, посмеивался над ним своим скрипучим и мерзким голоском, он отправился в Петербург к однокашнику Пашке.

— Дружище, вот так сюрприз! — Павел искренне радовался приезду друга. — Ну как ты, рассказывай? А я пока поляну накрою. А, подожди… надо в магазин сгонять, — засуетился он.

— Плохо, все плохо, — ответил Николай. Он поведал историю про обман с квартирой, про смерть родителей, про отсутствие работы и денег.

Павел внимательно выслушал рассказ друга, нахмурился и, немного помолчав, сказал:

— А ты знаешь, Колька, живи пока у меня. Квартира у меня большая, места хватит, да и вдвоем веселее. Завтра я позвоню Серёге с Димычем, и мы что-нибудь придумаем. — Пашка по-дружески хлопнул Николая по плечу: — Все образуется, дружище, не кисни!

Уже под утро друзья разошлись по комнатам, и Николай впервые за столько времени крепко уснул.

* * *

Проснулся он ближе к обеду. Яркое летнее солнце прорывалось в спальню сквозь плотно задернутые шторы. Николай лежал на диване и вслушивался в звуки города: вой сирены, визг тормозов, детские крики, цокот каблуков по асфальту, женский смех. Он думал о жизни и о том, как устроить ее. Как он теперь будет жить… а может, и не жить вовсе, а существовать? Он отгонял от себя негативные мысли, но они, порождаемые страхом, все равно блуждали в его голове.

Так, спокойно… Он сейчас здесь, у Пашки, лежит на продавленном, но удивительно удобном диване, на свежем постельном белье, и это лучшее, что с ним произошло за последние три месяца.

Где-то в глубине квартиры неразборчиво бубнил телевизор, было слышно, как Пашка что-то напевал себе под нос, гремела посуда. В воздухе стоял аромат чего-то жаренного, и желудок тут же среагировал недовольным урчанием. Николай даже на мгновение забылся, вспоминая отчий дом и завтраки, которые готовила ему мать.

— Вуаля! — одним движением Пашка выложил на тарелку яичницу с жареной колбасой — королевский завтрак, и поставил на стол кружку с ароматным кофе, над которым поводил носом и в блаженстве закатил глаза.

Они завтракали молча. Не то чтобы разговор не складывался, просто Николай не хотел говорить, а Павел, не желая лезть в душу приятелю, включил какое-то бессмысленное ток-шоу.

После завтрака Пашка погрузился в свои трудовые будни. Сначала он долго с кем-то разговаривал по телефону, а потом сообщил Николаю, что у него важные дела и ему срочно нужно встретиться с заказчиком.

— Ты тут похозяйничай пока или сходи куда-нибудь, — он протянул Николаю несколько купюр. — Потом отдашь. Я точно знаю, за тобой не заржавеет.

— Спасибо, Пашка, я все верну, даже сторицей.

— Вот и договорились. Сегодня вечером придут Димон с Серёгой, будем решать, что с тобой делать. Есть у меня одна мыслишка на твой счет… — Пашка на мгновение задумался. — Ну все, я побежал.

Николай закрыл дверь. Именно в тот момент, когда Пашка дал ему денег, он твердо решил найти работу, восстановиться в академии, снять квартиру. Первые шаги, а точнее, маленькие шажочки в жизни, где у него никого и ничего не осталось, Николай решил сделать незамедлительно.

Хотя почему никого — а Пашка, Серёга, Димон?.. Атос, Портос и Арамис! И он невольно рассмеялся от такого сравнения. Ну что ж, вперед, навстречу приключениям.

В таком приподнятом настроении Николай и отправился в путь. Он заходил во все встречающиеся ему школы и техникумы, продуктовые магазины и кафе — вдруг там что-нибудь подвернется для него подходящее. Так и не заметил, как наступил вечер.

По пути домой ему встретился храм. Немного помешкав у входа, он вошел внутрь. Было пусто и тихо, лишь потрескивание свечи иногда нарушало безмолвие. В воздухе пахло ладаном и воском. Он с неподдельным интересом стал рассматривать изображения на стенах и сводах церкви. Подходя поочередно к образам и вглядываясь в них, представлял себе, как люди в былые времена обретали тут систему ценностей и понимали смысл мироздания. Храм — это же ведь целый космос, который сейчас в эту минуту смотрит на Николая через лики святых и ангелов.

«Иконописец — он почти как евангелист, — вспомнилась ему фраза из курса лекций профессора кафедры иконописи в Академии художеств. — Он с помощью доски и красок передает то, что церковь выработала как свою науку. Это один из богословских языков мира. А икона — это не произведение одного человека, а искусство космоса»[2].

У Николая закружилась голова. Он присел на лавочку, отключился, и сколько так просидел — сам не знал.

* * *

Когда он вернулся домой, его уже ждали институтские друзья-товарищи, а еще — шикарный стол.

Николай безумно обрадовался встрече. По парням было видно, что живут они в достатке, одеты хорошо… и еда самая вкусная на столе стоит. Ребята смотрели кино, вспоминали свои чудачества на первом курсе, обсуждали преподавателей.

И тут заговорил Серёга:

— Знаешь, Николай, — почему-то официально он обратился к другу, — а ты ведь талантом был, помнишь? Самым крутым на курсе. Это меня выгнали из академии за неуспеваемость, — он как-то нервно хохотнул, — а ты у нас прям Репиным и Рублевым в одном флаконе был, и преподы возлагали на тебя огромные надежды.

— А ты так и не восстановился? — спросил его Николай. — Вот уж тебе, наверное, влетело от родителей… Отец, у тебя уж больно строгий.

Николай рассмеялся.

— Неа, не пошел я обратно иконы писать. В коммерцию ударился.

— А ты, Димон, учишься? — спросил другого приятеля Николай.

— Учусь, но на психфаке. Тоже ушел из академии художеств. Ну ее, надоело, не мое. Да и дорого там очень. Родители не потянули бы.

— Жениться-то не собираетесь? — поинтересовался Колька.

— Да не на ком особо-то. Девки все перевелись, — признался Пашка.

— Знаешь, Колян, мы для тебя дело прибыльное нашли. И как раз по твоей части — иконы писать, — сказал Серёга.

Николай какими-то уставшими и бесцветными глазами посмотрел на друга и тихим голосом сказал:

— Я согласен…

— Что, прям так, без деталей и подробностей? — спросил начинающий коммерсант Сергей.

— Да, прям так. Ты знаешь, я сегодня в церковь заходил, искусством полюбоваться. И вновь пережил те эмоции и чувства, когда берешь кисти и краски, смешиваешь цвета для получения нужного тона. Понимаешь, если тебя сжигает не ведающее компромиссов внутреннее пламя, то ты родился для этой работы. Поэтому мой ответ — да.

— А ты и Бога сможешь изобразить? — уточнил Димон.

— Если бы я задался целью написать подобную икону, то это был бы просто белый лист бумаги. На мой взгляд, такой вариант больше всего подходит для трансцендентного и непознаваемого Бога. Его же никто не видел, поэтому и изобразить его невозможно.

— Странно, — почесал затылок Димон — а что тогда изображено на иконах? Там же ведь есть Бог?

— Видишь ли, икона изображает божественный взгляд на мир. Бог, который не имеет образа, творил этот мир, образуя все и давая всему образ. И на момент творения Богу мир казался прекрасным, — Николай улыбнулся.

— Подожди-подожди, а как же «сотворил по образу и подобию своему»? — не сдавался Димон. — Это не значит, что Бог выглядит как человек?

— Не сотворил, а «сотворим человека по образу нашему и подобию нашему». А далее сказано: «И сотворил Бог человека по образу Своему». Понял? Задумал по образу и подобию, а сотворил по образу.

— Ну ты, Колян, даешь, — восхищенно проговорил Серёга, — никогда об этом не задумывался.

— Подожди, а подобие как же? — не отставал Димон.

— А подобие не дано, но задано или запрограммировано, — ответил Николай.

Парни на некоторое время замолчали, обдумывая услышанное. Прервал молчание Серёга:

— На следующей неделе я тебя сведу с заказчиком. Ты послушай, что он хочет и что предлагает… имею в виду деньги. А после, если ты согласишься, мы с тобой обсудим условия сотрудничества.

— Я уже согласился! Не черта же на иконе писать. Хотя я сейчас в таком состоянии, что и черта смогу. Как раз эмоциональный фон подходящий.

— Как знать, как знать… может, и самого дьявола, — ответил Пашка, загадочно улыбаясь.

Они еще немного посидели, выпили и разошлись по домам.

* * *

Николай всю ночь не мог уснуть, его мучили кошмары. Снилось, что стоит он посреди поля, вокруг много цветов, летают пчелы, он даже слышит их жужжание. Голубое небо над головой, вдалеке виднеется Академия художеств. Но не такая, какая она наяву, а страшная, полуразрушенная. Николай пошел к ней, зашел внутрь — и оказался в огромном пустом зале. И как будто из стены к нему навстречу шагнул человек. Присмотревшись, он узнал в нем Сергея, друга-коммерсанта. Тот почему-то смотрел на Кольку исподлобья тяжелым взглядом. Потом Сергей превратился в того самого риелтора, который обманул его семью. Колька бросился на него с кулаками, но тот уже растворился в пространстве комнаты.

Декорации сна поменялись, и Николай оказался на старом погосте. Он стоял среди могил и покосившихся деревянных крестов, издающих тоскливый скрип, напоминающий про ушедшее время, несбывшиеся мечты и вечность, которая, несомненно, поглотит все. В воздухе витал запах кладбищенской крапивы, высохших цветов и воска, недавно сгоревшей свечи.

Он увидел мать, слабую и больную, она пыталась ему что-то сказать, но Николай не смог понять ее слов. Увидел хмурого и расстроенного отца, словно Николаша нашкодил, и отец был явно им не доволен.

Николай понимал, что спит, но никак не мог выбраться из этого кошмарного сна…

Когда прозвенел будильник, Николай, проснувшись, почувствовал себя разбитым. Еще и вчерашние посиделки с друзьями дали о себе знать.

Сегодня он твердо решил, что обязательно должен сходить в академию, узнать про восстановление, экзамены и зачеты, которые нужно сдать. Учеба ему давалась легко, и он был преисполнен желания снова вернуться в стены альма-матер.

* * *

Так незаметно пролетела неделя. Однажды вечером позвонил Сергей и сказал, что ждет его в «Зодиаке», что на Горьковской, в двадцать ноль-ноль.

— Приходи один и возьми с собой на всякий случай белый лист бумаги и карандаш, вдруг что-то нарисовать придется. Я надеюсь, что ты еще не разучился держать карандаш! — хихикнул Сергей. — И без опозданий — этот клиент щедро платит за работу.

— Иконы не рисуют, а пишут, — огрызнулся Николай. — Хорошо, буду ровно в назначенное время в назначенном месте.

Он нервничал перед встречей и не мог унять дрожь в руках. Что-то внутри него словно предупреждало о чем-то нехорошем. В воспоминания бесцеремонно ворвался образ матери и то, как они с ней готовились к Пасхе, пекли куличи и расписывали яйца.

В назначенный час Николай вошел в ресторан. Интерьеры заведения оставляли желать лучшего — это было безвкусно и пафосно оформленное пространство в совершенно несочетаемых цветах и оттенках. Атмосфера давила, помещение было настолько задымлено, что у Николая моментально заслезились глаза и он тут же закашлялся. Сергей уже ждал его. Он встал навстречу другу, поприветствовав, проводил к столу, за которым сидел хорошо одетый мужчина средних лет. В руках гость держал какой-то сверток. Сергей познакомил их, представив мужчину Анатолием, и быстро покинул компанию. Николай с Анатолием остались наедине.

Первым заговорил новый знакомый. Голос у него был скрипучий, как у тех могильных крестов из кошмарного сна. Говорил он грубо и прерывисто:

— Значит так, Николай… — мужчина на мгновение замолчал. — Я очень рад нашему знакомству. Наслышан про вас, ваши способности, вашу трагедию и ту жизненную ситуацию, в которую вы попали. — Мужчина опять замолчал. У Николая от волнения и от отсутствия свежего воздуха закружилась голова.

Подошел официант. Николай заказал два стакана холодной воды и ломтик лимона. Анатолий — крепкий кофе без молока и сахара.

— Предлагаю вам выполнить заказ, — опять заговорил мужчина, — написать икону, да не простую… — Анатолий опять прервал свое повествование. Через мгновение он продолжил: — Вы когда-нибудь слышали про адскую иконопись? — Анатолий смотрел на своего собеседника бесцветными, слово застиранными глазами, которые не отражали ничего.

— Да, я слышал про это, — робко ответил Николай. — Не уверен, что у меня получится, ведь я ни разу не писал подобных работ.

— Я думаю, что для тебя ничего сложного не будет. Изображаешь сначала дьявола, каким ты его себе представляешь, затем грунтуешь холст, а сверху уже вторым слоем наносишь каноническое изображение святого. Мне творение твое нужно ровно через месяц. Справишься? — Анатолий молча наблюдал за сомневающимся Николаем. — Я плачу втрое больше, чем за написание обычной иконы.

— Да, времени мне вполне достаточно, — ответил Николай странному собеседнику. — А зачем вам это надо?

— Николай, я заказчик, ты исполнитель. Никто никому вопросов лишних не задает. Вот деньги, — Анатолий передал сверток, расплатился за кофе и воду и молча ушел.

Николай еще некоторое время посидел в кафе, обдумывая ситуацию, в которую влип.

Домой он добрался поздней ночью. Пашка еще не спал. Коля накинулся на друга с расспросами и претензиями, что тот, мол, ничего ему не рассказал, не предупредил.

— Друг еще называется! — кричал Колька возмущенно.

Через некоторое время они оба успокоились и разошлись по комнатам. Николай не мог долго уснуть, его ждала очередная ночь кошмаров… и новая, сытая и красивая жизнь.

* * *

— Колян, Колян, хватит дрыхнуть! — Серёга, изнемогая от любопытства, стоял над кроватью. — Я хочу узнать про результаты сделки и обсудить дальнейшее сотрудничество. — Он перешел на шепот: — Заказчиков таких работ не так много, но все они щедро платят, — быстро заговорил Сергей, — а ты у нас парень талантливый, быстро поднимешься, наработаешь опыт, а вместе с ним и имя.

— Я что-то даже и не поинтересовался, сколько Анатолий заплатил… я был в таком шоке, что ни в сказке сказать, ни пером описать, — Николай быстро соскочил с дивана, натянул на себя домашние шорты и достал из рюкзака вчерашний пакет.

Парни быстро принялись пересчитывать гонорар. Полученных денег хватало бы не только на год безбедной жизни, но еще и на оплату обучения в Академии художеств и съем квартиры. Друзья, а теперь и партнеры некоторое время молча сидели на диване, переваривали информацию. Первым очнулся Николай.

— Серёга, мне нужно съездить в художественный магазин. У меня же ни материалов, ни инструментов нет, — пожал он плечами.

— Собирайся, поехали, — почти неподвижными губами промолвил Сергей, — сейчас все купим… и даже больше.

В ближайшем артмагазине Николай принялся за покупки. Он выбирал самые лучшие материалы: качественный левкас, натуральные пигменты, олифу. Теперь дело оставалось за доской.

— Для таких дел доска нужна, полагаю, осиновая, — сказал он.

— Доску я беру на себя, — сказал Пашка. — Думаю, что в лавке при Академии можно что-то подобное раздобыть.

Наконец все было готово, и Николай приступил к работе.

* * *

Две недели спустя он уже рапортовал по телефону Сергею:

— Икона в стадии рисунка — прочерчены абрисы ликов и фигур.

— Ты успеваешь в срок? — волновался Серёга. — Может, тебе чем-то помочь?

— Не мешай, — буркнул Николай и повесил трубку.

* * *

— Изображение иконы развивается по принципу свитка. Изображение может быть свернуто до единого лика, но по мере того, как мы читаем или пишем икону, свиток разворачивается. И постепенно, постепенно, через образ богочеловека раскрывается и передается благая весть, — Николай вспоминал лекции профессора по истории иконописи. — Возьмем, к примеру, икону «Рождество». В центре мы видим Богородицу, лежащую на красном ложе. Красный цвет символизирует радость Рождества и одновременно, благую весть о том, что Христос рождается для крестной жертвы. А в центре, как в центре мира, лежит младенец в белых пеленах. Младенец лежит в яслях, будто в гробу. Дело в том, что этот свиток иконы раскручивается не только в пространстве, но и во времени…[3]

Николай задумался и перевел взгляд на доску. Хм, рождение… Раскручивается не только в пространстве, но и во времени…

Внезапно из неоткуда появились глаза — внимательные, умные и злые. Они сверлили насквозь, смотрели внутрь, прямо в душу. Казалось, что от этого взора ничего не укроешь, он знает все тайны, пороки и желания, угадывает мысли людей, и обмануть его невозможно.

В свете мерцающей свечи глаза меняли цвет, зрачки то расширялись, и тот мрак, который они источали, вбирал в себя все, к чему прикасался, то снова, сужались. В них поочередно проглядывались поток раскаленной лавы, разрушающий торнадо и сковывающий лед. Казалось, что эти глаза из ада знают все, что было, что есть, и что будет.

Сам Диавол смотрел на иконописца. Пространство вокруг превратилось в чужеродную тягучую субстанцию. Подступала тошнота. Вдруг внезапно все развеялось, и Николай неожиданно для себя заговорил молитвами, коих он знал на все случаи жизни. Но он не повторял те тексты, которые содержали стихиры, а менял смыслы, переиначивал слова. Он обращался к дьяволу.

* * *

Николай закончил писать к утру. Первый слой иконы был готов. С чувством удовлетворения он смотрел на свою работу. Ему нравилось все — живость и сложность цвета, глубина и насыщенность тона, а главное… икона говорила.

Приятная усталость свалила иконописца с ног, и он крепко уснул. Проснулся он на закате от странного ощущения чьего-то присутствия. Еще находясь в пограничном состоянии сна и бодрствования, Николай наблюдал за тем, как в сумеречном свете лик дьявола ожил. Этот пронзительный взгляд словно беседовал с художником, предлагая волшебную палочку, которая исполнит любые желания, а взамен попросит совсем немного — малую толику психической энергии того, кто хочет денег, сытой жизни, почестей и уважения. Дьявол словно знал больное место Николая и бил именно туда.

В сознании художника всплыли образы больного отца и матери, которая медленно теряла волю к жизни от тоски, нищеты и хворобы, жуликов, обокравших его семью. Вспомнил он кособокий и столь ненавистный ему домишко на краю кладбища, в котором жил последние полтора года, учебу в Академии художеств. Странные чувства поднимались со дна его души, словно кракен всплывал на поверхность океана…

К назначенному сроку икона была готова.

Вечером пришел Серёга.

— Наш заказчик ждет результат сегодня в том же месте в тот же час, он сегодня уже звонил.

— Все готово, — ответил Николай и развернул мольберт лицевой частью к Серёге.

— Отличная работа! — восхитился Сергей. — Позволь спросить, а почему у них у всех лица… как бы это сказать… без эмоций и глаза непропорционально большие?

— Икона пишется для молитвы. Когда человек молится, то он стоит лицом к лицу с невидимым и таинственным миром, миром ангелов, святых и Бога. И вот это самое «лицом к лицу» позволяет человеку обрести свое лицо. Поэтому лик, как правило, такой углубленно-спокойный. Он, как бы правильнее выразиться, очищен от всяких масок. А вот жест на иконе всегда изображается с эмоциональным посылом и информационным подтекстом. Это может быть учение или благословение. Ну а глаза — это именно та история про зеркало души… Сложно, наверное, объяснил, но как умею.

Николай бережно упаковал икону.

Анатолий пришел чуть с опозданием и заметно нервничал.

— Все готово? — резко спросил он.

Николай молча кивнул.

— Давай сюда. — Анатолий буквально вырвал из рук Николая икону, — здесь остаток, — он кинул на стол очередной сверток и молча, не прощаясь, ушел.

Николай еще немного посидел, вышел из ресторана. На улице его ждал Серёга.

— Ну как все прошло? — поинтересовался друг.

— Странный он какой-то. Нервный.

— Да и черт с ним! — рассмеялся Сергей.

* * *

О талантливом художнике-иконописце быстро поползла молва в определенных кругах. Кто-то говорил, что он за свои способности продал душу дьяволу, а кто-то нашептывал, что Николай — обычный мошенник и шарлатан. Некоторые же считали, что он наделен даром свыше. Так или иначе, было немало желающих получить его творение.

— Не меняются людишки в своем стремлении стать богаче, могущественнее, влиятельнее, — размышлял вслух сам с собой иконописец. — «Что может удовлетворить тщеславие? Золото! Потоки золота», — процитировал Бальзака Николай и усмехнулся.

* * *

В тот октябрьский вечер он возвращался в Новореченск после встречи с очередным клиентом. В заказчике было отвратительно все: рыженькие, реденькие, засаленные волосенки, зачесанные назад, маленькие бегающие глазки серо-желтого цвета, которые смотрели будто через засиженное мухами стекло. Его пальто темно-коричневого цвета источало мерзкий, какой-то химический запах.

— В основном мое творчество направлено, как бы так выразиться, на привлечение денег и фарта, — деловито произнес Николай. — Ваш заказ несколько отличается по своему содержанию.

— Я заплачу в пять раз больше стоимости ваших предыдущих работ, — ответил писклявым голоском заказчик, представившийся Оскаром. Он ехидно улыбнулся и продолжил: — Скоро Новый год, и я хотел бы преподнести этот подарок одному своему… хорошему другу.

— Но я никогда не выполнял подобные заказы и не могу на все сто процентов уверить вас, что замысел сработает, — ответил Николай в жалкой попытке отказаться.

— А мне достаточно и пятидесяти процентов гарантии, — весело подмигнул мерзкий тип. — Трех недель вам хватит?

— Да, — задумчиво ответил Николай, — хватит. Давайте обговорим детали. Что конкретно вы хотите получить?

— Вот и отличненько. Деловой подход. Это по-нашему, — пропищал Оскар. — Есть у меня партнер по бизнесу — Мишаня, отличный парень, стойкий, удачливый, одним словом, в темечко целованный. Но начал он себе слишком много позволять. Короче, мне нужна такая силушка, которая извела бы его до немощного состояния. Вот тут оплата, — Оскар небрежно швырнул на стол толстую пачку пятитысячных купюр. — А если все пройдет как надо, получишь в пять раз больше.

* * *

— Лики милы дивны, да не яко андели румяны да розовы, а дюже злы да страшны люду божиму немилы, а нам, чернознатам, дюже диво милы да дороги… — распевал Николай.

Он достал заранее приготовленную осиновую доску, вырезал в ней углубление, как символ окна в преисподнюю. Сделал левкас. Зажег черные свечи, взял кисти, краски и приступил к работе.

— Благослови меня черным лихим благословлением на дела лихие, лютые… да проведи по ту сторону жития, покажи картины дивны мира иного, да в обрат верни разум мои тобе завещан да принадлежащ… — шептал себе под нос Николай.

«Сила иконы заключена не в доске и не в красках, а в вере. Икону нужно почитать и годами молиться ей, только тогда она действительно превратится в предмет силы. Бывает так, что ничем не приметный образ, не имеющий никакой исторической ценности, возносит человека до духовных вершин, а бывает и наоборот: искусно написанная икона будет непроницаемым окном для божественного света», — всплывали из памяти слова преподавателя по иконописи.

* * *

И вот откуда-то из темноты проявился лик. Сначала глаза — злые, умные и какие-то маняще красивые, а потом и весь образ. Это была как голограмма, на которую направили луч лазера, и получившийся силуэт словно завис в воздухе. При взгляде на картину казалось, что с нее смотрят различные лица, одно за другим, а иногда и несколько сразу.

Некоторое время Николай в оцепенении смотрел на свое творение. В нем боролись непонятные, смешанные чувства. С одной стороны страх, от которого ломило сердце и холодели руки, а с другой стороны — невероятное восхищение и эйфория от соприкосновения с чем-то запредельным и величественным. В ушах шумело, из глаз неконтролируемым потоком лились слезы. Неподвижными губами Николай начал читать:

— Не во имя отца, сыну, да святого духу, а во имя диавола молитву сию чту, честь великую диаволу воздаю да сказом сим народ божий на его сторону зову, вызываю, призываю…

Взгляд с иконы со спокойным лукавством внимательно следил за происходящим. Та сила, которая исходила от образа, способна была обратить все в пепел, стереть память человеческую и все то, что было когда-либо создано. Ему подвластно создать тот мир, где желать и мочь соединены, где дозволено жить, не зная меры, слить все радости воедино.

Несомненно, это было лучшее творение Николая.

* * *

Спустя три недели художник закончил свою работу над иконой. Бережно обернув ее черной материей и бумагой и положив в портфель, Николай отправился на встречу с заказчиком.

Вечерний город полыхал неоновыми вывесками, фонарями, окнами и автомобильными фарами. На улице было прохладно — конец октября, и шел снег, даже не снег, а снежище.

Оскар ждал, купив два стаканчика кофе.

— Ну как дела, великий мастер? — улыбнувшись, Оскар приветственно протянул руку Николаю.

— Отлично, все просто великолепно, — тоже улыбнулся Николай какой-то особой улыбкой и пожал руку.

Далее произошел обмен портфелями — Николай отдал икону, Оскар деньги. Они молча посидели на лавочке, выпили уже остывший кофе и разошлись как ни в чем не бывало.

Николай отправился на перрон. Он как раз успевал на электричку, отходящую в 20:34.

* * *

Самолет, следовавший по маршруту, Москва — Тель-Авив, совершил посадку в аэропорту назначения. Из самолета вышел невысокий мужчина с рыжими, зачесанными назад волосами, сквозь которые поблескивала лысина. В руках он держал плоский предмет почти квадратной формы, обернутый в бумагу.

Пройдя на пограничный контроль, мужчина, по требованию представителей сотрудников службы безопасности, предъявил паспорт и ответил на несколько вопросов. Далее он прошел в специальную комнату, где его попросили развернуть сверток. Он развернул. Внутри лежала икона с ликом чудотворца.

Сотрудник службы безопасности одобрительно кивнул и проводил пассажира к выходу.

Покинув здание аэропорта имени Бен-Гуриона, пассажир с иконой в руках сел в черный автомобиль, ожидавший его в условленном месте.

Позже, расположившись в отеле на берегу моря, мужчина кому-то позвонил и договорился о встрече. Ровно в 19:00 он приехал по назначенному адресу.

— Оскар, дружище, проходи… Рад встрече. Ты какими судьбами? В отпуск, подлечиться или погулять? — мужчина хитро улыбнулся.

— Привет, Мишаня, — обнял его Оскар, — развеяться приехал. Устал я что-то от дел, проблем. Ну да ладно… Ты как поживаешь? Как Изабелла?

— Все хорошо, Изабелла прекрасно, вскоре она к нам присоединится, — Михаил замолчал.

— А я к тебе с подарком. Вот смотри, специально для тебя заказывал, — Оскар небрежно сорвал бумагу и развернул икону. — Вот! — торжественно произнес он. — Это тебе к Новому году и Рождеству. Поговаривают, что исполняет он желания, — засмеялся Оскар, — волшебная она.

— Спасибо большое, как неожиданно и как приятно… — Михаил провел рукой по изображению святого. — Красота-то какая. Поставим ее в спальню, — улыбнулся Михаил.

Через неделю Оскар улетел домой, а еще через две позвонил встревоженный Михаил:

— Слушай, тут дело такое… Изабелла серьезно заболела, — тихим голосом произнес Мишаня.

— Что случилось? — сухо спросил Оскар.

— Да пока не знаю, но мне нужны деньги. Я хочу забрать все дивиденды сразу, — уже настойчиво произнес Михаил.

— Миш, ну ты же знаешь, что это процедурный вопрос. Должна быть подготовлена и утверждена бухгалтерская отчетность, должно состояться собрание акционеров, на котором мы утвердим отчетность и распределим прибыль. На это время нужно.

— Сколько времени надо? Я ждать долго не могу. Мне Изабеллу лечить надо, — сказал со вздохом Михаил. — Неделя, две?

— Я думаю, что за две недели подготовят бухгалтерский отчет, аудиторы дадут заключение… и можно распределять прибыль. Миша, недели три, не меньше, — ответил Оскар, — и это при условии, что в отчете все верно… и у аудиторов не возникнет вопросов.

— Хорошо, через три недели жду твоего приглашения на собрание акционеров.

Спустя три недели Михаил прилетел в Москву. Собрание акционеров назначили на среду.

Накануне вечером перед собранием он переходил улицу в неположенном месте — и случилось то, что должно было случиться: его сбила машина. Насмерть.

* * *

— Теперь понятно, почему ты… хм… как бы выразиться корректнее… такой, мягко сказать, со странностями, — глядя на Николая с неподдельным интересом, сказал Стас. — Это же надо такое придумать: дьявол, адописные иконы… да ну нах… Мы же не в Средневековье живем, что-то я не верю во всю эту историю.

— Ты в своем праве, можешь не верить, — холодно ответил Николай.

— Так что же это получается, — тихо спросила Соня, — ты Бога предал? Отвернулся от него?

— Я так не считаю, — после нескольких минут молчания ответил Николай, а потом продолжил, и в голосе его слышалась нотки гнева, боли и безысходности: — Где был бог, когда обманывали и обирали мою семью, где он был, когда в муках болезни умирал мой отец, а потом и мать? Где он был? Где он был?! — Николай, как заведенный повторял один и тот же вопрос и с каждым разом все настойчивее и громче. Его глаза потемнели, а на бледном лице выступила испарина, — и он вышел из комнаты. Послышалось, как хлопнула входная дверь.

— Ушел… — виновато и с сожалением в голосе сказала Соня.

— Ничего страшного, остынет — вернется, — успокоил ее Стас.

Николай вышел на улицу. В воздухе висела иссиня-черная ночная дымка. Все было таким холодным, равнодушным и неподвижным. По-прежнему было тихо. Ни чудовищ, ни каких-либо всадников и их псов не было. Николай присел на ступеньку крыльца и долго разглядывал свои руки. Он что-то бормотал себе под нос, потом останавливался и глубоко дышал. Холодный воздух обжигал его легкие, но Николай не обращал на это внимания. Когда мороз начал забираться под одежду, он встал, укутался в пальто и потуже затянул шарф, немного поколебавшись, вышел за калитку. За его думами и сомнениями одиноко наблюдала бледная луна.

Николай шел вперед, с каждым шагом удаляясь от дома деда Семена, переживая, что вспылил, накричал на девушку. Потом стал размышлять о жизни, не только о своей, а вообще, насколько она скоротечна и непредсказуема. Он вспоминал о людях, которых он встретил на своем пути: что было бы, если бы их не встретил… была бы пустота, а так есть воспоминания… и не важно какие они, хорошие или плохие. Жизненный путь извилист, никогда не знаешь, что тебя ждет за поворотом, — а вдруг сама госпожа смерть? Она придет за каждым. Вопрос только в том, как ты себя поведешь на этой встрече: будешь трястись и умолять или примешь с достоинством неизбежное.

Николай пробирался сквозь сугробы и с удивлением отмечал, что иногда это получалось легко, а иногда словно непреодолимая стена возникала перед ним. Вот так и в жизни: что-то дается легко и непринужденно, а над чем-то приходится попотеть. Жизнь подобна вот этой самой дороге, по которой он сейчас шел. И в конце этого пути в самую последнюю минуту остаемся один на один со своим богом, и тогда мы расскажем ему все то, что так долго таили в душе, что не смогли, по недоумию своему или трусости, сделать или исправить…

Он не заметил, как вступил во владения темного леса. Стояла тишина; небо было ясным, вдалеке, над верхушками деревьев, над этим лесным океаном виднелся частый звездный дождь. Николай любовался увиденным. Страха не было, а точнее, он отступил куда-то во тьму, в чащу леса, чтобы выбрать удачный момент для нападения.

Николай зажег фонарик телефона и осветил пространство вокруг себя, вглядываясь в окружающие его заиндевелые деревья, прислушиваясь, как где-то с ветки на ветку порхает птица и с вершин деревьев тихим хлопком падает снег. Было как-то подозрительно спокойно.

Вдруг тишину нарушил звериный вой… или так странно и страшно завывал ветер? Надо было бежать, но он не сделал и шагу.

Вдалеке вдруг показались блуждающие огоньки, они то вспыхивали, то снова гасли. Все отчетливее и отчетливее проявлялись силуэты. Призраки в сопровождении волчьего воя и собачьего лая стремительно мчались по лесу. Небо затянуло тучами, подул сильный ветер.

Где-то впереди за деревьями раздался неприятный и резкий звук, будто кто-то дул в берестяную трубу. Звук повторился, и в этот раз он раздался еще ближе, чем в первый. Николай остановился, зажмурился и зажал уши. А когда открыл глаза, то увидел их — всадников Дикой охоты: мертвенный свет висящей луны освещал изъеденные тлением лица, облезлые черепа, на которых еще сохранились обрывки кожи, темные глазницы, в глубине которых горел огонь. Голоса всадников напоминали треск костра. Они тянули к иконописцу свои искореженные пальцы, лишенные плоти. Запах гари, тлена и шерсти ударил в нос так сильно, что Николай невольно попятился назад. «Наверное, так пахнет смерть», — подумал он.

Сделав резкий выдох, освобождая легкие от едких испарений, а мозг от дурмана, он дернулся всем телом и помчался прочь. Он бежал, не разбирая дороги, боясь остановиться хоть на мгновение. По его лицу хлестали мокрые и колючие еловые ветки. И чем дальше он уходил в лес, тем отчетливее чувствовал, как из мрака за ним кто-то наблюдает. Он дергал плечами, словно пытался скинуть с себя этот леденящий взгляд смерти, но тщетно.

Наконец иконописец выдохся и в бессилии упал на снег. Пролежав так некоторое время, Николай встал на ноги, отряхнулся и запел, да так торжественно, словно пел не он, а сотни или тысячи ангельских голосов:

— Иисусе, Боже предвечный;

Иисусе, Царю пресильный.

Иисусе, Владыко долготерпеливый;

Иисусе, Спасе премилостивый…

Страх испарился вместе с непроглядной темнотой ночи. Николай стоял посреди леса, наблюдая за тем, как меланхолично падал снег. Он жадно втягивал ноздрями свежий лесной воздух, словно пытался наесться им вдоволь, и внимательно слушал звуки, казалось, еще витающего в воздухе акафиста. Он наслаждался последними мгновениями.

Из-за деревьев кто-то вышел, и через мгновение Николай оказался лицом к лицу с сущностью, которая не была ни человеком, ни зверем, ни живой, ни мертвой.

«Тот самый Черный всадник. Значит, это все правда… Легенда не врет», — подумал Николай.

— Я за тобой, — сказал Черный всадник.

* * *

Соня сидела за столом и медитировала, глядя на входную дверь. Она вздрагивала от каждого звука, надеясь, что сейчас дверь откроется, и войдет Николай, свысока посмотрит на них и молча пройдет к камину. Стас же ходил по комнате и постоянно смотрел на часы.

— Поздно уже, давайте ложиться спать, — в комнату вошел дед Семён. В руках он нес две большие пуховые подушки. — Вас, молодые люди, — старик обратился к Соне со Стасом, — сегодня я никуда не отпущу. Хватит с меня одного сумасшедшего, — старик жестом указал на входную дверь. — Постелю вам в гостиной на полу. Дом у меня теплый, не замерзнете. Ну а коли ваш приятель явится, то ляжет здесь на лавку. Другого места у меня нет.

— Нам действительно нужно немного поспать, — согласился с Семёном Игнатьевичем Стас. — Как там в сказках говорится?.. Утро вечера мудренее? — Стас попытался пошутить, но получилось как-то вяло.

Прасковья Степановна соорудила постель на полу в большой комнате, рядом поставила лампадки, чтобы гостям было уютно и тепло. Белоснежное накрахмаленное белье, нежно пахнущее морозной свежестью, пузатые подушки, треск поленьев в печи и слабый свет ночника сделали свое дело. Болезненно напряженная нервная система, которая за эти три дня пережила много потрясений, в мгновение расслабилась, и сладкая дрема подкралась к ним незаметно.

— Ложись спать, — сказал Стас Соне. — Все будет хорошо.

Она с облегчением выдохнула.

— Да, все будет хорошо, — повторила Соня, — хотя бы этой ночью.

И тут же провалилась в глубокий сон.

* * *

Соня проснулась совсем рано. Нельзя было сказать, что пробуждение было приятным. Сильно болела голова, горло скребли крупнозернистым наждаком, а из носа лилась неприятная жидкость. Она тихонько встала и на цыпочках, чтобы не разбудить Стаса, прокралась к окну. Слегка приоткрыв занавеску и выглянув на улицу, в робком свете нарождающегося дня она увидела пугающе торжественно-мертвенную белизну, которая не вызывала никаких приятных ассоциаций. Хотя Соня любила зиму с ее белоснежными пейзажами, но эта картина вызывала у нее тревогу и озноб. И тут же она поняла причину беспокойства: Николай, он не вернулся. И что-то внутри подсказало, что и не вернется.

— Стас, Стас, проснись же! — трясла его за плечо Соня. — Николай не вернулся.

Стас проснулся и в потемках стал быстро собираться.

— Надо идти на вокзал. Может, он туда пошел, — натягивая на себя грязный свитер, предположил Стас.

— А, проснулись уже… — Прасковья Степановна зашла в комнату и отдернула занавески. — Сегодня еще морознее, чем вчера. Вон как воздух столбом стоит.

Женщина говорила мягким голосом.

— Николай вернулся? — с надеждой спросила Соня.

Прасковья Степановна потупила глаза, и стало все понятно без слов.

В глубине дома раздался грохот. Стас резко обернулся на шум.

— Это дед мой грохочет. Вечно все перевернет, — мило улыбнулась старушка. — А мы сейчас чаю попьем. Я уже и завтрак приготовила.

— Да какой чай, — почти заревел Стас, — у нас друг пропал! На поиски идти надо.

Тем временем дед вернулся из сеней уже одетый, со свертком в руках.

— Собирайтесь, — сурово приказал он. — В лес пойдем, защиты просить.

— Я иду на вокзал, — ответил Стас тоном, не терпящим возражений, — вдруг Николай туда пришел. Нужно удостовериться, что он жив, ну или… — и он не договорил фразу, вытащив свой мобильный. — Эх, — с досадой промычал он, — связи нет. — Наспех нацепив куртку и шапку, он выскочил на улицу.

— Соня, девочка моя, давай я чаю тебе налью с лепешками. Вам путь долгий предстоит. Силы понадобятся.

Соня молча, хоть и без особого желания, села за стол.

* * *

Едва Соня с дедом Семеном вступили в лес и еловые лапы в снежных рукавицах сомкнулись за их спинами, как они попали в очаровательный мир покоя и тишины. Уже расцвело, прохладный, свежий воздух слегка царапал горло. Мороз покусывал щеки, а легкий ветерок трепал выбившиеся из-под шапки волосы. Выпавший за ночь снег замел следы и вытоптанные тропинки.

Соня отметила, что простуду как рукой сняло.

— Вот она, сила леса, — сказал старик и уверенно двинулся вперед.

Путники медленно пробирались через бурелом и сугробы. Наконец они вышли к узкой тропке, которая тянулась вдоль ручья, послушно повторяя изгибы его русла. Местами ручей был закован в ледяной панцирь, а где-то устлан пушистым белым одеялом.

«Видимо где-то бьет теплый ключ, раз ручей не весь замерз», — подумала Соня.

А лес все вел и вел их. Казалось, что их путешествие сквозь лесную тишь никогда не закончится. Изредка деревья расступались, и их взору открывалась снежная целина полян.

Вдруг дед остановился.

— Пришли, — сказал он.

Они стояли перед большим деревом в белоснежном наряде. В безмолвии леса казалось, что дуб дышит, тихо, спокойно посапывая, словно спит.

Соня долго и внимательно рассматривала дерево — необычайно могучее и величественное. Снег набился в глубокие трещины коры, и оттого его толстый ствол был словно прошит серебром. Ветви густо разрослись и были похожи на кровеносную систему, как на картинке в учебнике по анатомии.

Соня робко сделала шаг вперед и поклонилась дубу, на что в ответ он качнул серебряной веткой, будто сделал пригласительный жест. Сильное, наполненное жизнью и энергией древо источало вокруг себя столько живого тепла, что Софья прижалась к нему, как к чему-то родному и любимому.

— Вот и чудненько, — произнес с удовлетворением старик, — ты пока здесь постой, а я сейчас все подготовлю.

Он развернул сверток, в котором оказались три пятака, свечи, зеркало, хлеб, бутылочка молока и еще что-то, что Соне не удалось рассмотреть. Старик расчистил небольшой участок земли от снега, а потом принялся греть землю руками. Соня с интересом наблюдала за происходящим.

— Неси сюда свой шарф или варежку, чего не жаль, — сказал Семён Игнатьевич Соне, а сам тем временем руками, насколько это было возможно в уже мерзлой земле, выкопал небольшую ямку, в которую бросил три пятака, сверху положил варежку и накрыл зеркалом, отражающей стороной от себя. Всю эту нехитрую конструкцию старик присыпал землей.

— Как древо жития и смерти люд первый познал, как лукавей через древо очи раскрыл, так древо рост в ту пору творило, — начал читать заклинание старик, — да тому древу я поклон даю: ты древо могучее, силы преисполненное, сам лукавый сквозь твои кроны восставал и за собой легион бесовской повел. Легион тот щит на щите, да щиты из древа того кованы, стрелы напущенные те щиты отражают, да дела лихие порушают, изурочить не дают. Так теми щитами ты, древо, Софью прикрывай от глаза плохого, от дела дурного, от дела колдовского, от иглы каленой, от ножа ржавого, от слова худого, от зверя свирепого. Так закрыта Софья теми щитами верно-накрепко, никому не пробить, не порушить, не скурочить, не сглазить, ни могильной костью не подпереть. Так ходить Софье барышней и царицей верно-наверно. Таково ее щитовое прикрытие тела да сердца сокрытие. Да будет так![4]

После того, как старик произнес слова, он несколько раз поклонился дубу. А дуб молча и величественно стоял, словно размышляя над прочтением деда.

Обратно они шли молча, каждый думал о своем. В избу вернулись, когда солнце шло к закату. Ни Стаса, ни Николая в избе не оказалось.

* * *

Блуждая по нетронутой снежной целине и по пояс провалившись в сугроб, Стас наконец добрался до вокзала. Поспешно вбежав по лестнице, он распахнул дверь.

— Николай, ты здесь? — Стас бегал по комнатам и лестницам, но ничего и никого, кроме старых потрепанных вещей, не обнаружил. Он заглянул в печь, которую сам недавно отремонтировал.

— Он должен был зажечь камин, — повторял с надеждой Стас, но и там не было признаков присутствия человека.

Стас изо всех сил зажмурил глаза и сжал руками виски, пытаясь справиться с отчаянием и безысходностью. Он рычал и ревел, как зверь, подыхающий от гниющих ран, жара и боли. Тело от головы до ног неистово тряслось, словно в нем душа билась о стены плоти, с чем-то сражаясь внутри.

Вдруг где-то вдалеке раздался звук, похожий на гул. Стас настороженно прислушался, затем вышел на улицу и увидел желтый фонарь электрички. Поезд с огромной скоростью приближался к вокзалу.

Стас в считанные секунды оказался на платформе. Он не верил своим глазам. «Неужели сейчас все закончится?» — подумал он и невольно улыбнулся. Стас просто не мог сдержать улыбку, которая переросла в громкий заразительный смех, а тот в свою очередь обернулся истерическим хохотом. Слезы потекли по его впалым и потемневшим щекам. Стас набрал горсть снега и умыл лицо, но не помогло. Он благодарил бога, ангела-хранителя и всех тех, кто, по его мнению, живет на небесах, за то, что дали ему шанс на спасение, за то, что сохранили ему жизнь. Он зачем-то пообещал себе ходить в церковь и давать милостыню, помогать сирым и убогим, отказаться от всего материального, и вообще, много чего пообещал. Он упал на колени, вознес руки к небесам и стал креститься. Со стороны могло показаться, что человек психически нестабилен, хотя, наверное, это так и было.

Чувство радости, которое в одно мгновение переполнило все его существо, было похоже на огоньки в камине, пробегающие по остаткам сгоревшей бумаги. Огоньки то ярко вспыхивали, то едва тлели, а то и вовсе угасали. Так и Стас: то смеялся, то плакал, то впадал в ступор.

— Станция Новореченск, — произнес безразличный женский голос. — Следующая станция — «Сто четвертый километр». Осторожно, двери закрываются.

И двери с грохотом захлопнулись.

«Ну вот и конец… конец легенде», — подумал Стас, ощутив необычайное спокойствие и расслабление. И электричка унеслась в снежную даль.

* * *

За дверью шумели голые ветви деревьев, пугающе темнел лес. На одной из веток прямо напротив окна сидела черная птица. Она пристально смотрела на Соню, беззвучно разевая клюв. Соня поежилась — ей вдруг вспомнились «Птицы» Альфреда Хичкока.

Снег повалил с удвоенной силой, словно указывая на то, что зима не закончится, пока легенда не будет исполнена, пока Дикая охота не возьмет свое.

— Что-то тревожно у меня на душе, — сказала Соня, обращаясь к Прасковье Степановне, — и Стас тоже пропал. Пойду я подышу свежим воздухом.

Соня вышла на крыльцо. Сумеречная сверкающая красота опоясала все вокруг. Некоторое время она смотрела вдаль в ожидании Стаса, но, так никого не дождавшись, поежилась от холода, зашла в избу. Вдруг словно что-то заставило ее опять выйти на мороз. Соня поплотнее укуталась в свою куртку и сверху намотала серую пуховую шаль старухи, нацепила шапку и побрела по сугробам, как ей казалось, в сторону Новореченска. Мысли ее хаотически смешивались с воспоминаниями: вот она маленькая качается на качели, купаясь в солнечных лучах, а вот волнительные моменты первой любви… хотя какая там любовь, он же был полным кретином.

Соня невольно улыбнулась. Она брела вдоль улицы, разглядывая дома. А ведь и правда — у каждого дома свой характер и своя судьба.

Она остановилась напротив одного из домов. На нее словно исподлобья смотрел покосившийся замарашка. Преодолев сугробы, она подошла к железной калитке и отворила ее. В глубине двора показался приземистый деревянный домик, больше напоминавший сарай, чем жилое помещение. Крыша просела — казалось, она вот-вот обвалится. Сквозь толстый слой грязи на окошках не было видно ни света, ни признаков жизни.

Соня зашла внутрь, и затхлый, спертый воздух ударил в нос. Весь дом скрипел и ворчал, словно высказывал свое недовольство незваной гостье и гнал ее прочь. На полках стояли пузырьки вроде аптечных, внутри которых находилась коричневая жидкость. Она открыла пробку, оттуда пахнуло плесенью. «Фу, мерзость какая», — подумала девушка и спешно покинула дом.

Около дома ее ждал сюрприз — это был тот самый большой лохматый пес с печальными глазами.

— О, привет! — обрадовалась такой встрече Соня. Пес вяло завилял хвостом. Она присела к нему и погладила по скомканной и грязной шерсти. — Ты, наверное, ждешь сахарную печеньку? Вот только боюсь, что их больше нет. — Она поднялась на ноги и порылась в карманах. — А вот малиновая карамелька у меня есть.

Соня развернула конфету, и пес тут же слизнул ее с ладони девушки.

— Глупо, конечно, знаю, что ты не ответишь, но не встречал ли ты случайно моих друзей? Мы вместе пришли — это Стас и Николай.

Пес посмотрел на Соню грустными и по-собачьи умными глазами, а потом пошел куда-то за дом-замарашку. «Наверное, он здесь живет… здесь когда-то жил его хозяин», — с грустью подумала Соня.

Она собралась было идти обратно в избу к деду Семену, но вдруг вдалеке увидела фигуру. И эта фигура стремительно приближалась. Приглядевшись, Соня узнала Стаса.

— Стас! — кинулась она к нему навстречу. — Стас, ты живой! — она кричала, почти визжала от радости.

Через мгновение они встретились. Стас крепко обнял Соню, прижал к себе и заплакал, зарывшись в ее волосах, торчащих из-под шапки и пуховой шали. Так они стояли несколько секунд, пока у Стаса не зачесался нос от пуха.

— Ты нашел Николая? — тихо спросила девушка.

— Нет. Его нет на вокзале… и, судя по всему, он туда не приходил. Думаю, что его больше с нами нет. Нагнала Дикая охота.

Они минуту помолчали.

— Если так, то пусть ему земля будет пухом, — тихо сказала Соня.

— Но у меня есть для тебя и хорошая новость, — улыбнулся Стас и тут же продолжил: — Я видел электричку.

Соня подняла на него свои огромные карие глаза, в которых ярким огнем вспыхнула надежда на спасение.

— Да, мне не показалось. Я видел и слышал, как она приехала на станцию, а тетенька из динамика четко проговорила: «Осторожно, двери закрываются, следующая станция сто четвертый километр», — и Стас разразился смехом, — Это та самая электричка, которая увезет нас отсюда, и мы будем спасены. Нам нужно срочно вернуться на вокзал и ждать там следующий поезд.

Стас потянул Соню за руку, но она почему-то сопротивлялась.

— И ты не уехал? — задала она вопрос. — Ты вернулся за мной?

Стас слегка замешкался.

— Ты знаешь, мне кажется, я понял, какие долги я должен отдать прежде, чем… — он не успел договорить, как вдруг раздался треск ломающихся деревьев.

Соня вздрогнула.

— Не бойся, это под тяжестью снега ветки ломаются, — попытался успокоить ее Стас.

— Уже темнеет. Стас, может, переночуем у деда Семена, а завтра с утра отправимся на вокзал?

— Да ты что, с ума сошла! — возмутился Стас. — А если мы пропустим свой шанс на спасение? Нет, нужно прямо сейчас идти на вокзал и ждать там.

Он поднял указательный палец правой руки вверх, вырисовывая в воздухе какую-то фигуру.

— Ладно, ты прав, — согласилась Соня, — тогда нам нужно ускориться и успеть до наступления темноты.

Стас взял Соню за руку и повел по своим следам сквозь сугробы.

На улице уже было совсем темно. Верхушки деревьев тонули в ночном небе, и только луна освещала дорогу своим тусклым, серым светом.

Страх охватил Соню, окутал ее своим колючим одеялом. Ей чудилось чье-то присутствие за каждым деревом. Она то и дело останавливалась и всматривалась в темноту, но никого не увидела в окружающей темноте.

До вокзала еще было далеко. Они шли молча, стараясь не упасть и не провалиться по пояс в сугроб. Сапоги у Сони, совершенно не предназначенные для подобных походов, промокли насквозь. Кажется, у них отвалилась или треснула подошва, потому стали мерзнуть сначала мизинчики на ногах, а потом заломило от холода и полностью ступни.

— Стас, я больше не могу. Я замерзла, устала… я не могу больше идти.

Она прислонилась к дереву и села прямо в сугроб, закрыв глаза и вспомнив уютную бабушкину кухню с красным чайником на плите и желтыми цветочками на обоях. Память услужливо подсказала и запах ее любимых жареных пирожков с вишневым вареньем.

Стас сел напротив нее.

— Сейчас мы чуть-чуть погреемся и пойдем дальше. По моим расчетам, еще недолго осталось.

Он снял сначала один сапог с Сониной ноги и начал энергично растирать ее озябшую ступню, а потом повторил процедуру со второй.

— О господи, у тебя же ноги мокрые…

Стас скинул с себя старые валенки, которые нашел на вокзале, снял свои носки и заботливо надел их Соне на ноги. Потом стянул с себя куртку и укутал ее ноги.

Кровь начала подступать к ступням, тем самым вызывала нестерпимую боль. На глазах у Сони выступили слезы, как она ни старалась их сдержать.

— Стас, — хлюпая носом и утирая глаза рукавом, сказала она, — мне кажется, что мы заблудились. Подозрительно долго мы идем. Еще и лес такой темный и холодный. Стас, мы здесь погибнем…

Он сел рядом и обнял девушку:

— Не говори глупостей, идти еще максимум полчаса. Ничего мы не заблудились. А то, что лес темный и холодный, это нормально для этого времени года. Летом бы нас сожрала мошкара, возможно, утонули бы в болоте, нас бы укусила змея или еще какая-нибудь напасть приключилась. Ну а зимой — мороз, ветер и короткий день. Это нор-маль-но, — последнее слово Стас выговорил с выражением и по слогам.

Соня устало положила голову Стасу на плечо, и дрема тут же охватила ее.

— Так, — пробасил Стас и нарочито бодро произнес, — не спи, а то замерзнешь. Давай собираться, мы уже близко к цели. Скоро наконец-то закончится эта дикая легенда.

Соня надела свои промокшие сапоги, едва успела их застегнуть, как из лесной глуши послышался треск веток.

— Это сугроб свалился с верхушки дерева и сломал нижнюю ветку… или лось пробирается через чащу, — попытался успокоить ее Стас и мелодично пропел: — В лесах, где царствует покой, красавец лось гуляет, гордый и большой…

Звук раздался снова, теперь ближе, а затем еще ближе. И вот уже не оставалось никаких сомнений, что рядом кто-то есть, что они здесь не одни. Кто-то пробирался сквозь сугробы и бурелом и направлялся прямиком к ним. Молодые люди замерли. Стас нервно сжимал в кармане рукоятку охотничьего ножа. Это успокаивало его, словно рукопожатие близкого друга, того самого, которому он не помог, бросив истекать кровью. Был в этом какой-то символизм.

Вдалеке мелькнули огоньки. Послышался отдаленный звериный вой и звук охотничьего горна, а потом появились тусклые тени всадников. В тот же миг небо окрасилось красными искрами, раздался грохот.

Соня стояла, прижав ладони к груди, стараясь унять биение сердца.

— Беги! — крикнул ей Стас. — Беги что есть сил по прямой! Уже недалеко, там вокзал… — он махнул рукой, указывая направление. — Закройся на все замки. Там они тебя не достанут.

Стас с еще большей силой сжал в кармане нож, будто этот кусок железа чем-то мог помочь.

Показались огромные огнедышащие чудовища. Они уничтожали все на своем пути, и не осталось ни дерева, ни кустика, которые бы они ни сожгли бы до корней своим дыханием.

Соня, очнувшись от ступора, побежала. Стас проводил ее взглядом и на прощание сказал тихим голосом:

— Беги, ты сможешь…

Послышался протяжный, леденящий душу вой, огласивший всю округу, а за ним душераздирающие вопли боли и отчаяния человека, который не хотел умирать. Соня услышала хруст костей и на мгновение обернулась. Зверь, оскалив свои гигантские зубы, победоносно смотрел на свою добычу, которая в луже крови лежала на снегу.

Соня медленно опустилась на влажное поваленное бревно. Она будто смиренно ждала своей очереди, но всадники и стая псов отступили. Еще пара секунд — и Дикая охота растворилась в дымной синеве сумерек. Все вокруг затихло.

* * *

Она шла по ночному лесу, обезумев от ужаса. Только что исполинский пес разорвал последнего из той команды, которая прибыла сюда четыре дня назад. И теперь шла охота на нее, та самая Дикая охота, о которой прошлой ночью рассказывал дед Семен.

Соня спотыкалась и падала, пугаясь звуков зимнего леса: треска веток, шума ветра, порхания птиц. Страх услышать чужие шаги заставлял ее нервно оглядываться и прислушиваться. Тот же страх породил в ее сознании чудовищ. Тени, блуждающие между деревьев, тянули к ней свои длинные корявые руки, приближаясь и снова отдаляясь, словно исполняя древний ритуальный танец. В памяти замелькали образы пассажиров той злополучной электрички: Стаса, Марго, Николая, Татьяны…

На голову сыпалась мелкая белая крупа. Мороз усиливался — или ей так только казалось. Ощущение того, что за ней наблюдают, не покидало Соню. Артритные пальцы деревьев цеплялись за одежду, не давая ей идти дальше.

Вдруг в нескольких шагах скользнула низкая тень, а следом показалась тень побольше. Это было похоже на человека с собакой.

Приступ безумного хохота овладел ею: это же просто человек с собакой… и они просто гуляют, ночью в лесу… Разум отказывался в это верить.

— Эй, кто там? — прокричала в пустоту Софья. — Я заблудилась, помогите мне… Я здесь!..

Когда никто не ответил, она побежала вперед так быстро, насколько это было возможно. Достигнув того места, где ей мерещилась тень, девушка резко остановилась. Из глубины леса раздался утробное приглушенное рычание зверя. Небо окрасилось всполохами огня.

Резкий и громкий звук полоснул тишину ночного леса. Соня открыла глаза. На нее смотрел он — Черный всадник; его окружала стая огнедышащих псов. Страха не было. Казалось, она уже переступила черту смерти, хотя тело еще жило. Соня смотрела на всадника и улыбалась. В своих мыслях она уже шагнула в вечность. Время для нее словно остановилось, и в один миг она увидела себя и ребенком, и древней старухой, словно на экране кинотеатра на быстрой перемотке пролетела вся ее жизнь, даже непрожитая. Увидела первую любовь, школу, как учитель водит пальцем по журналу, думает, кого спросить, и вдруг, как спасение, раздается звонок…

* * *

Громкий звон колокола пробудил ее.

Соня протерла глаза — и сразу же пожалела об этом: ее руки были перепачканы землей. Пришлось долго и часто моргать, чтобы избавиться от частичек пыли и песка, попавших в глаза. Пахло сыростью и гнилью. Рядом что-то двигалось и шипело.

«Змеи», — пронеслась мысль, заставив быстро подняться на ноги. Но из-за холода и долгого неудобного положения ее ноги затекли, одеревенели и совершенно не слушались.

— Шаг, шаг, еще шажок, прыг, прыг, еще прыжок… — уныло напевая себе под нос детскую песенку и охая при этом, как древняя старуха, Соня медленно двигалась, пытаясь размять окоченевшие члены.

Ноги разъезжались на жирной и скользкой земле. Кое-как балансируя, она дошла до огромного валуна и прислонилась к нему спиной. Ноги заскользили, и она плюхнулась на задницу.

Отчаявшись, Соня закрыла лицо руками и тихо заплакала. И вот теперь вдруг все то, что она пережила в последние дни, куда-то ушло, будто было смыто слезами. Впервые за эти четыре дня она почувствовала себя легко и беззаботно, как бывает только в детстве. Она закрыла глаза и поплыла по волнам сна…

Она шла по Новореченску. Городок поблескивал в утреннем солнце и только-только начал просыпаться. Автомобили медленно катили по главной улице, шурша колесами по асфальту. Небольшое старинное здание, в котором расположилась пекарня «Свежий хлебушек» и магазин цветов «Для любимых», приветливо распахнуло двери. На улицу вырвался аромат сдобы, корицы и шоколада. Соня зашла в кафе — такая воздушная и красивая. Ее темные волосы ниспадали на плечи мягко подкрученными локонами, изумрудное платье удачно подчеркивало глубину ее ярких карих глаз. Она словно вся светилась изнутри. Соня села за столик и заказала две большие сдобные булочки, посыпанные маком и корицей, и большую чашку горячего шоколада. Она наслаждалась вкусом еды, слушала приятную музыку и любовалась видом из окна. Вдруг тяжелая черная туча затянула небо, подул сильный ветер, пыль поднялась столбом, сквозь нее уже нельзя было разобрать, что происходит. Внезапно вспыхнули две свечи… но, кажется, это были вовсе не свечи — из темноты оранжевыми, как языки пламени, глазами за ней наблюдал волк. Зверь смотрел, но не кидался. Он словно о чем-то раздумывал.

Соню охватила паника. Сердце заколотилось с удвоенной силой, дыхание участилось, еще мгновение… и ее выкинуло из сна. Она открыла глаза и чувство страха вперемешку с тревогой сдавили грудь, а в теле поселилась мелкая, противная дрожь. Соня лежала на влажной земле, одним боком упершись в холодный камень. Ее голова раскалывалась на части. Истощенная и ослабевшая от усталости и голода, она собрала остатки сил и поднялась на ноги, несколько раз сильно зажмурилась и потрясла головой, отгоняя сонливость. Темнота постепенно превратилась в сумерки, глаза привыкли — теперь можно было идти уже не на ощупь.

Ранее она не обращала внимания на то, что пространство может быть таким неоднородным. Вот идешь вроде бы легко, а только чуть повернешь за угол, как на плечи словно начинает что-то давить; проходишь еще немного, и чувствуешь, что ноги как будто увязли в трясине, а тело начинает вести в сторону.

Куда идти — она не знала. Просто брела. Под ногами что-то хлюпало, шуршало и мерзко пищало. В голове роились вопросы: что с ней, куда она идет и что будет там, в конце? А самый главный вопрос, на который она хотела получить ответ: где она и как отсюда выбраться?

Тибетцы говорят, вспомнила она прошлогоднюю поездку с бабушкой в Тибет, что душа человека после смерти попадает в бардо. Это где-то между жизнью земной и этапом перерождения. И вроде бы тибетец говорил, что идти нужно на белый или синий свет. Но тут никакого света не было, не было даже намека на слабенький лучик. А может, она попала на суд Осириса, где богиня Маат опустит на одну чашу весов свое перо истины, а на другую — ее сердце. И если она вела праведную жизнь, то ее сердце окажется легче пера истины, ну а если тяжелее, то быть ей сожранной чудовищем с головой крокодила, телом гиппопотама, лапами льва и чем-то там еще. А может, она в чистилище?.. и сейчас должна определиться ее участь? Куда ей дорога — в ад или рай? А кто это будет определять? Ей же нужно покаяться в своих прегрешениях, чтобы не попасть в ад и не принять муки неслыханные, жарясь на сковородке…

Вдруг она резко остановилась. Дальше под ногами не было опоры. Соня присела на корточки и ладонями стала водить по земле. Кажется, это была лестница, она вела вниз. Значит, жариться ей на сковороде… Громко вздохнув, она села на ступеньку.

— Была не была, — проговорила она вслух и спрыгнула, угодив ногами прямо в змеиный клубок и взвизгнув от неожиданности. Черные с серебристым отливом гадюки зашипели и расползлись в разные стороны, а она спрыгнула на следующую ступеньку, так и допрыгав до конца исполинской лестницы.

Что за великаны построили такой спуск… и зачем? Она села на землю, ее тошнило от голода и усталости, а еще очень хотелось пить.

Вдруг откуда-то из темноты раздался звук, похожий на шипение, в котором она явно услышала свое имя. А может, ей это только кажется? Но нет, кто-то отчетливо звал ее. Она затаилась и перестала дышать, прислушиваясь к зову. Казалось, голос принадлежал женщине, но сквозь какофонию звуков трудно было утверждать это наверняка.

Соня поднялась на ноги и медленно побрела на зов. Идя по мокрой и скользкой поверхности, балансируя руками и мелко-мелко семеня ногами, периодически распугивая змей и еще каких-то ползучих тварей, она добралась до избушки… или землянки, или вагончика — в темноте сложно было разобрать, что это за строение. Соня подошла к дому и открыла узкую бревенчатую дверцу. Войдя внутрь, она по привычке стала шарить рукой по стене, нащупывая выключатель. И — о чудо! — выключатель нашелся. Тусклый свет лампочки замигал под потолком. Немного осмотревшись, она обнаружила табличку, покрытую непонятными письменами.

Она вглядывалась в текст, добрая часть которого была стерта временем, разобрав «прошлое сойдет». Дальше было непонятно… а вот еще: «Сквозь тебя». Она потерла табличку рукой, как будто это помогло бы прочитать текст. «Войдешь ты в две…» — «Дверь, наверное», — предположила Соня. «Не бери ничего», — разобрала она следующую фразу.

Рядом со стеной, где наспех была приколочена цера[5], показался дверной проем, через который виднелись следы царящего беспорядка. Немного повременив, Соня переступила за порог и стала оглядывать комнату — было что-то странное в этом помещении, и не только в нем. В доме все было какой-то неправильной, неевклидовой геометрии. Все было одновременно… вогнутым и выпуклым, да так, что у нее закружилась голова.

Соня на подкашивающихся ногах дошла до раковины, над которой висело старинное зеркало в тяжелой бронзовой оправе, украшенное змеями. В глазах потемнело, к горлу подступила тошнота, и желудок распрощался с остатками пищи. Придя в себя, Соня включила кран и принялась жадно пить воду. Затем смахнула с помутневшего зеркала пыль и вскрикнула от неожиданности: на нее смотрела светловолосая девушка с большими голубыми глазами. Одежда на незнакомке была точно такая же, как и на Соне. Даже пятна грязи были такого же размера и формы, как на Сониной куртке. Но это была совсем другая девушка, хотя какое-то сходство меж ними все же было.

Соня протянула руку и дотронулась до зеркала, девушка повторила это движение. Соня вяло улыбнулась, отражение сделало то же самое, Соня покачала головой — и незнакомка тоже покачала головой.

«Вы сегодня что-нибудь принимали? Да — иллюзию за правду», — вспомнился вдруг Соне анекдот. Она ухмыльнулась и осторожно опустилась на диван. Еще какое-то время она сидела в задумчивости, облокотившись на колени и наклонив тело вперед, отчего ее волосы полностью закрыли лицо. Потом решительно встала с дивана, застегнула куртку и направилась к выходу, натягивая шапку почти до глаз. Около двери она увидела старые валенки с галошами. Это вполне могло пригодиться — притормозив, Соня скинула с себя промокшие сапоги.

— Стас… — прошептала она, с грустью разглядывая его носки, еле сдерживаясь, чтобы не разрыдаться от нахлынувших воспоминаний.

Поменяв свою никудышную обувь на валенки, она шагнула за порог. Через мгновение Соня стояла перед снежной равниной.

Да, что за хрень такая! Ну не было же снега, когда она заходила в дом… и мороза тоже не было. Соня отчаянно пыталась согреться, кутаясь в пуховую шаль. Хорошо, что валенки надела, похвалила она себя — и тут же встала как вкопанная: ее куртка и шапка были надеты наизнанку, а торчавшие наружу волосы оказались светлыми. Она хотела было вернуться в избу, но, оглядевшись по сторонам, не увидела ничего — ни дома, из которого она только что вышла, ни ползучих гадов под ногами. Вокруг была лишь бескрайняя слепящая белизна… и более ничего.

Серое небо, словно покрытое коркой льда, внезапно треснуло, и сквозь разлом показались оранжевые всполохи света.

— Мороз и солнце, день чудесный! — с обреченной ухмылкой произнесла Соня. — Ты здесь замерзнешь, друг прелестный, — продолжила она рифмовать — и вдруг провалилась в темноту.

* * *

Соня открыла глаза. То, что ее окружало, не поддавалось интерпретации. Она глубоко вдохнула, пытаясь справиться с волнением и страхом, и чуть не закашлялась от витающего в воздухе запаха химикатов, старого металла и чего-то органического, что давно должно было сгнить, но почему-то еще держалось.

Соня стояла посредине то ли лаборатории, то ли какого-то производственного бокса — такие показывают в научно-фантастических фильмах. Вдоль стен тянулись стеллажи, заваленные трубками, пробирками с мутными жидкостями и прочими лабораторными предметами, вперемешку с книгами, чертежами и папками с пожелтевшими от времени записями. Некоторые пробирки были разбиты, их осколки валялись повсюду, будто следы давнего взрыва или чьей-то ярости. В углу мерцал экран старого монитора, выдавая рябь цифр и графиков, словно пытаясь что-то сообщить.

В центре помещения небрежно валялось оборудование, вернее то, что от него осталось, а рядом раскорячился стеклянный шкаф, в котором висели противочумные костюмы, оборудованные устройством для принудительной подачи чистого воздуха, респираторы и противогазы. Если верить кинематографу, то такие костюмы используют для работы с особо опасными вирусами и бактериями. Если вдруг вражеская сила применит биологическое оружие, то с таким нарядом не страшен ни марбургский вирус, ни эбола, ни оспа.

Из вентиляции дул ледяной сквозняк, создавая гудение, низкое, на грани слышимости… или это кровь стучала в висках, сливаясь с гнетущей тоской и ощущением пустоты.

Немного поразмыслив, она осторожно, стараясь ничего не задеть, приблизилась к стеллажам и начала разглядывать пробирку с фосфоресцирующей изумрудной жидкостью.

— Хм, интересно, что же это такое? — спросила она сама себя, поболтав содержимое и заглянув в пробирку снизу.

Из небольшого окна в комнату просачивался дневной свет, наполняя пространство витиеватыми тенями, напоминающими сгорбленные фигуры. Внезапно одна из теней скользнула по еле заметной, окрашенной в цвет стен двери.

Соня шагнула к двери и толкнула ее. Та бесшумно открылась, и девушка оказалась в другом помещении, сравнительно небольшом. Внутри стояли письменный стол, заваленный бумагами и газетными вырезками, и кресло. Одна из стен служила внутренним окном-порталом, через которое просматривалась лаборатория.

Соня подошла к столу и стала внимательно изучать его содержимое.

* * *

Она отложила в сторону газетные вырезки, и тут ее взгляд уперся в изображение — кристалл, обвитый змеем.

Она трясущимися руками взяла тетрадь с логотипом, открыла ее и на обратной стороне обложки прочла надпись: «Павлуша, долго не засиживайся. Мы с Софьюшкой ждем тебя к ужину. Твоя Катюша».

Павлуша и Катюша — это же ведь ее родители… Это дневник отца!

Соня почувствовала головокружение и легкий приступ тошноты. Она села в кресло, еще раз внимательно посмотрела на тетрадь, затем отложила ее в сторону, вскочила с кресла и начала быстро ходить по комнате туда-сюда, пытаясь успокоиться и привести мысли в порядок.

Когда волнение поутихло, Соня снова взяла тетрадь, раскрыла ее и погрузилась в чтение. Пожелтевшие страницы дневника были заполнены аккуратным, витиеватым почерком: «2000 год. У меня родилась дочь, Софьюшка Павловна…»

Соня лихорадочно читала записи отца. Она словно знакомилась с ним, пыталась понять его характер и судьбу, переживала все его радости и неудачи. Плакала и смеялась вместе с ним. Она будто слышала его голос, ощущала его присутствие.

«Мама, какая же ты у меня красивая и заботливая, а еще — умная и талантливая», — Соня гладила рукой страницу дневника, на которой отец рассказывал про Катерину, ее мать.

Вдруг в какое-то мгновение она провалилась в глубины своего сознания, и перед ней словно на большом экране кинотеатра развернулись события тех лет.

2002 год

— Итак, вы должны запомнить, что станция «Восток» — самая холодная и самая изолированная из всех станций, находящихся в Антарктике. Это связано, в первую очередь, с тяжелыми климатическими условиями. Она расположена на равнинной снежной поверхности ледникового плато. Самая ближайшая к «Востоку» станция — «Прогресс». Разделяет их 1350 километров. Этот район называют полюсом холода планеты. Именно здесь была зафиксирована рекордно низкая температура на планете[6], — преподаватель многозначительно поднял указательный палец вверх и продолжил, — минус восемьдесят девять целых две десятых градуса по Цельсию. — По аудитории пролетел тихий гул. Было слышно, как студенты обмениваются мнениями и сопровождают этот процесс не только охами и ахами, но словами покрепче.

— Я жила в Сибири, — встала из-за парты Наталья Васильцова, студентка второго курса гидрометеорологического университета, — и я помню самую холодную зиму. Тогда температура воздуха была минус шестьдесят три. Выходишь на улицу, а у тебя легкие морозом обжигает, дыхание спирает, ресницы моментально слипаются, — и она невольно потрогала свои длинные черные ресницы, обрамляющие большие карие глаза, — а воздух становится плотным, густым и неподвижным.

— Спасибо, Наталья, за комментарий, а я, с вашего позволения, продолжу, — преподаватель немного помолчал, словно собирался с мыслями. — Итак, в рассматриваемом районе под толщей льда находится крупнейшее подледниковое озеро Восток. Это уникальное природное явление… и уникальность его в том, что оно находится в изоляции от земной поверхности, по имеющимся данным, десятки миллионов лет. Также на сегодняшний день у нас нет доказательств того, есть ли в озере жизнь или она в таких условиях невозможна.[7] Вот именно за этими исследованиями отправляется наша экспедиция. — Павел Константинович посмотрел на наручные часы и сказал: — На этом наша лекция окончена, всем спасибо за внимание.

— Пашка! — в аудиторию ворвался слегка потрепанный декан метеорологического факультета Сергей Иванович Любимцев, моложавый мужчина, еще в студенческие годы серьезно увлекшийся спортом и к своим пятидесяти годам выглядевший превосходно. — Нас ждут в корпорации через час.

— Что за спешка? — поинтересовался Павел.

— Собрание по поводу предстоящей экспедиции. Или ты уже передумал? — в голосе декана послышался упрек.

— Нет, не передумал. Более того, со мной поедет Катерина. Будет мне ассистировать.

— У вас же ребенок маленький. Куда вы дочь денете? Тоже с собой возьмете?

— Нет, с Софьюшкой останется моя мать, — ответил Павел Константинович и направился к выходу.

Через час Павел и Сергей вошли в здание корпорации Your future.

* * *

Зал, рассчитанный на сто человек, был заполнен менее чем наполовину. На сцене стояла небольшая трибуна для выступлений, а за ней огромный экран, демонстрирующий логотип компании — кристалл, обвитый змеем.

Павел и Сергей прошли к своим местам. В зале тут же выключился общий свет, а на сцену упал луч прожектора, освещающего трибуну и стоявшего за ней спикера. Еще некоторое время в зале слышались шепот и шарканье ног, шелест упаковки какой-то еды, продолжали приходить опоздавшие.

— Друзья мои, первым делом я хочу поблагодарить всех, кто смог присоединиться к нам… — полный мужчина лет пятидесяти с уже заметными залысинами замолчал. Он достал из кармана носовой платок и промокнул лоб. — Меня зовут профессор Борис Александрович Поляков, я, так сказать, идейный руководитель этой экспедиции, — мужчина опять замолчал. В зале раздался гул. — Вы все профессионалы своего дела, поэтому вы здесь. — Казалось, он очень тщательно подбирает слова, поэтому делает длительные перерывы между фразами. — И конечно, вы знаете, что некогда Антарктида была покрыта растительностью и там бродили животные. — Он взял пульт дистанционного управления и экран ожил. Появились фотографии материка. — Больший интерес для нас представляет подледниковое озеро. Анализ ледяных кернов[8], поднятых из скважины в ледниковом покрове с глубин ниже трех с половиной тысяч метров, дал нам представление о минералогическом, газовом и микробиологическом составе озерной воды. Изо льда озера удалось выделить три вида бактерий, два из которых оказались неизвестны современной науке. Сейчас мы проводим лабораторные исследование этих видов на предмет вреда для человечества — заметно взволнованный Борис Александрович слегка раскраснелся и отпил из стакана воды, а затем продолжил: — Из-за таяния ледника происходит постоянное обогащение воды озера кислородом. В насыщенной кислородом среде происходит быстрое окисление молекул ДНК, губительное для большинства известных бактерий и микроорганизмов. По этой причине многие ученые считают воды озера Восток непригодными для существования и развития тех бактерий и микроорганизмов в состоянии анабиоза, которые встречаются в слоях льда атмосферного происхождения и попадают в озеро при таянии нижней поверхности ледника[9], — профессор опять замолчал. Потом взял пульт и переключил слайд. Теперь на экране появились какие-то формулы и расчеты.

На мгновение шум в зале прекратился. Все внимание слушателей было устремлено на слайд.

— Мы осмелились сделать предположение, что в озерных водах, несмотря на то, что туда на протяжении миллионов лет не поступал ни свет, ни тепло, ни воздух, есть жизнь — и не только простейших, но и многоклеточных организмов. Все расчеты перед вами, — профессор начал переключать слайды один за другим.

— Простите, профессор, — Павел поднялся со своего места, немного растерянно огляделся и спросил: — Если предположить, что озеро уже существовало на момент оледенения Антарктиды, то вы хотите сказать, что… — он не успел договорить.

— Да, коллега, именно это я и хочу сказать, — и Борис Александрович указал на слайд с расчетами.

Зал зааплодировал.

Борис Александрович показал, что ему нужна тишина, и продолжил:

— Коллеги, старт экспедиции назначен на тридцать первое октября текущего года. Как вы знаете, антарктическое лето наступит в ноябре и продлится всего два месяца. За это время нам предстоит проделать огромную работу: пробурить лед толщиной почти четыре километра, чтобы добраться до озерных вод и взять на исследование чистые образцы воды. Департаментом инженерных изысканий корпорации Your future разработана новейшая буровая установка, снабженная рядом технологических решений, таких как дополнительная функция растапливания льда и защита установки от внезапных бурь, которыми славится Антарктида. — Слайд сменился, на экране появилось оборудование. — Транспортные самолеты уже доставили технику и санно-гусеничные поезда на материк, а также топливо и провизию. Поскольку оборудование экспериментальное, то пятеро наших лучших инженеров поедут в составе экспедиции. — Профессор дал слушателям переварить информацию, а затем продолжил: — Также руководством корпорации выбраны лучшие из лучших специалистов, и сейчас я вам представлю. — Он взял пульт и переключил слайд. — Итак, гляциолог — Петр Алексеевич Щербаков, биологи — Астафьев Павел Константинович, Хромов Семен Игнатьевич и Астафьева Екатерина Владимировна…

Профессор поочередно представил всех участников экспедиции в составе двадцати шести человек.

* * *

Что все это значит?.. Соня резко подскочила с кресла и заметалась по комнате, нервно хрустя пальцами. Ее сердце било в набат, дыхание сперло, а к горлу подкатил ком. Так всегда бывало, когда она испытывала сильное волнение.

Дед Семен… Семен Игнатьевич Хромов, биолог… не может быть… и он был в той экспедиции…

Наконец она успокоилась, взяла дневник и продолжила читать.

* * *

— И да, забыл сказать, что экспедиция носит, как бы корректнее выразиться, не совсем легальный характер, так что попрошу сильно не распространяться о ней. Всех участников ждет щедрое денежное вознаграждение и кое-что еще… Но об этом позже, — хитро улыбнулся профессор, — а сейчас я приглашаю вас на банкет.

Из глубины рядов раздались аплодисменты и одобрительные возгласы.

* * *

«Пять часов лету перенесли нас из африканской ночи Кейптауна в вечный полярный день Антарктиды. Полностью экипированные мы вышли из военного самолета посреди ледяной пустыни. Приключение началось!» — прочитала Соня и перелистнула желто-коричневую страницу дневника.

11 февраля 2003 г.

Замотанные до ушей в ватно-марлевые повязки, в заляпанных, когда-то белых мятых халатах четверо исследователей суетливо натягивали латексные перчатки и что-то громко обсуждали. Затем один из них открыл камеру, откуда тотчас же повалил пар. Он достал стеклянную пробирку с непонятным содержимым.

— Коллеги, посмотрите-ка сюда, — мужчина, на вид лет сорока, стоял за столом и что-то внимательно рассматривал.

Еще какое-то время четверка ученых с удивлением смотрела на объект исследования.

— Подожди, подожди, так это же… — Павел был не на шутку изумлен.

— И я про тоже, — поддержала его догадки жена Катерина.

— Но этого не может быть… — почти по слогам проговорил Павел, — клетки активно делятся.

— Назревает настоящий переворот в биологической науке! — торжественно сказал Семен Хромов.

— Нужно вскрытие, — подвел итоги Павел.

Лабораторные исследования длились еще три дня. Но проведенное вскрытие не только не помогло классифицировать странный организм, но и породило множество загадок.

— Обнаруженный организм можно отнести к царству животных. Оно имеет пищеварительную систему, а также нервную и кровеносную, — резюмировал Павел.

— А ты заметил, что дыхательная система у этого существа способна обрабатывать как кислород, так и дышать под водой? — и Катерина указала на легкие и какое-то подобие жабр.

— Ты хочешь сказать, что это амфибия? — уточнил Павел.

— Я хочу сказать, что этот организм приспособлен как к наземной жизни, так и к жизни в воде, — ответила Катерина. — Кажется, корпорация была права, когда утверждала, что в озерной воде есть жизнь.

— Какая же ты у меня умная, — Павел подошел к жене и нежно обнял ее за плечи. — Вот вернемся домой, отпуск возьмем на месяц и рванем на море. Соньку плавать научу, — Павел посмотрел куда-то вдаль и чуть заметно мечтательно улыбнулся.

* * *

— Научилась я плавать, папа, научилась! — она прерывисто вздохнула, и слезы потекли по щекам. Было очень больно, оттого ее разум отключился, дав волю механическим действиям. Соня долго сидела в кресле, раскачиваясь из стороны в сторону и глядя в одну точку, а затем откинулась на спинку кресла и уснула. За несколько часов беспокойного сна она видела сцены из своего детства, туманных существ, которых никак не могла разглядеть, и прочую белиберду, не поддающуюся расшифровке разума.

Ощущение дискомфорта разбудило Соню. Во рту все пересохло, язык прилип к небу, а в горле першило. Как говорил тот тибетец из прошлогодней поездки их с бабушкой, находясь в бардо, душа может легко перемещаться куда захочет. Может она именно здесь, в бардо?..

Она зажмурилась и представила себе водопад. Затем резко распахнула глаза и уткнулась взглядом в те же стены. Не работает, резюмировала Соня и встала с кресла. Немного размяв затекшие ноги, она отправилась на поиски воды, предусмотрительно захватив с собой дневник отца.

Выйдя из комнаты, она оказалась в длинном узком коридоре, освещенном тусклым холодным светом. В воздухе витал сладковатый запах, похожий на карамель, и стоял непрекращающийся гул — так шумит ветер в вентиляционных трубах. Она быстро миновала коридор и оказалась в коротком проходе, оканчивающемся металлической дверью. Послышался шум, будто хрустнула песчинка под чьей-то ногой. Соня побежала к двери и дернула ее за ручку. Дверь поддалась, и перед Соней распахнулась широкая снежная долина. Она зажмурилась от ослепляющей белизны, но потом глаза привыкли, и Соня стала осматриваться. Суровая красота и безмолвное величие Антарктиды поражали и в то же время создавали ощущение таинственности и недоступности. Ветер поднимал снег и закручивал его в воронку. Острые снежинки неприятно кололи лицо и щекотали нос.

Соня вглядывалась в горизонт, который ей казался границей миров. Граница постепенно исчезала, ее скрывала метель, и через мгновение земля и небо слились в единое целое. «Может это акт любви?» — подумала Соня и улыбнулась. Она бездумно смотрела в туманную даль и уже собралась идти назад, как вдруг в пару метрах от себя различила две голубоватые лыжни. Чуть поодаль она рассмотрела людей в белых комбинезонах и, судя по всему, их транспортное средство. Это был санно-гусеничный поезд, на таких передвигаются в труднопроходимых местах, например, в Антарктиде. О боги, она что — в Антарктиде?!

Эта мысль ошеломила Соню, и она забыла и о жажде, и о людях, да вообще обо всем. Раз она на Южном полюсе, в самой холодной точке мира, то почему же ей совсем не холодно?.. Вопросы роились в ее голове, и ни на один из них она не могла найти ответ.

18 февраля 2003 г.

— Нужны еще образцы. Завтра с утра нужно выехать на озеро, — сказал Павел, изучая результаты последних исследований. — Мне кажется, что мы упускаем что-то очень важное.

— Тогда небольшая группа ученых останется в лаборатории для завершения опыта, а ты бери команду бурильщиков и отправляйся к озеру, — ответил Семен Игнатьевич. В этой экспедиции он был главным.

* * *

«Антарктида — это проверка на прочность. В условиях полной изоляции, трескучих морозов и завывающих ветров становиться понятно, кто есть кто. Здесь нет места лжи и предательству, здесь все взаимодействуют как единый организм, и по другому никак, ведь все зависят друг от друга. Здесь царит рассудительность и хладнокровие. Это настоящая жизнь, полная открытий, испытаний и сильных человеческих характеров. Антарктида воспитывает, она учит, и ты уже по возвращению домой не будешь прежним. Ты навсегда изменишься… — Соня перелистнула страницу. — Очень интересное наблюдение: при сильном холоде на улице появляется специфический запах. Он едва уловим. Однако им пропитана вся Антарктида. Мы его называем карамельной ванилью…»

А-а, вот чем пахло на улице! Сколько всего интересного на свете — и как многого она не знает. Соня потерла лоб и на мгновение закрыла глаза.

19 февраля 2003 г., лаборатория

Двери лаборатории открылись, и туда вошел мужчина в кипенно-белом халате. Он направился к холодильнику, открыл его, достал колбу и стал рассматривать исследовательские образцы, параллельно делая записи в лабораторном журнале.

Весь его вид словно кричал о торжественности момента. Ведь сегодня настал тот день, когда он, биолог Хромов Семен Игнатьевич, сделает открытие века. Именно он докажет существование жизни в подледниковом озере. И это уже будет не какое-то там предположение, а прямое доказательство. И вот оно перед ним!

Через пятнадцать минут к биологу присоединились коллеги.

— Ну как дела? — поинтересовалась Катерина — хрупкая, большеглазая женщина, быстрым шагом направившись к рабочему месту. — Посмотри-ка сюда, — она указала биологу на наросты, похожие на крылья, и, немного раздвинув их, продолжила: — Напоминает крылья летучей мыши. Видишь — такая же тонкая эластичная мембрана, обтягивающая кости пальцев.

Семен Игнатьевич наклонился поближе к образцу и стал пристально рассматривать.

— А еще крылья летучей мыши используются в приготовлении ведьминых отваров и зелий! — захохотал молодой микробиолог.

— Вот для тебя специально и сварим вон на том мартене, — молодой мужчина махнул рукой в направлении лабораторной печи, — глотнешь стаканчик другой — и жизнь твоя изменится, конечно же, в лучшую сторону, — сказал коллега весельчака и все разразились хохотом.

Исследование длилось несколько часов подряд. Семен Игнатьевич тщательно фиксировал в лабораторном журнале свои наблюдения и замечания коллег. Через какое-то время он устало сообщил:

— Я отлучусь на минутку, лекарство нужно принять. Судя по всему, будет сильный ветер, я это сразу чувствую, — Семен Игнатьевич потер лоб рукавом халата, взял лабораторный журнал и вышел из помещения.

Отделение исследований соседствовало с кабинетом, через окно-портал можно наблюдать за происходящим в лаборатории. Биолог стоял перед окном и смотрел на работу своих коллег. Затем выпил таблетки и прилег на диван, дожидаясь действия лекарства.

Ветер устрашающе выл в трубах. Казалось, что он поет страшную песнь мертвых. Странное и необъяснимое ощущение захлестнуло ученого. Подобные состояния возникают у человека, когда в душе с его личной силой борются его же страсти.

Ветер усиливался и уже во всю гремел по крыше полярной станции.

Ученый встал с дивана, прошелся по кабинету, затем приблизился к окну, через которое на него смотрела Катерина. В ее взгляде он прочел тревогу и осуждение за то, что отправил экспедицию к озеру. Она что-то говорила, но Семен Игнатьевич не слышал ее. То ли он полностью погрузился в свои мысли, то ли портал был шумонепроницаемым.

Внезапно ученый вздрогнул от резкого пронизывающего шума сирены. Система голосового оповещения завыла, заполняя коридоры механическим скрежетом:

— Аварийная ситуация. Герметизация секторов. Причина: неопознанная биологическая угроза.

Раздался звук блокировки дверей. Помещение лаборатории наполнилось серо-коричневой пылью неясного происхождения. Отключилась вентиляция. Ученый наблюдал, как его коллеги в панике пытаются выбраться: молодой микробиолог бил кулаком по кнопке аварийного открытия. Ничего. Катерина пыталась дозвониться до КПП, но связи не было.

Заложники лаборатории что-то кричали, просили Семена Хромова о помощи. Но ученый стоял неподвижно, как парализованный, и лишь слабая улыбка озарила его лицо, скользнув по губам. Его лоб разгладился, глаза вспыхнули огнем и даже слегка ввалившиеся щеки окрасились румянцем. С воем сирены Семен Игнатьевич словно ожил. Он принял решение.

В коридоре раздались чьи-то шаги — кто-то бежал на помощь. Ученый достал из небольшого ящика шприц, иглу и ампулу. Ловким движением он вскрыл упаковку и наполнил шприц жидкостью бледно голубого цвета. Вооружившись таким образом, Семен Игнатьевич вышел в коридор. Навстречу ему бежала женщина в белом халате.

— Антонина, им уже не помочь, вернись, пожалуйста, на свое рабочее место! — скомандовал Семен Игнатьевич, стремительно надвигаясь на врача. Но Антонина с силой оттолкнула его и побежала к отделению лабораторных исследований.

Дверь можно было открыть, введя определенную комбинацию цифр на панели управления, и Антонина собиралась это сделать. Но Семен Игнатьевич крепко схватил непослушную докторицу и ввел ей содержимое шприца. Тело врача обмякло и повисло на его руке. Он подхватил ее под руки и поволок прочь из отделения исследований в жилой корпус. Там уложил Антонину на кушетку в ее собственном кабинете.

— Полный покой и отдых почти в санаторных условиях — вот что сейчас тебя ждет. А я каждый день буду тебя навещать… — это слова вышли у него какими-то слишком зловещими.

Затем он вышел из кабинета и плотно закрыл дверь.

Со стороны лаборатории раздался звук, похожий на взрыв. Свет погас. Аварийные фонари замигали, окрашивая коридоры в кроваво-красный цвет.

— Герметизация завершена, — объявил голос. — Все выходы в отсек научных исследований заблокированы.

Навсегда.

* * *

Команда геологов на протяжении почти трех недель бурила лед, пытаясь добраться до подледного озера. Последние пробы показывали аномалии — органику там, где ее, по логике и законам природы, быть не должно. Но их исследования говорили об обратном.

— Что-то живет под нами, — Павел внимательно смотрел на датчики.

— Или жило, — кто-то из команды усмехнулся в ответ.

Неподалеку стояла буровая установка и издавала монотонный гудящий звук, который периодически разбавлялся треском льда.

Наконец цель была достигнута. Павел сжимал в руках образец — прозрачный цилиндр древнего льда, вытянутый с глубины 3 800 метров. Внутри, как в капсуле времени, застыли пузырьки воздуха, которым миллионы лет.

— Еще метров сто, — сказал он, глядя на монитор буровой установки.

Экран показывал схему: под ними последний слой льда, а дальше… озеро Восток. Скованный льдом мир, нетронутый несколько тысяч веков лет.

И вот автоматика извлекла последний необходимый образец.

— Ребята, кажется, нам пора сворачиваться. Идет буря, — раздался голос метеоролога. — У нас на все про все пару часов.

— Черт, мы еще не закончили! — послышалось в ответ.

— Сворачиваемся, сворачиваемся, — скомандовал Павел. Он поднял голову к небу и что-то выкрикнул ввысь. Увиденная им картина вызывала ощущение нереальности происходящего: залитое розовым светом небо и облака снежной пыли, закрученные ветром, переливались всеми цветами радуги. Но при всей красоте и таинственности увиденного Павел чувствовал, что приближается что-то страшное и неизбежное.

Буря началась внезапно. Небо потемнело за минуты. Ветер не просто дул — он выл, как раненый зверь, разрывая тишину на клочья. Температура стремительно падала. Снег валил не только сверху, он поднимался с земли, превращая воздух в белую кашу. Видимость упала до нуля. Даже мощные фонари ученых пробивали лишь жалкий метр ослепительной белизны, за которой сразу наступала абсолютная тьма.

Восемь человек в экзотермических скафандрах двинулись цепью через ледяную взвесь в сторону антарктического поезда. Кристаллы льда, летящие с огромной скоростью, царапали защитное обмундирование, словно пытаясь пробраться сквозь него. Внезапный порыв ветра сбил их с ног, когда до транспорта оставалось еще порядка двухсот метров. Буря уже свирепствовала вовсю: палатка, несмотря на снежное укрепление, была похожа на кучу мусора, раскиданного по снежной долине, ее стальные балки скрутило как фольгу, от буровой установки остались лишь обломки. Ветер буквально срывал с ученых одежду, пронзая невыносимым холодом. Казалось, что холод проникал внутрь, замораживая поочередно кровь, сердце, легкие, а потом и мысли. Павел понял, что забывает простые вещи: как называется прибор в его руке (фонарь), как зовут коллег. Память кристаллизовалась и осыпалась, как иней с ветвей деревьев.

Его слабое дыхание висело в воздухе не исчезающими облачками, а застывшими скульптурами — маленькими ледяными копиями его последних слов. Павел протянул руку к зависшему перед ним кристаллизованному «прости, я не вернусь к ужину» — и оно рассыпалось со звуком разбитого стекла.

* * *

Семен Игнатьевич, вернувшись в отсек лабораторных исследований, отключил сирену. Шанса на спасение у коллег ученого не было. Затем он прошел в кабинет, из окна которого он совсем недавно наблюдал за работой в лаборатории, убедился, что все получилось так, как он задумал, достал лабораторный журнал и еще какие-то бумаги из верхнего ящика письменного стола и удалился.

Несколько раз он попытался связаться с членами экспедиции, которую утром сегодняшнего дня направил к озеру за пробами. На связь никто не вышел. Было понятно, что все восемь исследователей погибли.

Вечером этого же дня ученый-биолог доложил руководству корпорации о случившемся и попросил для себя и обслуживающего персонала срочную эвакуацию.

Ураган, не утихая, свирепствовал еще несколько дней. Через три недели прилетел военный самолет, на котором прибыла новая команда исследователей, а Семен Игнатьевич, Антонина и несколько членов обслуживающего персонала вернулись обратно в Санкт-Петербург.

На научном совете корпорации Your future ученый-биолог Хромов Семен Игнатьевич сделал доклад, на котором представил доказательства того, что в подледном озере Восток есть жизнь, за что был принят в состав ученого совета и повышен в должности, с соответствующими материальными благами.

Все то, о чем мечтал Семен Игнатьевич, сбылось. Теперь у него было все: уважение, деньги и власть.

* * *

Соня очнулась от удушья. Она лежала, уткнувшись лицом в снег, и буквально тонула в нем. Тут же сработал инстинкт самосохранения, и она резко перевернулась на спину, вдохнула холодный воздух и закашлялась. Затем приподнялась на локтях, насколько это было возможно сделать в сугробе. Рядом лежал дневник ее отца. Она встала, еще раз откашлялась, вытерла лицо шарфом, потянулась, словно пробудившись ото сна, разминая затекшие руки и ноги. Затем взяла дневник и спрятала под свитер, прижав его к животу. Наглухо застегнула куртку, поплотнее намотала шарф, поправила шапку. Увидела светлые волосы, выбившиеся из-под головного убора, что-то буркнула себе под нос и огляделась по сторонам: бескрайнее пространство, где белый сливался с белым, а горизонт растворялся в мареве морозного тумана. Ни лаборатории, ни станции, ни следов, ни звуков — только ее собственное прерывистое дыхание.

Она шла, не зная куда, просто вперед, потому что стоять — значило замерзнуть. Всю дорогу она размышляла, как оказалась здесь посреди белого царства. Снег, ветер и тишина давили как ватный кокон.

Вдруг на горизонте показалась избушка. Она возникла внезапно, будто всегда тут стояла, просто девушка не замечала ее раньше. Низкая, покосившаяся, с облупившимися ставнями и заиндевелой трубой. Крыша проваливалась под тяжестью снежных шапок, но из трубы все равно вился дымок. В сказках, которые ей читали в детстве, избушки, да еще внезапно появившиеся на пустынных дорогах, редко сулили что-то хорошее. Но холод был сильнее страха. Соня сделала шаг, потом еще один. Проваливаясь в сугробы по колено, она с трудом преодолела расстояние, отделяющее ее от избы. Наконец она добралась до двери — старой, потрескавшейся, с железной скобой вместо ручки.

— Ох уж эти избушки на курьих ножках, — сказала Соня вслух и толкнула дверь. Раздался скрип, стук дерева о косяк — и перед ней открылось небольшое помещение с печкой, столом и узкой лавкой. В углу — свернутый в клубок пестрый половик, на столе — глиняная кружка. И… тепло.

— Кто-нибудь здесь есть? — голос сорвался в шепот. Ответом была тишина.

Она вошла, захлопнула дверь и замерла, прислушиваясь: ни звука, только потрескивание дров в печи. И тут внезапное осознание того, что она уже здесь была, заставило Соню дернуться как от удара током. Ей все здесь было знакомым, но в то же время все казалось каким-то другим. Дежавю? Нет! Она точно здесь была.

Голова закружилась. Соня глубоко задышала, пытаясь справиться с приступом тошноты. На полусогнутых и непослушных ногах девушка дошла до дивана и рухнула на него. Через мгновение показалось, что кто-то невидимый сел ей на грудь, впиваясь острыми когтями в ребра. Было невыносимо больно. Стены избы вдруг зашевелились, задышали. Бревна скрипели, как кости, а из щелей между ними сочился сизый дым и вонь, которую она уже однажды ощущала.

Соня закрыла глаза и стала медленно погружаться в бездну. Сначала бездна была чуть более темным оттенком серого с легкой размытостью контуров, будто мир слегка стерли ластиком. Но потом тени становились гуще, они не просто лежали там, где их оставил свет, — они тянулись к Соне, липкие, как смола. Звуки пропали, воздух стал густым, тягучим — его невозможно было вдохнуть. Сознание Сони затуманивалось, будто кто-то медленно выключал свет в ее голове. Пальцы рук и ног перестали слушаться. Постепенно чувствительность пропала во всем теле, и наступил нестерпимый холод. Мышцы вздрогнули в резком конвульсивном рывке, тело изогнулось. В следующее мгновение — тишина: легкие онемели, и последний вздох застрял где-то между жизнью и пустотой. Последнее, что ей удалось запомнить, это тьма, расползающаяся прямо над ней, и пульсирующая мысль в голове о том, что это конец. Но нет, предстоящая смерть ее не напугала. Вместо этого она отчужденно подумала, что надо бы пересадить цветок и не забыть купить теплые колготки. Все-таки зима на дворе.

Где-то в глубине сознания зашевелилась мысль: нужно собрать все силы и во что бы то ни стало выплыть. Соня быстро и часто заработала ногами, поднимаясь все выше и выше. Вскоре показался свет, и она устремилась к нему. Но это был не спасительный свет, это был огонь. Он не дарил тепла, он пожирал все вокруг, оставляя после себя горы пепла. А потом Соня увидела их — огромных не то псов, не то волков. Звери появились внезапно, окружив ее полукольцом. Их черная слипшаяся шерсть, сливающаяся с тьмой, топорщилась в разные стороны, а глаза полыхали ненавистью.

Чудовища медленно подходили, девушка в ужасе пятилась назад. Один из псов, оскалившись и звонко клацнув зубами, бросился на нее. Соня упала и зажмурилась как раз в тот момент, когда волчья пасть оказалась возле ее шеи. Еще немного, и острые челюсти сомкнутся вокруг ее горла. Отчаянно задергавшись, Соня снова оказалась в воде. Здесь не было ни огня, ни чудовищ, но и дышать было не чем. Вот дерьмо, подумала она и медленно пошла ко дну.

Вдруг резко кто-то схватил ее за руку и с силой потянул наверх. Еще мгновение, и она оказалась на ровной поверхности. Соня слышала собственное шумное дыхание, как колотится сердце, но ничего не видела. Ослепла? Потеря зрения случается на фоне пережитого стресса. Она зажмурила глаза, затем резко открыла. Стали проявляться слабые очертания. Она здесь, в избушке, на том же самом диване. Все тело болело. Не просто ныло — оно выло, каждой клеткой, каждым сухожилием, будто кто-то изнутри методично переламывал кости тупыми щипцами. Боль растекалась горячей струей: от шеи — в плечи, от поясницы — в ноги.

Соня выругалась, с трудом повернулась на бок и села, откинув волосы с лица. К своему удивлению, она отметила, что цвет волос изменился — стал, как и прежде, темным.

Вдруг раздался громкий звук, и Соня сжалась от ужаса. Ее тело помнило что-то такое, что еще не распознал мозг, а еще этот запах… точнее, ужасная вонь.

Избушка затряслась, сверху посыпались обломки, и Соня с трудом стала уворачиваться от падающих предметов. Что-то больно ударило ее по плечу. Пол под ногами зашатался и треснул. Трещина расползалась так быстро, что девушка не успевала искать опору под ногами. Наконец Соня добралась до входной двери и принялась судорожно дергать за ручку в надежде на то, что дверь откроется, но тщетно. Вдруг она заметила торчащий в дверной скважине ключ, несколько раз повернула его в замке, и дверь с грохотом распахнулась. От увиденного за ней каждый волосок встал дыбом, а по телу будто прошел электрический разряд.

За дверью оказался узкий длинный коридор, стены которого были покрыты обоями с узором из крыльев мотыльков — точь-в-точь как в ее детских кошмарах. Она впала в оцепенение, грудь сковало тисками, а в голове сделалось пусто. Вдруг раздался грохот — это рухнула избушка. Назад дороги не было, и Соня, собрав все свои силы, глубоко вдохнула и побежала вперед по коридору.

31 октября 2003 г.

Конец октября висел над городом сырым, тяжелым покрывалом. Небо, низкое и серое, словно придавливало крыши домов, изредка прорываясь бледными лучами умирающего солнца. Воздух был насыщен запахами прелой листвы и той особой осенней свежестью, что предвещает скорый приход зимы. Улицы города уже погрузились в ранние сумерки, фонари зажигались один за другим, отбрасывая на мокрый асфальт дрожащие желтые круги.

Семен Игнатьевич вышел из офиса, плотнее застегнув пальто. Холодный ветер тут же пробился сквозь шерстяную ткань, заставив его ссутулиться, но внутри горел жар — жар невероятного, головокружительного счастья. Сегодня его назначили директором департамента научных исследований в области микробиологии, а также предложили место в составе совета директоров корпорации Your future. Слова председателя правления все еще звенели в ушах: «Семен Игнатьевич, мы выбрали именно вас. Вы заслужили это». Рукопожатие, крепкое, уверенное. Взгляды коллег — одни искренне радовались, другие прятали зависть за натянутыми улыбками.

Семен шел по тротуару, ускоряя шаг — то ли от холода, то ли от нетерпения поскорее встретиться с приятелями и все им рассказать. Желтые и багровые листья, мокрые от недавнего дождя, прилипали к асфальту, хрустели под ногами, издавая звук, похожий на чей-то шепот, а дыхание превращалось в маленькие облачка пара.

«Директор департамента…» — мысленно повторял он, и каждый раз от этих слов по спине пробегали мурашки. Столько трудов ему это стоило. Значит, все было не зря, он получил свою награду.

На перекрестке он остановился, переводя дыхание. Пошарив рукой в кармане, нащупал маленькую емкость. Нужно обязательно посетить давнюю приятельницу. Нельзя чтобы эта история выплыла на поверхность. Эх, Антонина, Антонина, что ж ты такая несговорчивая? Ведь все могло быть по-другому…

Подъехало такси. Семен Игнатьевич сел в теплый салон автомобиля, тут же почувствовав, как оттаивают замерзшие пальцы. В окне отражалось его лицо — усталое, но счастливое, с непривычно блестевшими глазами.

Бар «Старый друг» встретил его теплым светом и гулом голосов. Семен толкнул тяжелую дверь, и его сразу окутал аромат жареного мяса, чеснока и чего-то пряного. Интерьер напоминал охотничий домик — темные деревянные балки под потолком, чучела животных на стенах, длинная барная стойка, заставленная бокалами и бутылками с экзотическими этикетками.

— Наконец-то, директор! — кто-то выкрикнул из толпы, поднимая пенистую кружку темного эля.

— За тебя! — друзья звонко чокнулись бокалами.

Семен чувствовал, как тепло алкоголя разливается по телу, смешиваясь с радостью, тревогой и какой-то неприязнью… к себе.

* * *

Когда они вышли из бара, было уже за полночь. Успевший начаться дождь уже прекратился, но воздух был холодным и влажным. Приятели разошлись по такси, а Семен решил пройтись пешком — ему еще нужно было посетить Антонину. О ней он ни на минуту не забывал.

Он шел медленно, наслаждаясь ароматами осени, думал о своей жизни… как вдруг услышал далекий вой. Не собачий, не волчий, но от этого звука кровь застыла в жилах. Потом раздался топот.

Семен обернулся. Из тумана вырвались они — псы Дикой охоты. Чудовищные, размером с теленка, с шерстью чернее ночи, будто вобравшей в себя всю тьму мира. Их глаза пылали, как угли, оставляя в воздухе кровавые шлейфы. Их оскаленные пасти обнажали ряды желтых клыков, между которыми стекала слюна — густая, как деготь, воняющая медью и разложением. А за ними шел всадник — высокий, закутанный в черный плащ. Его конь, с горящими ноздрями, из которых вырывался пар, был неестественно огромен. Копыта оставляли на асфальте трещины, из которых сочился дым. Но самое страшное — лицо всадника: его не было, вместо него зияла пустота, лишь два огненных глаза горели в глубине капюшона.

— Беги, — прошептал внутренний голос. И Семен рванул вперед.

Погоня была сущим кошмаром. Семен нырнул в переулок, спотыкаясь и переворачивая мусорные баки, чувствуя, как горячее дыхание псов обжигает ему спину. Один из них рыкнул так близко, что Семен вскрикнул и обернулся, дернувшись от сильной боли. Он прикрыл лицо руками и, несмотря на нестерпимую боль, продолжил бежать — инстинкт самосохранения был сильнее.

Церковь! Надо добежать до церкви, там спасение! Старый храм Святого Михаила стоял в конце улицы, и Семен кинулся к нему. Он уже ничего не видел. Казалось, что его лицо, расплавленное огнем, стекает вниз. Он слышал, как крыльцо храма, изъеденное сыростью, скрипело под его ногами. Дубовые двери с коваными петлями, почерневшими от времени, стояли приоткрытыми, словно храм вздохнул перед долгой зимней спячкой. Внутри пахло старым деревом, воском угасших свечей и чем-то еще — горьковатым, как осенняя листва, смешанная с дождем.

Всадник появился прямо перед ним. Конь вздыбился, псы окружили, смыкая кольцо.

— От меня еще никто не уходил, — голос всадника был как скрежет камня над могильной плитой. — Ты должен.

— Я… я ничего не должен! — в ужасе кричал Семен, отступая.

Огонь в глазах всадника вспыхнул ярче.

— А ты подумай. Я тебе дам на это время.

Семен задыхался. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку и вырвется наружу.

— Что… что ты хочешь?

Всадник медленно поднял руку — костлявую, обтянутую кожей, похожей на старый пергамент.

— Сегодня — не твой день. Но помни, он настанет. — Псы завыли в унисон. — Беги. Живи. Увидимся через десять лет. И если в следующий раз услышишь наш вой, — всадник развернул коня, — беги быстрее, если не вернешь долг.

Когда Семен очнулся, он лежал на холодной земле у ворот местного кладбища. Дождь лил как из ведра. А вдали, в тумане, еще долго слышался топот копыт и волчий вой.

Две недели назад. Антонина

Хромов натянул резиновые перчатки, щелкая пальцами. Его глаза, холодные и безразличные, скользнули по Антонине, лежавшей на кровати.

— Не волнуйся, Тоня. После третьего укола ты не вспомнишь даже свое имя.

Шприц блеснул под светом лампы. Жидкость внутри была мутной, с легким желтоватым оттенком.

* * *

Соня открыла глаза. Она не сразу поняла, рассвет это или закат. Небо было странного цвета: не розовым, не синим, а каким-то выцветшим, будто кто-то взял и стер половину красок. Вот бы сейчас ей компас, ну или хотя бы часы со стрелочным циферблатом. Но ни того ни другого у нее не было. Батарея телефона села, что лишало ее возможности воспользоваться электронным компасом, ну а часов со стрелками она никогда не носила, а зря. Теперь уж точно купит такие. Как там географ рассказывал? Если в полдень положить часы горизонтально так, чтобы продолжение часовой стрелки было прямо под Солнцем, то это будет направление на юг. В остальное время до полудня или после полудня, чтобы найти юг, надо промежуток на циферблате между концом часовой стрелки и одним часом разделить пополам. Направление от центра циферблата через полученную середину и укажет на юг[10]. Вот если бы знать, в какой части Солнце, то можно было бы определить, что сейчас, рассвет или закат.

Соня прислонилась головой к дереву и провалилась в дремоту.

Холодный воздух обжег легкие, когда девушка открыла глаза. Над ней раскинулись голые ветви древнего дуба, черные на фоне ослепительно белого снега. Странно, но в этом зимнем безмолвии звонко пели птицы — их трели разносились по лесу, словно нарушая все законы природы.

Вдруг Соня почувствовала в ладони холод металла. Ключ — тот самый, которым она открыла дверь в избушке. Она небрежно сунула его в карман — вдруг пригодится. Приподнявшись на ладонях, уперевшись ими в землю, девушка огляделась. Да, это же тот самый дуб… Здесь они с дедом Семеном проводили обряд. И тут она заметила, что среди сугробов под тонкой коркой льда все так же бежал ручеек — тот самый, что привел их сюда. Его вода, темная и загадочная, продолжала свой путь, несмотря на мороз.

Внезапно чья-то рука легла на ее плечо. Соня резко обернулась. Перед ней стоял дед Семен. Она растерялась от нахлынувших чувств: с одной стороны, это означало, что она вернулась, и весь тот кошмар закончился, но с другой стороны…

Девушка невольно дотронулась до живота — дневник ее отца был на месте.

— Вставай, нам нужно поспешить, — без лишних церемоний сказал дед Семен. — Скоро отходит электричка, я тебя провожу до нее, здесь есть короткий путь. — Соня с недоверием посмотрела на старика. — Ну что ты медлишь, давай пошли уже, а то опоздаешь. По дороге я тебе все расскажу.

И дед Семен действительно все рассказал, после протянув ей толстый конверт:

— Вот тут все, что я должен. Откроешь, когда вернешься домой. — Семен замешкался, а потом продолжил: — Передай Антонине, что мне очень жаль…

* * *

Вокзал стоял, затянутый плотной пеленой тумана. Как и прежде, он был пуст — ни единого звука и никакого движения, только мертвецкая тишина, обволакивающая все вокруг.

Вдруг посреди этой тишины раздался скрежет колес по рельсам, и Соня увидела приближающийся поезд. Она мигом влетела на перрон, на путях ее уже ждала электричка.

Соня обернулась. Дед Семен стоял на месте, руки глубоко засунуты в карманы. Его лицо выражало боль и тоску, а еще он прощался… может, с ней, а может, и с собственной жизнью.

Соня шагнула в вагон и стены вздрогнули. Поезд с грохотом тронулся вперед. За окном проносились леса, заснеженные поля, снова леса. Пейзажи накладывались друг на друга, как пленка в старом проекторе. Соня прильнула к мутному стеклу и на мгновение прикрыла глаза.

Из сна ее выдернули звуки горна, дикого хохота и волчьего воя. По небу неслась кавалькада всадников в сопровождении пламенноглазых псов, а во главе на вороном коне летел Черный охотник. Они мчались вровень с поездом, но казалось, что время для них течет иначе: их движения были плавными, почти замедленными, а гривы коней развевались как дым.

Среди теней, среди этих нечеловеческих лиц промелькнули знакомые силуэты: Стас — не тот хохмач и весельчак, а холодный, как сама ночь; Николай — лицо его было бледным и потрескавшимся, как краска на тех иконах, которые он писал; Маргарита, Татьяна и… дед Семен.

Эпилог

Год спустя, 31 октября

Городской шум доносился с улицы — гудки машин, смех, чьи-то торопливые шаги. Соня стояла у окна своей новой квартиры, прислонив лоб к прохладному стеклу. В руках она сжимала потрепанный дневник отца. Его страницы пахли пылью и прошлым.

Она уволилась с работы. Деньги деда Семена позволили ей не думать о хлебе насущном. Теперь она писала. Сначала для себя — робко, неуверенно. Потом для других. Соня глубоко вздохнула и кончиком пальца смахнула со щеки слезинку. Ей было пора идти.

Она надела теплое пальто, взяла сумку с ежедневником. Пошарив в ключнице в поисках ключа от квартиры, она вдруг наткнулась на маленький, не больше мизинца, изящный ключик. Казалось, что он был скован не для дверей, а для потайных ларцов или дневников с заветными тайнами. Она невольно вздрогнула, но все же взяла ключик, положила его в карман пальто и вышла из квартиры.

Прогулявшись по шумным улицам, она подошла к мосту. Он всегда манил ее — старый, каменный, с ржавыми перилами. Она ненадолго остановилась посредине моста, глядя в темные воды.

Стас, Николай, Татьяна, Рита. Родители. Все они были там — в тумане, среди теней. И конечно, в ее памяти.

На улице было холодно. Осень дышала ледяной сыростью. Поежившись, Соня сунула руки в карман — и тут же наткнулась на ключ, достав его. Он дрогнул, будто живой, и от него побежали тонкие трещины света, обжигая пальцы.

— Что?.. — она раскрыла ладонь, пораженная.

— Солнышко, мы опаздываем, — теплые руки обняли ее сзади. Голос мужа был спокойным и родным.

Соня быстро сжала кулак.

— Да, — прошептала она. — Идем.

Они пошли вдоль набережной, к книжному магазину, где ее уже ждали читатели. Но в руке ключ по-прежнему тихо пульсировал. Как сердце.

Как дверь, которая еще не закрыта до конца.

От автора

Зима. Уже стемнело. За окном стоит мороз трескучий, а мы все обсуждаем сценарий к буктрейлеру. Кажется, что конца и края не видно нашим дискуссиям. Кстати, я обратила внимание на то, что, кинематографисты очень подробно обдумывают сюжеты, вникают в мельчайшие подробности, смотрят на происходящее как с точки зрения истории, так и философии и просто житейского опыта. Вдруг Алексей (так зовут режиссера) говорит мне:

— Действие в книге происходит на славянских землях, а не на кельтских, не где-нибудь в Ирландии. Наверное, логичнее было бы завязаться на славянском мифе, а ты почему-то берешь в основу кельтский и разворачиваешь действие на территории России, в богом забытом городке.

Честно говоря, я удивилась этому замечанию. Ведь напрямую в произведении ничего не сказано о кельтской традиции, дикой охоте, лишь вскользь упоминается кельтский праздник Самайн. Но я начала объяснять, на чем основываются мои соображения:

— Кельты и славяне — это братья-близнецы, у которых, как водится, один «хороший», а второй — «плохой». — Алексей молчал, видимо, обдумывая услышанное. А я продолжила развивать свою мысль: — Сейчас в сети можно найти кучу теорий и исследований на предмет происхождения славян от кельтов. Также не исключается вероятность, что славянские народы европейской своей частью входили в конгломерат кельтской цивилизации, которая, как известно, не была этнически единой. Разумеется, при таком раскладе кельты оказали огромное влияние на космогонию и религиозные представления славян, на их обычаи и традиции. Но не только кельты оказывали влияние на славян, случалось и наоборот… Например, в таком сакральном действии, как захоронение покойников, кельты в процессе ассимиляции и метисации сменили обряд трупоположения, свойственный им, на славянский. Важно отметить, что и кельты, и славяне больше всего почитали природные явления. В этом была их схожесть. Они поклонялись рекам и озерам, деревьям и камням. Кельты и славяне совершали свои обряды и жертвоприношения в священных рощах. «Предание о Дикой охоте» же — это художественная книга, написанная в жанре фэнтези. А это значит, что тут есть место и для вымысла автора, и для некоего переосмысления истин. При написании книги я ориентировалась не на исторические справки или исследования ученых в этом направлении, а, скажем так, на магический аспект. И в этой теме связь кельтов и славян очевидна. Существует магическая система двенадцати первооснов: Любовь, Ненависть, Добро, Зло, Жизнь, Смерть, Порядок, Хаос, Свобода, Традиция, Свет и Тьма. Каждый пантеон богов как-то соотносится с этими первоосновами. Например, боги славянского пантеона прокачивают первооснову Любовь, а боги кельтского — первооснову Ненависть. И если уж раскачивать и шатать эти две первоосновы, то только одновременно, иначе будет катастрофа. Именно исходя их этих соображений, я и не побоялась быть уличенной в незнании традиций, взяв в основу легенду о Дикой охоте и развернув действие на славянских землях, да еще и в Самайн.

В завершении этого вопроса я хотела бы отметить, что подобное предание о Черном охотнике встречается во многих традициях. Мигрируя и распространяясь по свету, эта легенда трансформируется и адаптируется под условия местности и культуры.

Еще одна тема была поднята в тот вечер:

— Дикая охота — это как некий завершающий экзамен. По логике, она должна случиться в конце года, например, на Йоль, то есть события должны происходить двадцать первого декабря, раз уж мы говорим про кельтский миф. А ты разворачиваешь действие в начале ноября.

— Действительно, Дикая охота — это экзамен, который нужно сдать. Нужно ответить за содеянное и отдать долги мертвым. Но Дикую охоту можно наблюдать в любое время. Например, мифы Уэльса рассказывают о том, что Дикая охота приходит в мае, в Вальпургиеву ночь. Как правило, именно в пограничные периоды Дикая охота наиболее проявлена. Один из таких периодов — Самайн.

Считается, что в ночь на первое ноября, как и в любую ночь на Коло года, граница между мирами становится настолько тонка, что мы взаимопроникаем друг в друга: наш мир в другие миры, и наоборот. В этот период мы сближаемся с миром мертвых, миром давно ушедших пращуров, миром богов и прочих существ. Получив в Самайн доступ в нашу человечью реальность, Дикая охота хозяйничает здесь вплоть до Йоля.

Думаю, что спорить со мной вы не станете, когда я скажу, что у предательства, обмана и прочих деяний нет определенной географии и привязке ко времени. По легенде, Дикая охота карает предателей и отступников, лжецов и тех, кто слаб духом. Легенда рассказывает нам историю, как бы вынося происходящие события за пределы личности. А что если я скажу, что беспощадный Черный всадник — это вы сами?.. Тогда что есть ваша дичь, ваш трофей? Это вопрос читателю на подумать.