Праздник

Глава 1

Екатерина Курочкина стояла у подъезда, вспоминая, куда она опаздывала и что-то ещё. Почему-то она улыбалась. От неё пахло старостью, салом и сигаретами. С головы спадала седина, а очки сползали с её шершавого носа.

Курочкина расчёсывала свою память в попытках вспомнить забытое, но запах мокрой травы и кислого пива выбил её из мыслей.

Снова вонючий двор. Качели скрипели, а стёкла от разбитой бутылки пива, ударяясь друг о друга, звенели. Не этому она радовалась, ни туда шла

Не вспомнив, Курочкина собралась домой, не зная, где он, но в горле запершило. Она закашляла. Нет, не так, не закашляла, а заскрипела. Горло пощипывало. Говорить она не могла, даже дышала она, сморщив лицо от боли.

Курочкина полезла в сумку в надежде, что там лежит брызгалка для горла, но увидела конверт с надписью "На похороны". Курочкина разглядела помятый прямоугольник, боясь открывать его.

Из памяти выскочило слово: терапевт. Может быть, поэтому она шла туда — чтобы подготовиться к уходу? Курочкина положила руку на грудь, под которой бурно билось хлипкое сердце, и почему-то заулыбалась. Теплая кровь бегала по телу, дышать стало свободнее, хоть горло еще щипало. Курочкина заковыляла к терапевту, задорно посвистывая.

Люди в поликлинике засыпали, облокатясь головой о белые стены. Двери хлопались, старушки ворчали, а кривой старик сидел у кабинета и косился на Курочкину.

Он, хмыкнув, достал из кармана пачку сигарет, но, видимо, вспомнив, что в поликлинике не курят, матюкнулся тихо убрал их. Он хмурился и доставал из кармана пачку сигарет, но, вспоминая, что в поликлинике не курят, он убирал их в карман. Грустный взгляд поискал сочувствия в людях, но в их телах мало чего было: только мозг,лёгкие и кишечник. Не найдя жалости к себе, старик достал сигарету, но вновь очухался и спрятал в карман.

Он сидел напротив Курочкины.

— Прихожу, — сказал старик, — к нему, — и указал на кабинет терапевта, — и он прописывает мне то-то, то-то и то, и я пью, старательно пью, пью взахлёб, даже было дело за два дня выпил.

Его голос гремел, как двигатель старого драндулета.

— Он мне от горла, — сказал старик, — а я ему: «Сердце, сердце что-то не то», — а он мне, кивая, прописывает тоже самое.То-то, то-то и то.

— Так, вы скажите ему, — сказала она, — что болит.

— И нет бы что-то другое. Да, нет! То-то, то-то и то-то.

Из кабинета вышла женщина. Старик рывком встал на хлипкие ноги и зашёл к терапевту. В коридоре стало тихо. Курочкина услышала своё сердце, которое вроде не пошаливало, хотя мысль, что ей пора на покой, один раз кольнуло. Руки чесались открыть кабинет, чтобы отогнать глупости, но не стоило.

Старик вышел из кабинета весь бледный, засунул в рот сигарету, не поджигая её. Долго стоял. Не уходил. И делал вид, что курит. Он взглянул на Курочкину и посмеялся.

— То-то, то-то и то-то, — вытащил из рта сигарету, — и так стеллит, так стеллит.

Старик ушёл, а Курочкина вошла в кабинет. В голове мелькнула шутка, и она засмеялась, но на середине хохота пыталась вспомнить, над чем смеётся. Не вспомнила. Тогда старушка забормотала беспорядочный бред. Что-то про старика, про себя, про её твёрдую память, из которой выпадала всё, кроме пустяков: любит яичницу, Высоцкого и Виктора Пельменина, автора «Generation D».

Услышав, как что-то шуршало, Курочкина подняла голову и увидела, что находилась в кабинете. Она попросила прощения у врача за свое поведение, но мужчина в белом халате, строча на блокноте, сухо указал на стул. У него танцевали тонкие брови на лбу, а улыбка сквозила расчётливостью.

Врач перечитывал свои записи, вычёркивал, подчёркивал и записывал новые мысли, как разбогатеть, а Курочкина осматривала кабинет.

Всë пахло вишней и потом. Жирный стол блестел, а на стене висел календарь с прошлогодних выборов. В мусорном ведре виднелся недоеденный бургер, купленный в лавке, у милой узбечки, которая не мыла руки после туалета.

Врач отлип от блокнота и спросил:

— На что жалуетесь?

— Вышла я из дома, — сказала она, — зная, что собралась куда-то, развеселая такая, с улыбочкой, но потом забыла куда шла.

— И что у вас болит?

— Так я и хочу сказать, что повод то грустный, но у меня из головы выкатило почему я такая счастливая при таком поводе, но вспомнила, — она достала конверт, — прочла конвертик и поняла, что за гробом сюда приперлась, но почему такая счастливая — не пойму.

Ручка выпала из его рук. Впервые за недолгую практику он встречал подобное. Обычно, старушки жаловались на несчастливую жизнь: внуки забыли, муж пьёт, собаки лают на улице. А тут такое. Врач готов был отказать старушке в её предложении, но конверт...

Он прильнул взглядом к нему. В конверте что-то зашелестело приятно и мягко, как детская колыбельная, как одеяло или как сон. Врач протянул конверт Курочкине, и она уже тянулась к нему, но от отдëрнул его к себе. Он погладил приятную бумагу. Лëгкая на ощуп. Понюхал конверт и скрючил лицо от запаха столетних духов — не духи, а спирт какой-то.

Он думал, как делают гробы, ведь гроб — самое главное на похоронах. В медицинском вузе не учат такому — там заставляют зубрить хирургические операции, которые несколько десятелетей уже никто не делал.

— Давайте я лучше вас послушаю, — сказал врач, надев в уши стетоскоп.

— Я сама от себя дурею, — сказала она, — прям чувствую , что это важно, очень важно для меня.

— Поднимите рубашку, — сказал врач, — послушаем вас.

— Прям не могу поверить.

Курочкина взглянула на конверт, и тело так расслабилось. Старушка сжала под столом дрожащую кисть и с озорной охотой искала в глазах врача ответ на главный вопрос: согласиться ли он или нет? А почему не должен? Смерть каждому дадену, и если они занимаются закапыванием, то должны принимать всех, а этот почему-то брыкался.

— Мне не нужны ваши деньги, — сказал врач, — поймите , я не могу, ну, никак. Не позволяет практика. Да, если бы была, то я бы давно ушёл бы от сюда, купил бы дом , часы , да и зажил бы как человек.

— А что вам мешает сейчас?

Врач пролистал весь блокнот, в котором были выцырапаны его звенящие, как монета, мечты. На первых почерках был корявый детский почерк, но затем буквы стали чётче и ровнее, но без искры — его бабушка умерла

Он взглянул ещё раз на конверт, поглядел на свои задрёпанные часы, которые подарил ему отец в детстве, и на свою маленькую для него в одежду. Так и быть.Врач согласился и представился. Василий Сталяр. К её услугам.

Дальше Курочкина расписала, какими должны быть её похороны. Тихими. По-другому не получится. Близких гостей не будет, дальних тоже. Либо она всех бросила, либо её все бросили. Мужа она вышвырнула из своей жизни из-за пяти бутылок водки в день и криков на всю квартиру, что Курочкина — самая счастливая. Она и стала благодаря ему самой счастливой. Курочкина развелась. С детьми всё иначе. Не она ушла, а они от неё. Курочкина просила каждый день звонить ей, но звонила сама. Она спрашивала, как их здоровье, говорила, что надо выхватить богатого, чтобы наряжал платьями и туфлями скудную жизнь их наилюбимейшей старушки. Дети шли на перекор. Вышли за бедных и не спрашивали про её здоровье. Тогда Курочкина каждый раз пересказывала свою молодость: рассказывала, как когда-то давние времена, во времена послешкольных поцелуях вся улица бегала за ней. Она была красавицей. Нередкое качество, но она умело распоряжалась им. Носила редкие туфли и скромные, как снежинки, платья. Милые парни носили её рюкзак, а умники дёргали за косичку. Зачем она рассказывала детям и внукам, не знала, но сказ её был упоителен, словно она прощалась с жизнью ещё давно, когда отдалась их отцу.

Вскоре про неё они забыли. Лишь изредка выдавливали из неё пенсию.

Курочкина рассказала врачу всё — и про мужа, и про детей, и про друзей, к которым она скоро присоединится — и немного обмолвилась, каким должен быть гроб.

— Было прекрасно, — сказала она, — хорошо за мной бегали... Только зачем?

— Будет вам гроб, — сказал Сталяр, убрав конверт в ящик письменного стола, — сначала сделаю его, привезу, а, когда вы того, то всё сделаю в наилучшем виде.

Курочкина ушла домой, а вечером по среди узкой комнаты задумалась о том, за что её туда. Пришла к выводу, что обычно всегда просто уходят, без причины, и лишь бессмысленные избранные через нож и с десятого этажа. Она стояла у окна.

Капли дождя, горя лунным светом, отлетали от черного зонта. Прохладный ветер пробежался по Курочкине, и в её голове замелькали сценки из любовного романа.

Мужчина дарит цветы, неловкий поцелуй, после ещё и ещё один, пока после нескромной ночи, они не съезжались. Свадьба, дети и измена со стороны мужчины. Развод. Она кидается с крыши, а он открывает обязательно чёрный зонт и выжимает скупую, мужскую слезу. Вывод: изменять нельзя. И такими романами был забит её шкаф, в котором почему-то ютился Виктор Пельменин.

У Курочкины не было за жизнь цветов. Не было измен. И даже смерти не было. Только скудный развод.

Кнопочный телефон, забренчав, запрыгал по тумбочке. Курочкина взяла его, но долго не решалась ответить, во-первых, звонил неизвестный номер, а, во-вторых, она забыла на какую кнопку нажимать.

— Ваш гроб готов, — сказал Сталяр из трубки.

— Ой, огромное спасибо за такую радость, — сказала она.

Скорее всего, от услышанной новости у Курочкины разболелась голова, и почему-то ей подумалось, что уже завтра ей конец. Старушка легла спать. Из глаз, отразив свет уличного фонаря, вышла слеза и скатилась до дрожащей улыбки. Почему она заплакала? Ведь завтра радостное событие — будет гроб, но слёзы шли, и это хорошо. Если так трудно расстаться с жизнью, значит она прожита не зря.

Интерьер комнаты был выжат белым цветом, а в середине пространства лежал черный гроб. Белое пространство вокруг, посередине которого стоял чёрный гроб. От него пахло детством: сигаретами, вином и запечённой курицей. в детстве отец курил, выдыхая шершавый дым, мама ударялась зубами о бокал красным вином, а Курочкина облизывала пальцы, съев сочное мясо. Так захотелось лечь в гроб, навеяный домом. Она сделала шаг к нему, потом второй. Послышались голоса родителей. Они не звали её, а говорили о своём: отец о почках, а мать о цветах, но речь шла о Бродском. И так хотелось их слушать. Ещё чуть-чуть и она могла окунуться в семью, в их запах, споры, смех, но она соскочила с кровати и увидела перед собой тикающие часы Курочкина была в своей комнате.

Она вспомнила. Она всё вспомнила. Вспомнила, что завтра был её день рождения, что она шла к терапевту, чтобы полечить горло, и что после собиралась купить себе торт. Курочкина осознала, что врач облапошил её, дуру дементную. Зачем ей какой-то врач, если старушка давно завела нужные связи, Лариса из ритуальных услуг, которая уже давно пробила пятьдесят процентов скидки? Курочкина, конечно, знала, что врачи — скользкие типы, но чтоб настолько…

Взять да выудить все деньги из него, но так просто он не отдаст. По его хитрой роже видно, что не отдаст. Надо хитростью. Например, усыпить его и запереть в гробу, а там угрожать, что закопает, если деньги не вернёт.

На следующее утро Курочкина купила молоток, гвозди и снотворное. Она раскрошила синие таблетки, радуясь каждому хрусту. Подсыпала в кружку.

Всё было готово, осталось дождаться.

Она представляла, как Сталяр, захрапев, перевернулся в гробу с левого бока на правый и спал в неведении, но он просыпается и молит о помощи, а Курочкина не отпускает, пока он что-то не сделает.

Каждую минуту кто-то проходил мимо её квартиры, и её сердце в ожидании жертвы подскакивала от каждого шороха. В дверь застучали. Курочкина побежала пустить гостя в гроб, то есть в дом.

В квартиру вошли двое мужчин: врач и незнакомец. Они внесли гроб. Подобие якобы гроба. На самом деле по середине комнаты лежал чёрное что-то, похожее на большой шкаф для курток.

Незнакомец ушёл, пожав руку Сталяру, а врач широко улыбнулся, как продавец, торгующим фуфлом: водой из святого источника или самыми острыми ножами в мире.

— Принимай товар, — сказал он.

Шорты и футболка стесняла Сталяра.

Курочкина предподнисла чашку чая Сталяру. Он глянул на мутную водицу, от которого шёл пар, и сказал:

— Поймите, тут такая жарень, что не до чая. Ты лучше окно открой и сгоняй за квасом.

Курочкина так и сделала. Открыла окно, купила квас и прежде чем подать его гостю раздробила ложкой таблетки и засыпала в в кружку. Сталяр с выхватил квас и стал разглядывать. В холодной кружке лопались пузыри. Сталяр поднёс квас к губам, но положил на стол и продолжил на нахваливать гроб.

— А ты чего не выпил? — спросила Курочкина, — попросил, а сам не выпил. За тобой ухаживают, а сам не выпил. Вот...

Сталяр с размаху выпил всю кружку. Из рта текло. Капля попала на светлую рубашку.

Как он закончил пить, то стал дальше рекламировать товар: из самого лучшего дуба, продержится сто лет, самый лучший гроб на рынке. Его гроб даже почему-то переплюнул другие, которые из более ценного материала.

— Хороший гроб, — сказала она, — только…

— Только что?

— Вам бы тут хотелось умереть?

Его брови подпрыгнули, и он почему-то зевнул.

— Нужно посмотреть со стороны, —— сказала Курочкина, — Либо я откажусь и попрошу деньги

— Знаете, зачем деньги, если я тут умру?

— Да это я глупая, не так выразилась. Просто со стороны хочу глянуть, как там человеку лежится.

— А,ну это пожалуйста.

Он лёг в гроб. Деревянные стены сжимали врача, словно пробку из шаманского. Чёрный ящик скрипел под ухом Сталера и запел: "Смерть пришла, смерть пришла". Сердце дрогнуло. Сталяр уже собрался выскочить из гроба, но стал считать свой пульс. Раз, два,три. Сбился. Раз, два, три, четыре. Сталяр зевнул, и всë его тело сковало к гробу, даже рука еле поднималась. Глаза смыкались, и уже виделся проблеск сна, — он с радостью пересчитывает деньги.Конечно, Сталяр старался не уснуть. Вертел головой, чтобы отогнать усталость, но через минуту он захрапел, изредка почмокивая.

Часы били полдень, Сталяр храпел, на улице кричали дети, играя в догонялки. Врач сладко причмокивал. Когда он спал, то его лицо было добрым и приятным, без всякого умысла, но он бормотал во сне:

— Раз, два, три.

Посчитывал. Гада не изменишь.

Напевая радостную песнь, она забивала крышку гроба. Попала по пальцу раз, попала два. Так она прошлась по всем пальцам рук.

Гроб был заколочен. Осталось закопать. Курочкина постучалась к соседям, к любятелям сладкой водки, вяленой рыбы и безлактозного молока по средам, и попросила закопать ящик с вещами, которые остались от бывшего мужа.

— А часов нет? — спросил один.

— Одна дрянь, да и лохмотья какие-то, — сказала она.

Соседи взяли гроб и уже понесли. Вытащили из квартиры. Потащили через лестницу так как в лифт не влезали. Гроб тяжелый, соскальзывал с рук. Один сосед не выдержал и уронил ту сторону гроба , где лежала голова Сталяра

Гром раздался по подъезду. Минутное молчание. Соседи стали белее молока, но похлопали гроб, похвалив качества черного ящика.

Соседи потащили дальше, не заметив, как кровь медленно капала из гроба. Курочкина видела это, но постеснялась сказать, что из ящика что-то капало, да и не думала она об этом. По пути обратно , она купит торт, а дома задует свечи.