Праздные мысли о вечном и беспечном

Сон и Купидон

Сон, как известно, божество на редкость капризное. Примерно, как Купидон. Эти два засранца явно работают по одной схеме: оба накрывают тебя в самый катастрофически неподходящий момент.

Поскольку Купидон косоглаз и хронически мажет, чаще всего в лицо тебе прилетает не стрела страсти, а густой сизый дым, который Сон выпускает из своей трубки. У Сна эта трубка знатная, в духе Тараса Бульбы: забита отборным туманом и колыбельными. Стоит ему пыхнуть в твою сторону — и всё. Веки превращаются в чугунные заслонки, уши объявляют забастовку, а внешний мир превращается в плохо прогруженную видеоигру. Ты медленно идешь ко дну, погружаясь в теплый океан, где нет ни дедлайнов, ни невыключенного утюга.

Купидон — тоже та еще зараза. С баллистикой у парня беда. Я не знаю, в чем причина: то ли руки у него растут из того же места, что и крылья, то ли он настолько ослеплен чужой любовью, что не видит дальше собственного пухлого носа. Но если его стрела, вопреки законам физики и здравого смысла, таки попадает тебе в сердечко, начинается такой аттракцион, что сон покажется легким недомоганием. Эффект примерно как от марихуаны, только легально и похмелье гораздо больнее.

Я представляю себе эту картину: сидят они на краю Луны, свесив пятки в пустоту. Сон, пускающий кольца дыма, и Купидон с колчаном наперевес. Ведут свои бесконечные мужские разговоры, периодически лениво постреливая и поплевывая в сторону Земли.

Впрочем, если они действительно на Луне, это многое объясняет. Вы попробуйте попасть с расстояния в 384 тысячи километров в конкретного бухгалтера Геннадия, который как раз решил, что «любовь — это не для него». Это же какая поправка на ветер должна быть! Какой расчет траектории! А Купидон стреляет на глаз, порой вообще не глядя, потому что Сон опять рассказал неприличный анекдот.

Мда… Всё-таки мы, люди, — существа неблагодарные. Потому что начинаем ценить эти дары, только когда их теряем. Когда лежишь в три часа ночи, уставившись в потолок, и умоляешь Сон: «Ну, хоть одну затяжку, старик, ну пожалуйста!» Или когда сердце превращается в холодный кусок гранита, и ты готов сам выточить стрелу, лишь бы этот крылатый почесался в твою сторону.

Но боги, к нашему счастью, терпеливее нас.

Купидон, щурясь от дыма соседской трубки, снова достает стрелу. Он видит, как внизу люди суетятся, строят стены, обижаются и прячутся в свои крохотные коконы одиночества. Он вздыхает, поправляет колчан и выбирает цель.

— Снова мимо пульнёшь? — усмехается Сон, выбивая трубку о лунный кратер.

— Обязательно, — отвечает Купидон, натягивая тетиву. — Но ты же знаешь: я стреляю не для того, чтобы попасть в цель. Я стреляю для того, чтобы они не забывали смотреть вверх.

И очередная стрела, сверкнув золотой искрой, улетает в темноту. Чтобы кто-то, совершенно не вовремя, вдруг почувствовал странное тепло в груди. А потом, через пару часов, Сон, из солидарности, выпустит в него свое облако тумана. И человек уснет — впервые за долгое время — с глупой улыбкой на губах.

Потому что, какими бы косорукими ни были эти двое, пока они сидят там, на Луне, у нас всё еще есть шанс либо выспаться, либо влюбиться. А если повезет — то и всё сразу.

Ты чертовски прекрасна

Каждый день я играю в эдакого шпиона под прикрытием. Пока ты сидишь за столом, беспечно закинув ногу на ногу и утопая в калейдоскопе разговоров с подругой, я прожигаю твое лицо взглядом. Я не просто смотрю — я впитываю. Вслушиваюсь в твой голос — уверенный, звучный, немного хриплый, — и ловлю каждый твой жест.

Вроде бы ты не делаешь ничего сверхъестественного. Ты говоришь самые обычные вещи, но сколько в этом пугающего очарования! Вот ты лихо откинула назад свои волосы — резким, почти мальчишеским жестом. Вот ты бросила какую-то пошлую шутку в ответ на реплику подруги, и твои глаза вспыхнули лукавым огнем. Ты встала и пошла к своей парте, так как звонок уже был. Проходя мимо, ты перекинулась парой дежурных фраз с моей соседкой. Ты прошла так близко, что я почувствовал движение воздуха, но ты даже не взглянула на меня. Я остался для тебя частью пейзажа, деталью интерьера.

Я должен был бы расстроиться. Должен был бы почувствовать горечь от этого равнодушия, но вместо этого я замер. Я сижу с какой-то глупой, завороженной улыбкой, все еще слыша эхо твоего голоса. Сколько же в нем жизни… Как и во всем твоем существе. Хотя, мне кажется, ты и сама не до конца осознаешь, какая ты на самом деле. В тебе есть та подлинность, которая встречается в старых романах, но почти исчезла из нашего пластикового мира.

Я вряд ли когда-нибудь скажу тебе об этом. Даже так: я никогда не смогу тебе этого сказать. Не хватит смелости, не найдется подходящего момента, да и ты вряд ли поймешь меня, сочтя это за странную патетику или неудачный подкат.

Справедливости ради стоит признать: если бы это писал Толстой, Тургенев или Достоевский, ты бы поняла всё. Каждое слово, каждую точку, каждый вздох между строк. Великие классики умели подбирать ключи к человеческим сердцам, превращая обыденное созерцание в высокую трагедию или божественную комедию. Но я — не они. Мой язык груб и неповоротлив, он застревает в горле, стоит мне попытаться облечь свои чувства в звуки. Да, такой парадокс: со мной ты общаешься чаще, ты знаешь меня в лицо, мы дышим одним и тем же пыльным воздухом кабинета… Но Толстого, давно почившего о бозе, ты бы поняла и приняла, а меня — нет.

В этом кроется какая-то печальная истина: мы разучились видеть поэзию в тех, кто стоит рядом. Мы верим печатному слову гения, но боимся искренности живого человека, сидящего на соседнем ряду.

Мои мысли кажутся мне праздными, ничтожными в сравнении с той бурей, что бушует внутри. Я часто думаю о том, что слова — это лишь бледные тени чувств. Называя вещь, мы словно убиваем её магию. Поэтому я не стремлюсь даже давать название этому странному чувству, что дает о себе знать в моменты, когда ты рядом. Назови я это чувство «любовью» или «восхищением» — и оно станет плоским, как словарное определение. А пока я молчу, пока я просто смотрю на тебя украдкой, это чувство остается безграничным и живым.

Будучи тем самым единственным свидетелем твоей настоящей красоты, о которой ты сама не подозреваешь, я понял одну вещь: красота по-настоящему оживает лишь в глазах того, кто на нее смотрит. И пока я продолжаю свою игру в шпиона, ты остаешься для меня самым прекрасным и неразгаданным текстом, который я когда-либо читал. Текстом, который никогда и никем не будет переведен на обычный человеческий язык.

Плед старого тролля

До определённого момента я был классическим продуктом городской среды. Жил не то, чтобы в эпицентре событий, но в том приятном радиусе, где до цивилизации с её кофейнями и шумом шин можно было дойти за пятнадцать минут ленивым шагом. Но, как говорится, это было давно и неправда — почти в прошлой жизни.

Вот уже шесть лет я являюсь почетным гражданином загородного сектора, обладателем частного дома и бесконечной череды вопросов в духе: «А стоило ли оно того?»

Мой типичный день начинается в шесть утра — в час, который в моей «городской» прошивке считался глубоким средневековьем. По идее, я мог бы спать до семи, но расстояние до города диктует свои правила. И вот я стою, проклиная всё мироздание, эволюцию и самого себя за то, что лёг в два часа ночи. Встать в шесть, поспав четыре часа — это не дисциплина, это добровольная экзекуция. Пока нормальные люди досматривают десятый сон, я уже пытаюсь осознать себя в пространстве, чувствуя себя скорее ископаемым, чем человеком.

Моя социальная жизнь тоже претерпела апгрейд — теперь я официально «тот самый друг из глуши». Мои городские приятели смотрят на меня как на экзотического отшельника. Они — аристократы асфальта и неоновых вывесок, а я — деревенщина с лопатой наперевес, до которого ехать три дня на собаках (на самом деле – полчаса на автобусе).

Но однажды вся эта бытовая суета и утренний гнев на будильник рассыпались в пыль. Это случилось поздним осенним вечером. Я возвращался домой, погружённый в думы о вечном (ну, или о том, не забыл ли я купить хлеб), и случайно поднял глаза.

Мир замер.

Надо мной раскинулось чёрное, бездонное бархатное полотно, на котором кто-то щедрой рукой рассыпал мерцающую алмазную крошку. Я понял, что в городе мы вообще не видим неба — мы видим лишь подсвеченную смогом крышу над головой. А здесь… Здесь была бездна. Некоторые звёзды двигались — спутники, эти железные шпионы человечества, беззвучно скользили по своим орбитам. Но даже они казались частью этой великой гармонии. Я стоял и смотрел вверх, чувствуя, как затекает шея, но будучи не в силах оторваться. Знаете, это удивительно: мы тратим годы на экраны смартфонов, но можем годами не смотреть в самый большой и бесплатный кинотеатр во Вселенной.

Мне представилась забавная картина. Будто по этому небесному лугу совсем недавно бежала какая-нибудь очаровательно-безалаберная девушка — ну, чистая Наташа Ростова, только в космическом масштабе. Бежала, смеялась, кружилась в вальсе и не заметила, как из кармана её эфирного платья выскользнула шкатулка с жемчугом. Жемчужины покатились по черноте, зацепились за выступы мироздания и остались там гореть нам на радость. Женщины и украшения — это ведь вечное комбо, даже если женщина — сама Вселенная.

А потом из глубин памяти выплыл другой образ, детский и уютный. Маленьким я представлял, что ночью огромный, ворчливый, но добрый тролль укрывает нашу землю старым, поношенным пледом. Ну а как иначе? Если у тролля в его мире сейчас день, он же не будет тратить свет впустую? Хозяйственный малый. Он накрывает нас, чтобы мы поспали в тишине, но плед его такой древний, что в нём полно дырочек. И сквозь эти прорехи в наш мир просачивается ослепительный свет того, другого дня.

В этом и кроется главный парадокс моего загородного заточения. В городе ты живешь по горизонтали: работа — магазин — дом. Ты всегда в туннеле. А здесь появляется вертикаль.

В пять утра летом, когда я выхожу на балкон, небо нежно-голубое, прозрачное, как родниковая вода. Звёзды еще мерцают, но уже несмело, словно свечи в храме перед самым рассветом. В этот момент понимаешь странную вещь: мы так боимся быть «маленькими людьми», так стремимся к величию, успеху и признанию, но настоящее спокойствие обретаешь лишь тогда, когда осознаешь, насколько ты крошечный перед этим небом.

Благодаря своему переезду за город, я каждое утро становлюсь свидетелем того, как Вселенная каждое утро меняет свои декорации. Мы — лишь искры в темноте, но именно благодаря этой темноте мы и светимся. Наверное, стоит иногда пожертвовать часом сна, чтобы убедиться: плед старого тролля всё ещё на месте, а жемчуг Ростовой по-прежнему не собран.

Мир чертовски велик, и как же хорошо, что я наконец-то догадался просто поднять голову.

Храни меня, мой талисман

К людям, вещающим о своих «заряженных» амулетах, потомственных талисманах и счастливых носках, я всегда относился с плохо скрываемой иронией. Мой внутренний сарказм расцветал буйным цветом, стоило мне увидеть очередную «красную ниточку из Иерусалима» или «камень, притягивающий финансовые потоки». Для меня всё это было форменным бредом — попыткой взрослых и вроде бы разумных людей поиграть в магию, экзорцизм и прочую эзотерическую чепуху.

Будучи человеком верующим, я стоял на твердой позиции: на шее — крест, в душе — Бог, а в кармане — здравый смысл. Всё остальное — от лукавого или от недостатка образования. Но у Вселенной, как известно, прекрасное чувство юмора, и она обожает ставить нас в ситуации, где наши принципы начинают потихоньку трещать по швам.

В один обычный осенний вечер в мою комнату зашла мама.

— Никита, старший брат из Турции вернулся. Просил передать тебе вот это, — она протянула мне связку полосок из черной кожи.

Это был двойной браслет. Простой, лаконичный, без лишних побрякушек и черепов. Разумеется, я обрадовался сувениру: внимание брата — вещь приятная. Но внутри тут же включился мой внутренний «анти-аксессуарный» критик. Дело в том, что у меня с носимыми вещами отношения не складывались хронически. Часы, кольца, фенечки — всё это раздражало кожу и психику. Через пару недель любая вещь на запястье начинала весить тонну. Рука становилась тяжелой, чужой, а желание немедленно сорвать с себя «оковы» становилось невыносимым.

Тем не менее я позвонил брату поблагодарить. Браслет и правда смотрелся здорово — эдакий штрих уверенности на запястье. Брат выслушал мое «спасибо» и добавил как бы между прочим:

— Просто носи его, Никита. Он проделал долгий путь, чтобы попасть к тебе.

В этой фразе не было магии, но в ней был какой-то вес. На следующее утро, чисто из вежливости перед семейными узами, я застегнул его на руке перед походом в школу. И произошло маленькое чудо: браслет сел как влитой. Я не чувствовал его тяжести. Он не мешал печатать, не цеплялся за манжеты рубашки. Он просто… стал частью моей руки.

С тех пор мы неразлучны. Стоит мне выйти из дома без этого кусочка кожи, как внутри поселяется смутное, зудящее беспокойство. У Михаила Осоргина есть замечательный рассказ «Пенсне», где вещи ведут свою тайную, суверенную жизнь. Помните, как его герой потерял пенсне, а новое, купленное взамен, было «чужим» и неудобным? Вот и мой браслет оказался из разряда таких «живых» вещей. Без него я чувствую себя не то, чтобы беззащитным, но каким-то… недоукомплектованным. Словно забыл дома не аксессуар, а важный фрагмент собственной личности.

И вот тут я задумался: а не стал ли я тем самым фанатиком с талисманом, над которыми так долго смеялся?

Наверное, дело не в коже и не в турецком происхождении этой вещицы. Глубокая истина заключается в том, что предметы сами по себе мертвы. Но мы, люди, обладаем странной и почти божественной способностью — вдыхать в них смысл. Браслет не приносит мне удачу в привычном понимании: он не помогает выигрывать в лотерею и не отводит пули. Но он связывает меня с братом, с его дорогой, с его мыслями обо мне в тот момент, когда он выбирал этот подарок на другом конце света.

Может быть, это и есть настоящая природа «талисманов»? Это не магические артефакты, а якоря в бушующем океане хаоса. В мире, где всё меняется и рушится, нам до боли необходимо иметь что-то осязаемое, что напоминает: «ты не один», «о тебе помнят», «ты часть чего-то большего».

Парадокс моего скептицизма разрешился сам собой. Я по-прежнему не верю в магию камней, но я верю в магию намерения. Вещь, подаренная с любовью, действительно способна хранить своего владельца — не от злых духов, а от внутреннего холода и чувства одиночества. И если для того, чтобы чувствовать эту незримую связь, мне нужно носить на руке кожаный ремешок, то я готов признать поражение в споре со своим сарказмом.

В конце концов, даже великие смыслы иногда нуждаются в маленьком, черном, кожаном воплощении.

Кошка на Луне

Поздний вечер. В это время нормальные люди — те самые мифические существа с правильным обменом веществ и здоровым режимом — уже сидят по домам. Они упакованы в пушистые халаты, как в коконы безопасности, поглощают заслуженный ужин и смотрят какой-нибудь тупенький сериальчик. Особо организованные индивиды и вовсе уже десятый сон видят: им наверняка грезятся единороги, падение курса доллара до уровня 1997 года и отпуск в Абу-Даби на месяц.

Но я, судя по всему, в список «нормальных» не прошел по конкурсу. Я еду в поезде.

За окном разыгрывалась классическая нуарная драма: небо затянуло чем-то беспросветным и мокрым. Погода шептала: «Сдайся, всё тлен». Настроение у меня было соответствующее — состояние выжатого лимона, который зачем-то пытаются запихнуть обратно в соковыжималку. Сон не шёл, зато пришло осознание величайшей трагедии вечера: наушники сдохли. Предательски, на самом интересном месте меланхоличного плейлиста. Тишина в вагоне была прерывистой: храп соседа, лязг ложечки в стакане с подстаканником и мерный стук колес, который больше не убаюкивал, а скорее отсчитывал секунды моего бодрствования.

Я глянул в окно. У-у-у, темнотища. Абсолютная, эталонная тьма, в которой изредка тонули тусклые фонари полустанков. Из бездонного чёрного колодца неба на землю падали холодные капли. Глядя на это, легко было представить, что тысячи ангелов столпились там, наверху, и коллективно оплакивают наши ипотеки, несбывшиеся мечты, неудачные стрижки и русский рэп.

В личных делах у меня тоже творился какой-то кавардак, достойный отдельной полки в отделе «Трагедии и абсурд». Вдаваться в подробности не хочется — это как перебирать старый хлам на чердаке: пыльно, грустно и велик риск наткнуться на скелет собственного самолюбия.

В груди поселилось странное, щемящее чувство. Парадокс нашего времени: в телефонной книге сотни контактов, мессенджеры пухнут от уведомлений, а позвонить — некому. Вот так, чтобы не врать, что у тебя «всё зашибись», не натягивать дежурную маску успешного успеха, не подбирать слова. Просто услышать голос, с которым можно обсудить абсолютную чепуху — например, почему подоконники в поездах такие узкие или почему коты всегда смотрят так, будто знают дату твоей смерти.

В столь мрачный час никто не ждет звонка. Люди, с которыми можно было бы перекинуться парой фраз, скорее всего, спят. А те, с кем я действительно хотел бы поговорить... они, наверное, вне зоны доступа моего личного пространства. Сидят в своих уютных мирах, пишут кому-то другому. Современный мир — это мир текстов, а не голосов. Отправлено не значит, донесено. Прочитано, не значит нужно.

Вдохновения — ноль. Стих не клеится, песня застряла в горле комом, рассказ разваливается на несвязанные абзацы. В такие моменты хочется просто дематериализоваться. Стать космической пылью и улететь в какую-нибудь несусветную даль, где нет расписаний поездов и неразряженных гаджетов. Парить в вечности, забыв обо всех и став абсолютно незаметным для Вселенной.

Мда уж… Мы всю жизнь бежим от одиночества, окружая себя шумом, но именно в тишине ночного вагона понимаем, что одиночество — это не отсутствие людей вокруг. Это отсутствие того единственного человека, в чьём присутствии твоё «я» не нуждается в редактировании.

Кажется, сознание всё-таки решило капитулировать. Глаза стали тяжелыми, как чугунные сковородки. Наконец-то...

Я уснул. И медленно, слой за слоем, начал растворяться в этом сне. Я плыл по какому-то течению в абсолютной пустоте. Иронично — будто по реке Стикс, только без перевозчика. Хех, с моим оптимизмом только некрологи писать.

Вдруг — резкий толчок поезда. Я вскинулся, открыл глаза и замер. Вагон заливал густой, сюрреалистичный жёлтый свет. Откуда? Была же кромешная тьма. Я прильнул к стеклу и едва не забыл, как дышать.

На чистом, как отполированный обсидиан, небе сияла Луна. Но это не был тот бледный грошик, к которому мы привыкли. Это был колоссальный, сияющий шар, занимающий полнеба. Она казалась настолько близкой, что, казалось, можно было почувствовать её холодный свет кожей.

И тут из звездной пыли, прямо из скопления Плеяд, выплыла... кошка. Огромная, величественная и до боли знакомая. Это была Мэй-Мэй. Моя домашняя Мэй-Мэй, чью пухлую пятнистую тушку и слегка недовольное выражение морды я узнал бы даже в другом измерении. Она шла по небу так непринужденно, словно это был пол в моей комнате.

Я вспомнил, как в самые паршивые вечера она приходила ко мне. С таким же невозмутимым видом измеряла комнату своими мягкими лапами, а потом заваливалась на стул, превращаясь в пушистую подушку, и начинала сопеть, как маленький, но очень мощный трактор. Это сопение всегда значило: «Всё это суета, человек. Просто погладь меня и смирись».

Кошка заметила луну и... прыг! Одним грациозным (насколько позволяет лишний вес) движением она запрыгнула на этот желтый диск. Устроилась поудобнее, обернула хвостом лапы и, посмотрев прямо на меня сквозь стекло вагона, зажмурилась. Громкое, вибрирующее мурчание наполнило пространство, заглушая стук колес.

Свет стал невыносимо ярким, реальность начала плавиться...

Я проснулся от вибрации, но уже не поезда, а телефона. На экране, в сером полумраке купе, светилось твоё имя. Реальное, земное, невероятное.

— Неужели... — прошептал я, глядя на экран, как на чудо.

Потом я взял трубку. И услышал твой голос. Настоящий, живой голос. В этом звуке не было пафоса или сложных истин, но в нём было нечто куда более дефицитное — искренность.

Мы проговорили больше часа. О чём? Обо всём и ни о чём сразу. О том, что чай в поездах всегда вкуснее, если пить его из этого дребезжащего подстаканника, даже если это просто подкрашенный кипяток. О том, что у соседа по купе храп напоминает соло на неисправном тромбоне. О том, какую нелепую шапку ты видела вчера в магазине…

И пока мы говорили, случилось нечто странное. Те тысячи ангелов за окном, что ещё час назад заливались горючими слезами, вдруг вытерли носы и разошлись по домам. Тьма, казавшаяся монолитной стеной, расступилась, пропуская лунный свет. Луна, конечно, уменьшилась до своих естественных размеров, перестав играть роль гигантского кошачьего лежака, но сиять стала как-то… чище. Словно кто-то протёр объектив реальности старым фланелевым лоскутом.

Знаешь, я подумал: в мире, где мы научились передавать гигабайты информации за секунды, мы так и не научились сокращать расстояние между двумя одиночествами. Мы строим огромные дата-центры, чтобы хранить переписки, которые никто не перечитает, но порой один короткий звонок весит больше, чем вся мировая паутина. Вероятно, близость — это не когда вы живете в одной квартире, а когда твои «пустяки, не стоящие внимания», находят приют в чьих-то ушах среди глубокой ночи.

— Знаешь, — сказал я, глядя на то, как огни далёких деревень мелькают во тьме, словно искры затухающего костра. — Мне казалось, что я еду в никуда. Но теперь я чувствую, что просто возвращаюсь.

— Ты скоро приедешь? — спросила ты, и в этом вопросе было больше тепла, чем во всех обогревателях этого старого вагона.

— Скоро, — ответил я, понимая, что расстояние в километрах больше не имеет значения.

Я положил трубку, когда на горизонте уже начала брезжить едва заметная, серая, но обещающая надежду полоса рассвета. В груди больше не щемило. Там было тихо и спокойно, как в комнате после долгой уборки.

Я откинулся на подушку и закрыл глаза. Сна больше не нужно было ждать или выпрашивать у мироздания. Он пришел сам — легкий, прозрачный и лишенный кошмаров. И где-то там, на невидимой стороне Луны, Мэй-Мэй лениво потянулась, выпустила когти и окончательно устроилась поудобнее, охраняя мой покой.

Мир был в порядке. Поезд стучал колесами по рельсам, отсчитывая ритм жизни, которая, несмотря на весь свой кавардак, всё-таки стоила того, чтобы её проживать. Особенно если в конце пути или в середине ночи тебя ждет чей-то звонок, который напомнит тебе о том, что ты не один.

Так-то.

Неужели это я? Господи...

Хмурое февральское утро — время, когда природа, кажется, окончательно впадает в депрессию и отказывается сотрудничать с человечеством. Ветра почти нет, но воздух такой тяжелый и сырой, что его хочется не вдыхать, а раздвигать плечами. Высоко в белесом, выцветшем небе лениво дрейфуют облака. Они плывут с таким важным и равнодушным видом, будто это не конденсат водяного пара, а высшее руководство, с презрением наблюдающее за суетой муравьев-людей внизу.

Тишину двора беспардонно вспорол резкий хлопок двери, а следом — протяжный, мученический стон несмазанных железных ворот.

На дороге показался молодой человек. Одет он был с тем неподражаемым пренебрежением к эстетике, которое доступно либо очень богатым, либо окончательно разочарованным. Куртка была застегнута в каком-то случайном, импровизационном порядке. Из-под неё предательски выглядывала темно-синяя футболка — та самая, что уже лет пять должна была служить половой тряпкой, но по какому-то недоразумению всё еще считалась «парадной домашней». Спортивные штаны с коленями, вытянутыми до состояния глубокой задумчивости, дополняли образ, а венчали всё это зимние сапоги, покрытые слоем коричневой грязи — вечного февральского коктейля из соли, земли и несбывшихся надежд.

Он шел медленно, шаркая по снегу. Взгляд его был устремлен в ту точку пространства, где обычно заканчивается здравый смысл и начинается бесконечность.

Дойдя до «Пятёрочки», он внезапно замер перед автоматической стеклянной дверью. Датчик не сразу распознал в нём человека, и дверь не открылась. Ему ничего не оставалось, кроме как встретиться взглядом со своим отражением.

Он начал изучать его с интересом патологоанатома. Стеклянная гладь была безжалостна. Помимо живописного тряпья, из зазеркалья на него смотрело лицо с растрепанным гнездом на голове вместо прически. Взгляд был не просто усталым — он был потухшим, как лампочка в старом подъезде, которую все лень заменить. Лицо осунулось, а губы застыли в какой-то кривой, болезненной ухмылке, словно он только что услышал самую несмешную шутку в своей жизни.

— Неужели это я? — прошептал он, и пар от дыхания на мгновение скрыл это пугающее зрелище. — Господи…

Да, это был я.

Я стоял и смотрел на себя, любуясь. «Мда, Никитос, — думал я с мрачной усмешкой, — Аллен Делон стоит и нервно курит в сторонке».

Я шмыгнул носом. Стеклянная дверь, наконец, соизволила дрогнуть и с неохотным шипением поползла в сторону, приглашая внутрь.

Я зашел. Внутри было слишком светло и подозрительно бодро. Какая-то женщина в очереди за хлебом горячо спорила с кассиром о судьбе двухрублевой сдачи. Я посмотрел на них и вдруг почувствовал странный укол нежности к этой нелепой, грязной и шумной жизни.

Я подошел к полке с кофе — самому дешевому способу купить себе немного имитации бодрости. Рядом стоял маленький мальчик, который с восторгом рассматривал пачку ярко-красных леденцов. Он посмотрел на меня, на мою страшную футболку и грязные сапоги, и… улыбнулся. Просто так. Без всякого социального подтекста и оценки моего гардероба. Для него я не был «опустившимся человеком», я был просто еще одним элементом этого огромного, непонятного мира.

Кажется, так и получается. Ты можешь выглядеть как катастрофа, ты можешь забыть, кто ты такой и зачем вышел из дома, но пока ты способен чувствовать холод ветра на щеках и замечать улыбку ребенка — ты всё еще в игре.

Я купил себе самый дорогой шоколадный батончик, на который только хватило мелочи в кармане, и вышел на улицу. Февральское небо всё так же безмолвствовало.

Я обернулся и снова вгляделся в прозрачные двери. Магия не случилась — фея-крестная явно застряла где-то в пробках на МКАДе, поэтому в отражении по-прежнему маячили те же безнадёжные сапоги, та же нелепая куртка и та же ужасная прическа.

Но взгляд… взгляд действительно поменялся.

Это было похоже на то, как в старом заброшенном доме, где годами гуляли только сквозняки, кто-то вдруг щелкнул выключателем. В зрачках затеплилась жизнь — не бурная и восторженная, а спокойная, осознанная, тихая. И это странным образом перекроило всё лицо. Оно теперь смотрелось не осунувшимся, а было просто настоящим. Кривая ухмылка трансформировалась в ироничную улыбку человека, который только что разгадал чей-то удачный розыгрыш.

Пусть прежнее отражение остается там, в зазеркалье. А я пойду дальше. Пожалуй, завтра я даже расчешусь. Но это не точно.

Всё не так уж и плохо

Знаете, если на минуту перестать мерить жизнь курсом валют и количеством уведомлений в телефоне, выяснится любопытная вещь. Всё не так уж и плохо.

Солнце, вопреки прогнозам вечных скептиков, не погасло. Небо не рухнуло нам на плечи, решив, что мы слишком много на себя берем. Ни одна стихия не объявила нам персональную войну — во всяком случае, не сегодня. Земля продолжает свое монотонное вращение, не требуя за это оплаты или признания. Звезды сияют с тем же холодным равнодушием, с каким они взирали на динозавров и на строительство пирамид. Им всё равно, а нам — красиво. Вода всё так же течет под уклон, а огонь честно обжигает пальцы, напоминая о границах дозволенного. Ветер всё так же бесцеремонно путает прическу, напоминая, что в этом мире есть силы поважнее твоего лака для волос.

Ваше тело всё еще на вашей стороне, даже если вы годами игнорируете его просьбы о спортзале и здоровом сне. Оно — ваш самый преданный союзник. Руки всё так же ловко доносят еду до рта, печатают гневные комментарии или создают что-то по-настоящему прекрасное. В крайнем случае, они всегда могут вдумчиво поковырять в носу — занятие, может, и не самое аристократичное, но доказывающее, что мелкая моторика в полном порядке, а вы всё еще держитесь за эту жизнь.

Ноги, ворча на неудобную обувь, твердо стоят на грешной земле. Нос дышит — иногда весенней свежестью, иногда соседскими котлетами, но дышит! Глаза с искренним недоумением взирают на этот мир, а рот... рот неустанно производит на свет самые разные вещи: от великих истин до несусветной чуши, от которой уши невольно краснеют, пытаясь дистанцироваться от владельца.

Но даже в этом есть своя прелесть. Наше сердце бьется само по себе, не спрашивая разрешения и не дожидаясь одобрения министерства финансов. Оно качает кровь, пока мы спим, пока мы злимся, пока мы сомневаемся. Это ли не чудо лояльности?

Мы часто путаем «плохую жизнь» с «плохим настроением». Мы катастрофизируем пролитый кофе так, будто это крушение цивилизации. Но посмотрите вокруг. Чайник закипает. Соседская кошка всё так же считает себя хозяйкой Вселенной. В кармане куртки внезапно находится старая купюра, а в старом альбоме — забытая фотография, где вы улыбаетесь так искренне, что это передается вам сегодняшнему через годы.

Мир, кстати, удивительно прочен. Он прощает нам наши глупости, наши страхи и нашу вечную спешку. Он дает нам еще один шанс каждое утро — просто по факту того, что мы проснулись. Мы всё еще здесь. Мы чувствуем, мы мыслим, мы ошибаемся и снова пробуем на вкус этот странный, хаотичный мир.

Если отбросить шелуху навязанных драм и выдуманных кризисов, если просто выдохнуть и посмотреть в окно на заходящее (или встающее) солнце, то ответ придет сам собой. Без фанфар и титров. Просто тихим эхом в голове.

На самом деле всё не так уж и плохо.

Теория порванных струн

Вот она, великолепная картина: раннее летнее утро. Солнце ещё не успело войти во вкус и раскалить этот мир на полную мощность, но приятная ночная прохлада тает, кажется, с каждой минутой. День обещает быть жарким.

И в это самое время ты сидишь на полу в залитой светом комнате. Сидишь и с трепетной осторожностью настраиваешь гитару. Она большая, а ты пока… не очень. Эта гитара видела многое, её голос уже не так звонок и чист, как в первый день после магазина, но в пороховницах ещё полно пороху. Инструмент явно готов верой и правдой служить своему маленькому владельцу.

Ты крутишь колки, осторожно натягиваешь сталь и вслушиваешься в эхо под декой.

И знаешь, о чём думается в такие моменты? Люди ведь чертовски похожи на гитарные струны.

Одни — как толстые струны баса. Они спокойные, уверенные, монолитные. Звучат негромко, не стремясь вылезти на передний план, держат ритм всей этой сумасшедшей жизни и почти всегда расслаблены. На них держится весь каркас. Другие — как высокие струны. Они тонкие, звонкие, вечно натянутые до предела. Они выдают самые красивые, пронзительные соло, но и вибрируют от малейшего сквозняка.

Но этим сходство не ограничивается. Ещё я бы сказал, что…

БИМ!

Мда. Первая струна лопнула...

А впрочем, именно это я и хотел сказать.

Порой, натягиваясь до крайности, люди рискуют сорваться. И не надо сейчас включать душного критика и спорить, мол: «Эй, автор, струна ведь не сама натягивается! Её крутит рука человека!» Если переводить это на наш, человеческий язык, то крутит нас вовсе не гитарист. Вот, нас крутят жизненные обстоятельства, которые в какой-то момент просто отказываются отступать. Тебя закручивают дедлайны, чьё-то равнодушие, экзамены, глупые ссоры и лавина чужих ожиданий. Колок поворачивается ещё на градус, внутри всё звенит от напряжения, ты думаешь: «Ну, ещё чуть-чуть, я выдержу, я смогу сыграть эту гребаную песню...»

А потом — бим. И тишина.

Что там было у «Операции Пластилин»? «Бог не снизошел, Бог не захотел, Бог располагал. А человек шёл, Человек взлетел, Человек упал».

Бывает так, что ты падаешь. Бывает, что обстоятельства оказываются сильнее твоей способности держать строй. К счастью, человеческая сборка устроена чуть сложнее, чем деревянная коробка с шестью колками.

Лопнуть — это не значит быть сломанным. Это значит, что пришло время ослабить натяжение. Сделать глубокий вдох. Признать, что ты не железный — даже если сделан из первоклассной стали.

Да, сегодня соло не сложилось. Но у тебя в запасе всегда есть новый комплект. Ты берёшь его, аккуратно продеваешь в бридж, наматываешь на колок и начинаешь всё заново. Сначала новая струна будет фальшивить, растягиваться, упрямиться и требовать постоянной подстройки — это нормально. Но пройдёт день-два, пальцы привыкнут, инструмент притрётся к капризам погоды, и аккорд снова станет чистым.

Главное — не бояться этого резкого «бим». В конце концов, даже у самых великих музыкантов рвутся струны прямо посреди концерта. Они просто меняют инструмент и продолжают играть.

Потому что жара на улице только начинается, солнце входит во вкус, а наша песня ещё точно не допета.

Вставай, писатель

Тук-тук... Тук-тук... Слышите? Это в звенящей ночной тишине сердце отбивает нервную чечетку. Пятая чашка кофе за ночь — это вам не шутки, это топливо для двигателя, который давно заглох.

Клац-клац... Клац-клац... А это палец. Он уже в сотый раз бесцельно вжимает левую кнопку мыши, будто надеется высечь из пластика искру гениальности. Но пластик молчит.

— Псс! Эй, слышь! — раздается в голове противный, до боли знакомый голос. — Ты на часы-то глянь, «вершитель судеб». Все нормальные люди уже десятый сон видят, а некоторые особо бодрые — зубы чистят перед сменой. А ты даже не ложился. Сворачивайся, писатель хренов, кино закончилось, актеры разбежались!

А ты сидишь. Просто сидишь, тупо уставившись в монитор, и бережно подкармливаешь умирающую надежду родить хоть одно приличное предложение.

Мда... Сила творчества — штука страшная. Куда там той красоте, которая якобы «спасет мир». Творчество этот мир сначала вывернет наизнанку, а потом заставит тебя его заново пересобирать. Без инструкции. И вот ты сидишь пять минут, десять, час... А перед глазами пульсирует курсор. Он как прямая линия на кардиограмме — намекает, что твой мозг официально скончался. И в какой-то момент ты ловишь себя на том, что уже полчаса с упоением смотришь видео «10 правил ухода за африканским бобром в условиях вечной мерзлоты». Страшно? Вот и мне страшно.

Хотя... я вот иронизирую, а ведь писатель в чем-то реально мнит себя Богом. Он пытается воздвигнуть вселенную из ничего, вдохнуть жизнь в буквы. Но пока что из-под «пера» выходят только бракованные амебы, которые не могут связать и двух слов. А вместо эпического сюжета в голове крутится какой-то винегрет: несправедливые счета за коммуналку, вчерашний недоеденный бургер и твоя бывшая без одежды.

Но самое паршивое — это финал. Когда ты всё-таки дожимаешь историю. Ставишь точку, такую жирную, что она кажется пулевым отверстием в голове. И всё? Думаете, наступает облегчение? Хрена с два.

Наступает пустота. Такая вакуумная, неприятная. Будто ты выпотрошил себя, выложил внутренности на бумагу, а взамен не получил ничего. Ты стоишь на пепелище своего мира и понимаешь: самое главное ты так и не сказал. Главная мысль, та самая, ради которой всё затевалось, скользнула между пальцев и спряталась в тенях комнаты.

У меня был стих на эту тему — «Финал». Я писал там, что в такие моменты, когда ты уже готов сдаться и признать себя банкротом, прилетает Муза. Но забудьте про античных дев в прозрачных хитонах. Моя Муза — это суровая баба в тяжелых армейских ботинках. Она заходит без стука, выбивает ногой дверь в мое сознание, дает смачный подзатыльник и орет:

— Вставай, сопляк! Какое «закончил»? Мы только разогрелись! Там в третьей главе герой ведет себя как картонная коробка, а в пятой — ты вообще забыл, зачем они пошли в лес! Вставай, бери лопату и копай дальше!

И ты встаешь. Снова идешь на кухню, где чайник уже устал от твоих визитов. Снова ставишь кофе. Садишься. И в этой густой предрассветной синеве, когда даже птицы еще боятся подать голос, ты начинаешь заново.

Потому что писатель — это не профессия. Это диагноз. Это добровольное заключение в одиночной камере своего разума. Мы пишем не потому, что хотим что-то сказать миру. Мы пишем, чтобы мир внутри нас не разорвал нас к чертовой матери. Мы строим эти хрупкие мостики из слов над бездной безумия, надеясь, что хотя бы один человек на том берегу их заметит.

Так что... Клац-клац. Тук-тук. Слышите?

Это не просто звуки. Это отчет времени до того момента, когда очередная амеба в моей голове вдруг решит стать человеком. И ради этого мгновения я готов просидеть здесь хоть до второго пришествия.

Светает... Ну что, Муза, где твои берцы? Погнали. Мы еще не всё высказали.

Вместо послесловия. Самое капризное божество

В самом первом монологе этого сборника, который назывался «Сон и Купидон», я с уверенностью утверждал, что эти двое — самые капризные божества во Вселенной. С момента, как эти строчки были написаны и лениво выброшены в сеть, прошло несколько месяцев. Монолог даже умудрился пожить своей жизнью, собрал какие-то лайки, теплые отзывы от моих немногочисленных, но оттого еще более ценных читателей, и в целом был встречен достаточно тепло.

Поменял ли я свое мнение относительно этих ребят за это время?

Нет, конечно. С баллистикой у Купидона всё такой же полный пипец, он по-прежнему косит, мажет и бьет рикошетом по невинным бухгалтерам. А Сон всё так же жадничает, зажимая лишнюю затяжку своего тумана, когда ты лежишь в три часа ночи, уставившись в потолок и пересчитывая трещины на штукатурке. Они не изменились.

Но я, кажется, стал чуть старше. Или просто внимательнее.

Оказывается, всё не так просто. Самое капризное божество на этой планете — вовсе не Сон и не Купидон. Самый избалованный, неуловимый и вредный бог — это тот, который олицетворяет то, чего тебе постоянно не хватает.

У него тысячи имен.

Когда ты сидишь над пустым вордовским файлом, его зовут Вдохновением. Ты умоляешь его прийти, обещаешь ему золотые горы, а оно высокомерно крутит носом и уходит к соседу, который просто чинит водопроводный кран.

Когда ты мечешься между школой, репетиторами и попытками удержать уплывающую в туман личную жизнь, этого бога зовут Временем. И он ведет себя как самый настоящий садист: то тянется бесконечной резиновой жвачкой на скучном уроке, то срывается в бешеный галоп, сжирая недели, месяцы и оставляя тебя наедине с мыслью: «Подождите, а куда делся май?»

Когда ты стоишь перед зеркалом в грязных февральских сапогах и растянутой футболке, этого бога зовут Уверенностью. Когда ты ждешь звонка в ночном поезде — Близостью. Мы постоянно чего-то ждем. Нам вечно мало. Мы существа с хроническим дефицитом всего на свете.

И этот сборник — «Праздные мысли о вечном и беспечном» — по сути, стал моей попыткой поймать этих капризных богов за хвост. Зафиксировать их в тексте, пока они не сбежали. Записать, как красиво солнце преломляется в чужих волосах, как пахнет загородный воздух в пять часов утра, и как смешно сопит кошка, пока на небе горит огромная Луна.

Слова — бледные тени чувств, я знаю. Но иногда эти тени — единственное, что у нас остается, чтобы не угаснуть в темноте.

Книга закрывается. Последняя страница перевернута, итоги подведены, а капризные боги… пусть летят дальше. В конце концов, если бы у нас всегда всего было в избытке — если бы мы спали по щелчку пальцев, влюблялись строго по расписанию и никогда ни в чем не нуждались — мы бы перестали смотреть вверх. Мы бы перестали писать стихи, совершать глупости и ценить те редкие моменты, когда мир вокруг нас вдруг становится идеальным.

Спасибо, что прошли этот маршрут вместе со мной.

Плед старого тролля все еще на месте, жемчуг на небе не собран, а значит, жизнь, несмотря на весь свой кавардак, не такая уж и плохая штука.

Выключайте экраны. И просто поднимите голову.