Позывной - Янтарь

Часть 1. У судьбы свои планы

И погаснут миры.

И возникнут миры…

Но одно лишь известно:

Мы состаримся.

Мы будем жить до поры…

А они - будут вечно.

Р. Рождественский

— Мать, доставай дорожную сумку, — бросил Владислав, входя в квартиру.

Перед тем как позвонить, он по привычке постоял немного у закрытой двери, отдышался и только тогда протянул руку к кнопке.

Люся застыла в проёме с тарелкой в руках. Её крепкую фигуру облегал цветастый сарафан без рукавов, слегка вьющиеся каштановые локоны спадали на обнаженные плечи. В ногах вертелся любимый кот Аполлон, протяжно мяукал и безуспешно пытался обратить на себя внимание хозяина. Люся с любовью смотрела на мужа. Они знали друг друга со школьной скамьи, а теплые чувства с каждым годом лишь крепли. Лицо её расплылось в улыбке, она словно и не слышала его просьбы.

Красивый, статный Волков, взмокший от напряжённой игры, с растрёпанными тёмными волосами, лежавшими лёгкой волной, нарушая привычный пробор с правой стороны, стягивал грязные бутсы в прихожей.

— Ты хоть иди умойся вначале, — с ласковым укором сказала Люся. — После футбола весь взмок! Да еще и наследил. Аполлошка, не крутись под ногами. Дай хозяину в себя прийти.

Кот недовольно мяукал, но от любимого члена семьи не отставал. Пару лет назад, перед своим первым полетом в космос, Владислав притащил домой маленького, облезлого заморыша, который теперь превратился в матерого котяру и всячески выказывал Владиславу свою особую благодарность.

— Умоюсь, умоюсь, не переживай, — потрепал Волков пушистого питомца по голове, — а ты собери по-быстрому что-нибудь перекусить и дай мне сумку.

Волевой подбородок слегка поднялся вверх, а тонкие губы растянулись в обезоруживающей улыбке, посылая волну морщинок к карим задорным глазам. В Звездном, 35-летний Волков получил прозвище Марчелло за удивительное сходство с итальянским актером-красавцем Мастроянни. Владиславу это льстило. Коренной москвич, Герой Советского Союза, за плечами полет в качестве бортинженера на «Союзе-7», герой летчик СССР, член Союза журналистов. Два года назад, вернувшись из космоса, он получил четырехкомнатную квартиру, и его семья, переехав в роскошные апартаменты по соседству с Юрием Никулиным, потеряла покой. Они стали реже видеться, Волкова буквально разрывали на части. Он и в отряд космонавтов-то записался тайком от жены, а сказал ей об этом только тогда, когда они уже гуляли с коляской по аллеям парка.

— Представляешь, каково это испытать на деле, в космосе всё то, что создавал на Земле? — воодушевлённо изрёк он недоумённой Людмиле.

Но она уже ничего не могла поделать: Владислав горел своей работой, сбывалась его мечта. А теперь скромная и тихая Люся чувствовала себя неуютно, ведь приходилось постоянно думать о том, как сесть, что сказать, как выглядеть: она и их сын Владимир были словно под микроскопом.

— А карась где болтается?

— Вадик, ты опять за своё? — улыбнулась Люся, — перестань так называть единственного сына.

Волков залился весёлым смехом,

— Ну, Володька и вправду, вылитый карась! — подскочил Владислав и чмокнул жену в щёку. Она отмахнулась от него полотенцем и придирчиво оглядела не попала ли куда–нибудь грязь, принесённая мужем с футбольного поля.

— Во дворе носится. А ты что куда-то уезжаешь?

— Обычная командировка на Байконур, лечу на несколько дней в составе дублирующего с Витей и Жорой. Ты Володьке ничего не говори, а–то разволнуется, как всегда, ночью будет плохо спать. Даже хорошо, что его дома нет.

— Понятно, неожиданно как–то всё это, — грустно прошептала Люся и скрылась в комнате.

— Леонов летит с Кубасовым и Колодиным, а мы дублируем, — крикнул он вдогонку жене. — Чистая формальность: смотаюсь по-быстрому, провожу ребят и обратно.

— Утром заходила Татьяна Николаевна, там тебе Никулин книжку подписал.

— А, сейчас посмотрю, я как раз с Юрием Владимировичем в дверях столкнулся, но он и словом о подарке не обмолвился.

— Наверное, сюрприз не хотел портить, — донеслось из комнаты вперемежку со стуком открывающихся створок шкафа.

Владислав прошел на кухню, где на ажурной скатерти красовался жёлтый фолиант, открыл первую страницу и увидел забавную карикатуру Юрия Владимировича на самого себя в клоунском обличии и шляпе-таблетке, сопровождавшуюся витиеватой припиской: «Как Волкова ни корми, он все в космос смотрит».

Проведя по надписи рукой, Владислав тепло улыбнулся, закрыл книгу и пошел собирать вещи.

Ан-10 заходил на посадку сквозь густые облака, давя их своим тяжелым днищем. Облака сопротивлялись, и сквозь тягучую пелену воздушной ваты невозможно было ничего разглядеть, только ощутить вибрацию самолета да услышать скрежет выдвигающихся шасси. И вот вдруг пушистые клубы остались позади, в иллюминаторе показалась безмолвная пустыня с редкими отметинами высохших озер — унылая, выжженная земля.

— Эх, ребятки, из космоса Земля гораздо красивее выглядит, — присвистнул Владислав.

Георгий Тимофеевич лишь улыбнулся и подмигнул Виктору Ивановичу, мол Волкова не переделать.

Как только космонавты ступили на площадку трапа, их обдало жгучее и одновременно паркое дыхание раскаленной степи, сдобренное пролетевшим дождиком. На улице было плюс тридцать, не меньше. В воздухе витали горько–пряные ароматы полыни и донника, а свист выключенных турбин уже тонул в звенящем стрекоте цикад. Вокруг трапа собралась группа встречающих. Тепло приветствовали выходящие друг за другом экипажи, уделяя особое внимание членам первого, ведь это они главные герои. За основным неотступно следовал дублирующий.

Спешно погрузившись в автобус, космонавты поехали по пустынной двухполосной дороге в гостиницу. За окном лежал все тот же незатейливый пейзаж, лишь изредка по обочинам мелькали колючие кусты, которые монотонно жевали полинялые верблюжьи морды, да серые пятиэтажки ютились по обе стороны трассы.

Рано утром 4 июня из ворот монтажно-испытательного корпуса на длинной железнодорожной платформе медленно выдвинулась ракета с космическим кораблем «Союз-11». Толпа журналистов, а также председатель Госкомиссии Керим Алиевич Керимов и главный конструктор ракетно-космических систем Василий Павлович Мишин уже ждали на позиции. Фермы обслуживания, словно лепестки невиданного гигантского цветка, раскинулись на своих опорах вокруг еще пустого стартового устройства. Как только платформа подошла, мощные подъемники начали медленно поднимать ее, устанавливая на нужную точку. И как только ракета заняла строго вертикальное положение, фермы осторожно обняли ее со всех сторон. Стартовый персонал начал проверку готовности и заправку топливом.

На утро была назначена итоговая медкомиссия.

— Я это так не оставлю! — вскричал Алексей Леонов. — Петя, а ты чего молчишь? Неужели ты согласен с тем, что происходит?

— Леш, а что мы можем сделать? — пожал плечами Колодин. — Правила едины для всех: если член основного экипажа выбывает перед стартом, меняют весь экипаж, без исключений.

— А я считаю, что надо идти к Мишину и требовать замену Кубасова на Волкова из дублирующего.

— Безнадежно все это! — махнул рукой Колодин. — Не поверишь, Леш, но я с самого начала чувствовал, что не пустят они меня в космос. Я для них ворона белая! Они все летчики, а я ракетчик. Да и тарелка, которую ты бросил, когда нас провожали на Байконур, не разбилась. Вот тебе и приметы! Хочешь верь, хочешь не верь.

— Да перестань! Оставь ты эти предрассудки. Мы столько готовились, через два дня старт! И что? Все коту под хвост?

— Правильно в Звездном говорят: «Пока не вышел на орбиту, не строй иллюзий…»

Леонов недовольно отмахнулся и решительно зашагал по длинному пустому коридору к главному конструктору Мишину. За ним едва поспевал уже потерявший надежду Петр Колодин.

— Василий Павлович, вы сознательно это делаете! — кипятился Леонов. — До меня дошли слухи, что именно вы выступили против замены только одного члена экипажа, хотя Николай Петрович Каманин именно так и предложил.

— Леша, да при чем здесь я? У Кубасова обнаружено затемнение в правом легком размером с куриное яйцо. Врачи подозревают туберкулез на ранней стадии! Какой полет? О чем ты вообще?

— Меняем его на Волкова и летим послезавтра, как и было запланировано. Замолви слово, к тебе комиссия прислушается, ты здесь светило! Каманин поддержит.

Мишин недовольно поморщился: его вражда с Каманиным на почве гражданских и военных космонавтов уже обретала реальные черты.

— Да ты понимаешь, о чем просишь меня? Правила одни для всех. Ты сам-то подумай: а если на станции туберкулез начнется у тебя или у Колодина? Мы что делать будем? И, кстати, Волков сам категорически отказался разбивать экипаж.

— А с Москвой вы посоветовались? Ведь в Политбюро уже доложили, что летит наша тройка, всех заверили, что мы хорошо подготовлены и с задачей справимся. А теперь берете и из-за одного Кубасова меняете весь экипаж. В какое положение вы ставите министра Афанасьева?

— Он уже летит на стартовую площадку, все вопросы будем решать на месте. Но пойми, что это не аргумент. Речь идет о выполнении особо важного задания. И о человеческих жизнях, конечно!

— Они дублирующие, — не унимался раскрасневшийся Леонов. — Это же просто формальность: никогда еще замен не было. Василий Павлович, ты подумай: как они будут выполнять поставленные задачи, если даже не верили, что полетят?! Надо брать одного Волкова, у него за плечами полет. Ни у Добровольского, ни у Пацаева опыта нет.

— Петь, ты прости, — повернулся Мишин к Колодину, — но вот у Пети тоже опыта полетов нет.

— А у меня есть! — стукнул кулаком по столу Леонов. — И не только полетов, но и первого в истории человечества выхода в открытый космос! Я герой Советского Союза, у меня орден Ленина.

— Никто твоих заслуг и не умаляет, — тихо произнес Мишин. — Но и ты пойми.

— Что «пойми»? Сейчас должны лететь самые опытные! Мы только вывели «Салют» на орбиту. Экипаж «Союз-10» пристыковался в нештатном режиме, перейти на борт станции не смог, еле отстыковались, чуть не подорвали стыковочный штырь, тогда бы станция вообще была потеряна. И улетели обратно ни с чем! Одна неудача за другой! Комаров погиб, Гагарин погиб. А детище Королева лунная ракета Н-1? На всех испытательных этапах провал за провалом. А американцы все-таки высадились на Луну! Мы должны хоть как-то компенсировать это поражение. Орбитальная станция – это наш шанс отыграться!

— Не в космонавтах было дело, а в неполадках стыковочного узла. Сейчас все учли, исправили и отработали. И не забывай, что не менее важна особая слаженность экипажа, я бы даже сказал — спаянность! Космонавты притираются друг к другу годами. Эти правила не прихоть, а необходимость, подтвержденная опытным путем! Представь себе, что такое несработавшаяся тройка в условиях невесомости!

— Василий Павлович, да я сам не в восторге от Волкова: ни для кого ни секрет, что он считает себя умнее всех, но других-то вариантов все равно нет.

— Леша, — устало вздохнул Мишин, — не мучай ты меня. Итак, голова кругом идет. Ты хотя бы понимаешь, что теперь нам надо заменить все ложементы и медицинские пояса, центровку пересчитывать, ведь масса-то у космонавтов совсем другая, перепроверять костюмы, а корабль уже пристыкован к ракете-носителю. Влезть можно только через люк! Ты что думаешь — мы тут все пляшем от радости что ли?

Леонов крепко сжал кулаки от накатывающего чувства безнадежности, но все равно продолжал стоять на своем. Обессиленный взгляд Колодина впился в колышущуюся на ветру занавеску. Она гипнотизировала его, унося мыслями все дальше и дальше от мечты, которая, словно Жар-птица махнула крылом и исчезла, от тщетной борьбы несдающегося Леонова, от несправедливости этого мира.

— Башкин на заседании сокрушался не меньше тебя, — тихо продолжил Мишин. — Он готовил ваш экипаж, отвечал за него, принимал экзамены, болел душой и был уверен, что все пройдет без сучка и задоринки! А что теперь делать с дублирующим? Времени нет вообще! Для него это личная трагедия.

Непоседливый и вспыльчивый Леонов рвал и метал. Дали б ему волю, он бы, наверное, придушил Кубасова. Тяжелый разговор длился больше двух часов, но Государственная комиссия осталась непреклонна. Поменять экипаж за двое суток до старта — такого еще не было ни у нас, ни у американцев. Эксперимент «Мы первые» продолжал набирать обороты.

Валерий Кубасов ничего не понимал, он чувствовал себя абсолютно здоровым. Предыдущее обследование никаких отклонений не выявило, а тут вдруг за два дня до старта — словно удар пыльным мешком по голове. И ведь никогда никому не делали предполётного рентгеновского снимка, кого ж сейчас угораздило одним махом обречь весь экипаж? Да еще ладно б обнаружили простуду, а то туберкулёз, причём в острой, развивающейся форме! Всё происходящее казалось каким-то страшным сном и совершенно не укладывалось в голове. Он чувствовал себя виноватым, но его никто не собирался утешать.

«Вечный запасной», Петр Колодин подвыпившим слонялся по коридорам гостиницы «Космонавт». Нервно сжимал и разжимал пальцы и обречённо махал рукой, если кто-то пытался его поддержать.

— Леш, ты-то хоть уже летал, Кубасов тоже…

— И ты полетишь! — отрезал Леонов.

Пётр лишь мотнул головой и пророчески подытожил:

— Я уже никогда не полечу…

В ту ночь Владиславу Волкову совсем не спалось. Сон будто прибрежная волна то накатывал, то также быстро отступал обратно. Он беспокойно ворочался с боку на бок, потом встал с кровати и, накинув на плечи куртку, вышел на балкон. Вдали уже начинало светать, а по степи гулял сухой низкий ветер, тревожа мелкие листочки карагача. Они звонко и тревожно бились на тонких ветках. Скоро наступит утро. Что оно принесёт? Одному богу известно, а пока над миром царствует тихая ночь и холодные, далёкие звезды. Владислав пристально вглядывался в эти таинственные и неподвижные огни. Вон созвездие Ориона, а чуть в стороне — Девы. А вот и самая яркая звезда — Антарес. В созвездии Скорпиона. «Моя звезда!» — подумал Волков и подмигнув светящемуся огоньку, вернулся в кровать. Сон накрыл его моментально.

Время подъема, как всегда, взорвалось уже порядком надоевшей всем «Черемшиной», записанной на пластинку и гремящей каждое утро с поразительным постоянством и упорством. Владиславу удалось поспать всего пару часов, но чувствовал он себя бодрым и счастливым.

На втором этаже трёхэтажного кирпичного здания, в просторной светлой комнате, где находился большой зал Госкомиссии, председатель Керимов, сидя за длинным столом, обращался к новому экипажу.

— Я получил информацию о заседании Политбюро, на котором поднимали вопрос о предстоящем запуске «Союз-11».

Он откашлялся и глотнув воды из граненого стакана, продолжил.

— Как сообщил мне министр Афанасьев, его, Келдыша, Смирнова и Бушуева вызвали доложить обстановку. Они уверили собравшихся, что экипаж хорошо подготовлен, все необходимое для обеспечения полета и стыковки сделано, а доработки подтверждены многочисленными экспериментальными проверками. Леонид Ильич просил перепроверить все еще раз и подчеркнул, что на этот раз задача стыковки должна быть выполнена и переход экипажа на станцию благополучно осуществлен. Товарищ Брежнев также просил передать, что это очень важно, он нам доверяет и надеется на нас.

— Будьте уверенны, задание нами будет выполнено с честью! — отрапортовал командир нового экипажа Георгий Добровольский.

По щекам Керимова поползла волна морщин от прорезавшейся улыбки, он вытер платком свой могучий, орлиный нос с горбинкой и продолжил.

— Это еще не все, — лицо его вдруг сделалось серьезным, — Леонид Ильич так же сообщил, что правительство Франции обратилось с запросом: на какие даты запланированы пилотируемые полеты в СССР.

Космонавты озабоченно переглянулись. Улыбка, не сходившая с лица Владислава Волкова, резко поползла вниз.

— Это связано с тем, что Франция собирается произвести ядерный взрыв в атмосфере в ближайшие дни. Смирнов и Бушуев посоветовались с Келдышем и решили, что это не помеха. Так передал мне министр Афанасьев.

Керимов замолчал, собираясь с мыслями, экипаж смотрел на председателя затаив дыхание.

— Но проблемы радиационной опасности и солнечных вспышек находятся у нас под юрисдикцией руководителя Института медицинской радиологии Евгения Ивановича Воробьева. А он промолчал.

Последовала многозначительная пауза.

—Наверху, — наконец ткнул пальцем в потолок Керимов, — принято решение о допуске полета при ядерном взрыве.

В зале воцарилась гробовая тишина, которую вновь нарушил председатель Госкомиссии по летным испытаниям.

— Поручаем вам посмотреть, как выглядит ядерный взрыв из космоса.

— А зачем? — робко спросил побледневший Пацаев.

— Чтобы вы сами решили, стоит ли возвращаться на Землю, если начнется ядерная война.

Эта импровизация Керима Алиевича вызвала общий смех и немного разрядила напряженную обстановку.

После закрытой части заседания в зал были допущены корреспонденты, чтобы взять интервью у нового экипажа. Стало шумно, люди сновали туда-сюда, выносили стулья, и кто-то все время поторапливал: «Скорее, скорее! У космонавтов расписана каждая минута». Это интервью заранее никто не планировал. Все необходимые формальности были соблюдены еще в Звездном с основным экипажем, который по стечению трагических (а может, наоборот, счастливых) обстоятельств уже не летел на станцию.

Командир экипажа подполковник Георгий Тимофеевич Добровольский, бортинженер, летчик-космонавт Владислав Николаевич Волков и инженер-испытатель Виктор Иванович Пацаев сидели в темных облегающих костюмах на молнии с пятиугольными нашивками на правой руке: земной шар, белоснежная ракета и размашистая надпись СССР. На столе покоились аккуратно переплетенные бортовые журналы — настольные книги космонавтов. В вазах рдели пышные розы, разнося аромат по всему залу, а в открытые окна влетала спасительная прохлада. Наступал вечер.

Ослепительная улыбка не сходила с губ Волкова. Счастье, такое реальное, такое близкое накрывало с головой. Они с Добровольским, сложив руки на столе позировали прессе, с удовольствием отвечая на вопросы. Пацаев скромно и молчаливо сидел между ними, широко распахнув глаза. Словно не веря до конца, что вот этот миг настал, наконец-то он полетит в космос, и станет первым в мире астрономом, работающим за пределами земной атмосферы. А может, недавнее заседание комиссии не давало ему покоя и омрачало важность исторического момента. Или вспомнившийся вдруг отдых семьями в пансионате на Истре, когда разоткровенничавшийся Волков признался: «Я рад, что не полечу на первую станцию». — «Почему?» — удивилась Вера Пацаева. «Мне было предзнаменование, что я погибну», — ответил Владислав.

Виктор Иванович Пацаев был высокий, худой, с зелеными глазами и ранними залысинами на голове, которые начинались от висков и шли равномерно по всей границе черепа, словно хотели сделать его и без того широкий лоб совсем необъятным. Молчаливый и скромный в жизни, но упорный до фанатизма, методичный и настойчивый в работе. Ничто не могло выбить его из колеи, он всегда умел найти верный путь и оптимальное решение. Отметив задумчивость Пацаева, корреспондент газеты «Правда» решил разговорить его.

— Виктор, скажите, а что вы делали в последние дни в Москве?

Тонкие губы Пацаева вытянулись в ниточку улыбки. Он засмущался и по лицу пошли красные пятна.

— Ничего особенного. Готовился к предстоящему полету. Сын Дима и дочка Светланка успешно закончили учебный год — поздравил их. Хорошо закончили, молодцы! Я ими доволен. — Пацаев ненадолго замолчал, проведя длинными пальцами по взмокшему лбу. — Потом съездили отдохнуть на Пироговское водохранилище, немного половили рыбу. Читал, а больше свободного времени и не было.

— А что читали?

Виктор Иванович, похоже, перебирал в уме целый список авторов и никак не мог решить кого же лучше назвать.

— Мне многие писатели и поэты нравятся. Вот попался прекрасный сборник стихов, его и читал. В детстве увлекался Джеком Лондоном. Вообще, люблю классиков, фантастику: рассказы Лема, Стругацких, Артура Кларка.

— Кого берете с собой в полет?

— Томик стихов Лермонтова, буду читать для отдыха.

— Ваши родные знают, что вы летите?

— Мать, жена — да. А больше никто. Дети не знают, для них это будет неожиданностью.

Корреспондент поблагодарил Пацаева за ответы и вновь обратился к Волкову.

— Владислав или Вадим? Как лучше? Я знаю, что ваши товарищи-космонавты называют вас именно Вадим.

— И так и так можно, — махнул рукой Волков. — А я знаю, что среди ваших товарищей-журналистов принято называть меня Футболист.

Корреспондент смущенно улыбнулся.

— Есть такое. Вы говорили, что много ездили по стране. Расскажите поподробнее.

Волков оживился еще больше. Привычные тирады полились свободно и непринужденно из его довольных уст. Он блистал словно кинозвезда под вспышками камер и блеском софитов.

— Считаю, что мне повезло. Поездки были очень интересные: именно то, что я хотел посмотреть. Сначала — на Дальний Восток. Пробыл там четырнадцать дней: на Сахалине, в Хабаровске, Уссурийске. Встречался с пограничниками на заставах. Уже опубликовал заметки об этой поездке. Затем ездил в Армению, Азербайджан, Узбекистан на съезды комсомола. Мне много пришлось встречаться с молодёжью, много говорить о своём полёте, друзьях, профессии, работе. Ещё был на областной конференции в Кировской области. Эта поездка для меня особо дорога. Меня встречали очень тепло, даже избрали почётным гражданином города. Сейчас вот готовлю рукопись о моем жизненном пути — с истоков, так сказать, с самого рождения.

— Вы же являетесь корреспондентом газеты «Красная звезда». Расскажите, как так получилось?

— О, — присвистнул Волков, — это забавная история! Произошло все с подачи Миши Реброва — инженера–подполковника и по совместительству спецкора этой газеты. Я как–то подошел к нему и поделился своим сокровенным желанием приобщиться к журналистскому мастерству. И вот перед стартом «Союз–7», первым моим полетом в космос, у нас как раз была встреча с корреспондентами в вестибюле гостиницы «Космонавт». Пресс–конференция заканчивается и, смотрю, Миша ко мне боком–боком, так осторожно пробирается, а Каманин нас скорее на очередные процедуры гонит. И Ребров, молча мне в карман куртки какой–то конверт вкладывает и предупреждает: — Сейчас не вынимай, в комнате посмотришь, когда один будешь! Ну как можно удержаться, ребят? — разводит руками Волков.

По залу проходит волна улыбок.

— Я, конечно, в сторонку отошел и достал. Разворачиваю конверт и глазам своим не верю! Удостоверение спецкора и командировочное предписание «с получением сего направиться в космос для выполнения задания редакции».

— От чего Вы получаете удовлетворение?

— От того, что я нужен. Это очень сложное и ответственное задание, но я рад, потому что понимаю, что внесу свою лепту в отработку тех задач, которые сейчас перед нами стоят.

Волков мог отвечать на вопросы и рассказывать о себе бесконечно долго. Однако корреспондент «Правды» повернулся к командиру экипажа. Добровольский тепло улыбнулся, его гладко уложенные каштановые волосы под лучами яркого солнца отливали медью, а карие глаза задорно блестели.

— Георгий, расскажите, когда и как вы попали в отряд космонавтов?

Вспоминая тот забавный, но очень важный момент своей жизни, Добровольский усмехнулся.

— В 1962 году, где-то в январе, как раз во время событий на Кубе. Меня вызвали в армию, и я подумал, что пошлют туда. Я с радостью явился к командующему. Захожу — стоит начальник контрразведки, начальник медицинской службы, а начальник штаба сразу задаёт вопрос: «Слушай, Добровольский, когда у тебя в полку бардак кончится?» Я думаю: «Ё‑моё, думал на Кубу ехать воевать, а тут…».

— Эх, Куба хороша! — ввернул Волков, — я помню, как Юра Гагарин и Валя Терешкова рассказывали взахлеб, мы тогда еще с Лешей Леоновым у Вали в гостях в Звездном сидели. А картошка жареная у Валюхи просто отменная!

Недоуменные взоры корреспондентов обратились на улыбающегося Вадима.

— Молчу, молчу, — развел руками, извиняясь тот.

Георгий Добровольский выдержал паузу и продолжил.

— Да боремся, говорю, боремся. А начальник штаба: «Ну, хитрый! Годится». Потом: «Как у тебя здоровье?». Я говорю: «Здоровье хорошее, не жалуюсь. И готов выполнить любое ваше приказание». Он — быстро-быстро: «Вот ты сейчас узнаешь что — и откажешься». Я говорю: «Никак нет, не откажусь!» Он: «В космос хочешь полететь?»

— Я «заглох», как говорят летчики.

Добровольский изобразил немую паузу с округлившимися от удивления глазам, а потом расплылся в блаженной улыбке и начал активно жестикулировать, словно не мог только словами выразить всю свою вырывающуюся на свободу радость.

— Братцы, я что угодно мог ожидать: ну, пошлют куда-то воевать, в воспитатели куда-нибудь… А тут, боже мой! Такого не ожидал совершенно. Мне было тридцать пять лет. Уже Юра слетал, Герман слетал, тут все на подъёме! Начальник говорит: «Ну что ты? Что с тобой? Так как? Согласен, не согласен? Тебе подумать надо?». А я даже в ответ ничего не мог сказать, настолько был счастлив.

— Вы долго ждали своего звездного часа. Участвовали в организации полетов чуть ли не всех «Союзов». Трудно это было?

Георгий Тимофеевич почесал затылок, задумался.

— Я не мыслю своей жизни без полетов. А космический полет, мне кажется, — это бой, где в сравнительно короткое время надо отдать и весь накопленный опыт, и силы, и все свои знания. Для тех, кто умеет и хочет отдать всего себя в таком бою, космос — самое подходящее место. Космос не прощает мелочей…

— Когда вы узнали, что ваш экипаж летит? Это было вчера?

Георгий Тимофеевич сразу стал серьезным, весь подобрался словно по стойке смирно.

— Нет, сегодня. Знаете, в последнее время я боялся только одного: чтобы не разбили экипаж. К каждому человеку, каким бы уникальным он ни был, надо притереться. Сейчас у нас так: Витя шевельнул рукой, а я не глядя уже представляю, что он делает. Я задал Вадиму время — и совершенно уверен, что он включит нужную кнопку, – не задумываюсь, не проверяю. Так что потерять напарника накануне полета было бы плохо. Я очень рад, что лечу сам, но вдвойне рад, что в экипаже есть Виктор.

Пацаев покраснел и потупил глаза.

— С Виктором Пацаевым не страшно идти в любую разведку: и на Земле, и в космосе.

— И в заключение: в чём смысл жизни?

— В жизни, ребята, в самой жизни!

Волна корреспондентов вылилась из гостиницы «Космонавт». Задержавшись ненадолго на пороге перевести дух после такого волнительного дня и в преддверии новых испытаний, Пацаев воровато обернувшись по сторонам, нет ли медиков поблизости, попросил сигаретку у журналиста. Молниеносно к Виктору Ивановичу потянулись раскрытые пачки.

— Да вы, что, ребята, — с благодарностью прошептал он, — нам и одной вполне хватит.

И они втроем выкурили одну сигарету.

5 июня с раннего утра у стартовой площадки собралось много народу: и высокопоставленные лица, и военные испытатели, и целая толпа гражданских. По традиции на предполетном митинге должны были присутствовать оба экипажа, но Валерий Кубасов категорически отказывался ехать на площадку.

— Я же не лечу, что мне там делать?! — кричал он.

— Так положено, — уговаривал его Колодин, — это наш долг, даже если не летим. Ну что поделаешь, Валера, такая штука жизнь!

Кубасов все-таки появился, но напряжение не спадало и витало в воздухе на протяжении всей подготовки к полету. Оба экипажа состояли из мужественных, выдержанных мужчин, прошедших годы тренировок, но нервы сдавали даже у них. Первым было до слез обидно, что столь близкая мечта вдруг ускользнула в последний момент. Они готовились с таким энтузиазмом: каждый шаг, каждое упражнение, каждый опыт — представляли, как будут выполнять их на станции. Они горели этой мечтой, они были уверенны, что полетят… Вторым же, с одной стороны, было неловко перед товарищами, а с другой — трудно сдержать радость от столь неожиданно выпавшей возможности осуществить сокровенное. Счастье распирало их изнутри и выливалось наружу. То, к чему они так долго шли, наконец-то становилось реальным. Ну а в дополнение к мечтам еще и мраморная лестница Кремлевского Дворца под музыку Глинки и Звезды Героев Советского Союза.

В руках все трое отправлявшихся в космос держали букеты красно-белых роз с алой стрелой гладиолуса, и лишь у Пацаева гладиолус был кроваво-красный Волков, в белой рубашке и черном приталенном костюме, с двумя орденами по разные стороны от ворота, ослепительно улыбался, позируя фотокамерам. Командир экипажа предпочел строгому костюму военную форму и фуражку — в нем чувствовалась особая выправка. Пацаев же выбрал нечто среднее, облачившись в бежевые брюки и черную вязаную кофту поверх белой сорочки. Они стояли на фоне ракеты такие разные и по внешности, и по характеру, и по отношению к происходящему, но все же они были единым целым, сплочённым экипажем, готовым к полету на орбитальную станцию.

Напряжение последних суток обрушивалось лавиной, Добровольский сильно нервничал перед ответной речью, которой завершался митинг. Да и неудивительно, ведь обычно на таких мероприятиях собирались только причастные к подготовке ракеты, а тут — тысячи наблюдателей. Таких массовых проводов стартовая площадка еще не видела.

Георгий Тимофеевич откашлялся и начал:

— Когда я ехал сюда, я приготовил речь. Но теперь, увидев ваши улыбки и теплые глаза, я просто скажу вам: дорогие товарищи и друзья, огромное спасибо за самоотверженный труд. Мы не пожалеем сил, сделаем все, чтобы выполнить задачу.

Толпа взорвалась оглушительными аплодисментами, а по степи потекла торжественная мелодия государственного гимна Советского Союза. На глаза Владислава Волкова наворачивались слезы, а внутри все пылало от гордости и мыслей о Родине. Он думал о ней, не как о стране, а как о родном и бесконечно дорогом человеке, для которого он был готов на все, даже пожертвовать собой. «Какое это огромное счастье знать, что тебя признают достойным представлять такой народ, что тебе вверяют свой труд, свои помыслы и надежды многомиллионное братство людей, объединенных дорогим и самым священным понятием — твоя Отчизна», — размышлял он про себя, пытаясь заглушить слезы счастья.

По решению комиссии старт был назначен на 6 июня в 7:57 по московскому времени.

Устроившись в ложементе, Добровольский проверял аппаратуру и привязные системы кресел. Затягивать пока было рано, космонавты оставили их с небольшой слабинкой. Экипаж отправлялся в космос без скафандров. Полетные костюмы, на ногах мягкие, типа «борцовок», черные туфли и белоснежные шлемофоны на голове. Еще по личному указу Королева, семь лет назад, скафандры отменили для экономии места. А как же иначе? Американцы запустили трехместный корабль, СССР тоже должен был показать, что не отстают. При отсутствии скафандров в двухместный «Союз» как раз и помещалось три космонавта. Несколько пусков с тремя космонавтами уже было успешно совершено, да и разве можно сомневаться в советских конструкторах? Надежность космического корабля — сто процентов.

Медленно закрывается технологический люк и на несколько секунд в корабле воцаряется темнота. Виктор Иванович включает светильники внутреннего освещения, и космонавты остаются совсем одни: внизу Земля, вверху космос, а они где–то между.

Стартовая площадка потихоньку начала пустеть: одни отправлялись на командный пункт, другие — на наблюдательный. В бункере полным ходом шла работа. По радио объявили тридцатиминутную готовность.

«Тридцать минут» — радостно пульсирует каждый капилляр, каждая клеточка. Всего только тридцать минут осталось. Как же это мало и одновременно, так много. Всего только тридцать минут отделяет космонавтов от исполнения мечты. Теперь действительно пора потуже затянуть привязные системы кресел.

— Янтарь, я Заря. Как слышно? — затрещал голос космонавта Алексея Елисеева из Центра управления полетами.

— Заря, я Янтарь-1», — ответил Добровольский, — слышу хорошо. Все нормально. К полету готовы.

— Янтарь, звонили из ЦК КПСС, пожелали счастливого старта и полета, а также благополучного приземления на советской земле. Товарищ Брежнев рассчитывает на вас, не подведите!

— Заря, я Янтарь–2, — радостно воскликнул Волков, — спасибо за добрые слова!

Стрелка секундомера неумолимо отсчитывала последние мгновенья.

— Внимание: минутная готовность!

Все взоры на космодроме устремились к ракете, с которой уже были сброшены объятия ферм обслуживания. А с главного пульта управления в бункере раздался строгий голос ответственного за полет. За его спиной стояли министр Афанасьев и недавно прилетевший маршал Крылов.

— Ключ на старт!

— Есть ключ на старт! — ответил оператор.

Все затаили дыхание в ожидании глухого грохота и клубов дыма, которые вот-вот разлетятся из-под ракеты. Воздух вибрировал, словно был наполнен какими-то мелкими жужжащими существами. Последние томительные секунды ожидания, и вот наконец-то разнеслось громогласное:

— Подъем!

Из сопел двигателей вырвалось ослепительное пламя, а грохот стал таким мощным, что заполнил все пространство.Гигантская ракета оторвалась от земли и взмыла ввысь, оставляя за собой шлейф яркого пламени, затем легко вспорола облака, и те, будто недовольные таким нежданным вторжением, быстро за ней сомкнулись. Гул постепенно затих, и на площадке воцарилась тишина. Ощущения, словно какая-то неведомая сила вдавливает тело в ложемент, так что невозможно пошевелить ни рукой, ни ногой. Ракета взмыла ввысь, оставляя лишь шлейф яркого пламени, а затем вспорола облака и те, потревоженные и недовольные таким нежданным вторжением, сомкнули за ней свои белоснежные объятия. Гул потихоньку затих и на площадке воцарилась тишина.

А внутри корабля три космонавта в своих капсулах тряслись от вибрации. Перегрузки росли, тела неумолимо продолжало вдавливать в ложементы. Точно по расчету выключились двигатели и на мгновение показалось, что все вдруг замерло. Но, вот мощными толкателями корабль отделился от последней ступени ракеты–носителя и капсула начала медленно, но беспорядочно вращаться. Ощущения, словно висишь вниз головой и горизонт Земли плывет где–то далеко внизу, а затем прозвучал хлопок, и в кабине вдруг стало тихо и светло.

Владислав отстегнул плечевые ремни и прильнул к боковому иллюминатору. Пироболты срабатывают глухим ударом и в тот же миг под действием пружин разворачиваются друг за другом панели солнечных батарей и звенья антенн.

— Мы на орбите! — радостно восклицает Волков.

— Ребят, вы как? — поинтересовался Добровольский.

— Да вроде ничего, — подмигнул Пацаев, — в центрифуге трясли сильнее.

— А у меня такие ощущения, что голову прям хочет кто-то вытянуть из шеи, чувствую, как мышцы подбородка напряглись и не расслабляются.

— Подожди, сейчас покажется, что за тянущейся головой последуют и внутренности, — усмехнулся Волков. — У меня то же самое было, когда я в первый раз летел. Зафиксируйся в кресле, тогда эффект ослабнет.

— А я никак не могу привыкнуть к своему телу, — заметил Пацаев, — будто оно совсем не мое, какое-то другое, удивительно. Иначе двигаются руки, по-другому — ноги, все это так непривычно. И невесомость подкралась как–то незаметно, я ее сразу и не почувствовал даже.

— Это потому, что при тренировках на Земле она наступает очень резко и ты долго к ней готовишься и ждешь, что вот–вот она настанет, волнуешься, а на орбите этого чувства нет, более плавно она приходит.

— И до сих пор не верится, что все происходит с нами наяву! — улыбнулся Добровольский.

Волков и Пацаев медленно освобождались от привязных ремней и выплывали из своих ложементов.

— Ой, — воскликнул Виктор Иванович.

—Ты чего?

— Когда вылезал, показалось, что я корабль качнул. Знаешь, как будто идешь вдоль лодки, болтающейся на волнах.

— Это иллюзия, — подмигнул Вадим, — привыкнешь. Сам подумай, разве можно одним незначительным движением раскачать такую многотонную машину, как «Союз»?

Волков направился в орбитальный отсек и по пути лихо сделал несколько закруток и кувырков в воздухе, словно циркач на арене.

— Вадим, — окликнул его строго Добровольский.

Обернувшись, Волков заметил плывущий по направлению к нему бумажный пакет.

— Обижаешь, — сверкнул недовольно глазами Янтарь–3, — это когда в первый раз летишь, тогда подкатывает, а я уж тертый калач.

— За дело взялся великий комбинатор! — пошутил Пацев.

Добровольский лишь пожал плечами: — ну, не надо, так не надо.

С 15:40 6 июня до 1:30 7 июня космический корабль «Союз-11» совершал полет вне зоны радиосвязи с СССР, поэтому у экипажа было время немного отдохнуть. Все бортовые системы работали штатно, самочувствие космонавтов тоже начинало приходить в норму, организм адаптировался и привыкал к состоянию невесомости. Можно было расслабиться, не боясь, что в эфир ворвется ЦУП, а то и кто-нибудь из Москвы.

Стыковка была запланирована на 7 часов 55 минут 30 секунд 7 июня. Добровольский с Волковым спали вниз головой в спальных мешках в орбитальном отсеке, Пацаев же расположился поперек сидений в спускаемом аппарате. Поспали всего часа три, но чувствовали себя бодро. Перевернувшись с головы на ноги, Георгий посмотрел на Волкова и засмеялся.

— Ну и морда у тебя — как у бульдога!

— У тебя не лучше, поверь мне, — подмигнул Вадим.

— Надо протереться влажными салфетками, может тогда лучше станет? А то нам еще перед ЦК КПСС выступать с докладом. Представляешь, с такими шайбами засветимся?

— Давай вначале Витю разбудим, — предложил Волков, — а уж потом все и умоемся.

Потревоженный Пацаев недовольно зевнул, окинул взглядом сначала одного космонавта, потом другого и вдруг рассмеялся:

— Неужели у меня такая же морда!

— Даже не сомневайся, — подтвердил Добровольский, — держи салфетку, как самочувствие?

— «Бонжур! – пропел Ипполит Матвеевич. «Бонжур» указывало на то, что Ипполит Матвеевич проснулся в добром расположении. Сказанное при пробуждении «гут морген» обычно значило, что печень пошаливает, что пятьдесят два года – не шутка и что погода нынче сырая», — процитировал Виктор Иванович обожаемых Ильфа и Петрова.

Георгий Тимофеевич разразился задорным смехом и сунув Пацаеву влажную тряпочку, включил музыку. Из динамика полился раскатистый голос Лещенко «Не плачь девчонка».

— Ну что, Витя, — обратился Добровольский к «умывшемуся» Виктору Ивановичу, — небось никак не можешь дождаться, когда наконец твои руки коснутся звездного телескопа?

Обычно грустное лицо Виктора Ивановича при упоминании об «Орионе» расплылось в теплой улыбке, и он довольно подмигнул командиру экипажа:

— Мечтаю понаблюдать за созвездием Южного Креста, а то в наших северных широтах его никогда не видно.

— Представляешь, будешь первым из землян, кто вел наблюдение за звездами из космоса!

— Станция! — воскликнул Волков, глянув в иллюминатор.

И все трое прильнули к плотному стеклу круглого окошка. «Салют» мерцал в солнечных лучах, словно маленькая звездочка. Она была настолько яркая, что отличить ее от обычных звезд не составляло труда. Но чем ближе корабль подлетал к станции, тем больше звездочка разгоралась и превращалась в гигантскую стрекозу с распахнутыми крыльями, в виде массивных солнечных батарей.

В 7 часов 26 минут на связь вышел ЦУП:

— Я Заря. Янтарь, как слышите? На связь!

Волков сориентировался незамедлительно и начал докладывать, хотя это входило в обязанность командира экипажа. Георгий бросил недоуменный взгляд на Вадима, но подступающая дурнота и головокружение останавливали его от выяснения вопросов субординации. Волков лучше адаптировался в условиях невесомости, казалось, что он не испытывает никакого дискомфорта вообще.

— Говорит Янтарь-2. У нас все в порядке. Работаем по программе. Прошел радиозахват. Идет автоматическое сближение. На 7 часов 27 минут дальность 4, скорость 14.

— Вас поняли. Все нормально, продолжайте доклады.

В ЦУП напряжение чувствовалось сильнее чем в «Союзе». Все лица были прикованы к экрану монитора. Собравшиеся неотрывно следили за сближением, затаив дыхание. Одной из главных задач, поставленных перед космонавтами, была именно штатная стыковка и обязательно переход на станцию «Салют». После неудачной стыковки «Союз-10» многие опасались, что сейчас может случиться то же самое. Тогда кто-то из экипажа забыл отключить систему коррекции и автоматически запустились корректирующие двигатели, так что в результате корабль оказался сцепленным, но не стянутым со станцией. Стыковочный узел «Союза» сломался, и экипаж не мог ни перейти на станцию, ни отстыковаться и улететь обратно. Оставался запасной вариант — попросту отстрелить стыковочный штырь при помощи пиропатронов, но тогда никакой другой космический корабль уже не смог бы пристыковаться к станции и «Салют» был бы потерян для СССР, даже не начав функционировать. После долгих консультаций в ЦУП решили попробовать установить перемычку в одном из электроприборов и попытаться открыть замок. Спустя несколько мучительных часов эта идея сработала, штырь удалось освободить и отстыковаться. Но было и хорошее в том неудачном запуске, «Союз-10» произвел первую в мире ночную посадку на земную поверхность.

После этого стыковочный узел неоднократно дорабатывали и испытывали, но сейчас волнение в ЦУП все ж ощущалось немалое. В зале стояла мертвая тишина, прерываемая лишь радиоэфирами с космонавтами.

— Янтарь, я Заря, ответьте, не слышу вас.

Тишину взрывает задорный голос Волкова.

— Дальность 300, скорость 2. Наблюдаю станцию. Идет выравнивание по крену. Очень хорошо виден конус и ловушка. Выравнивание по крену закончилось. Включаем ручное причаливание.

— Янтари, внимательно осмотрите стыковочный узел, — дает указание ЦУП.

— Вас поняли. Дальность 20, скорость 0,2. Корабль ведет себя устойчиво. Идем на стыковку!

«Союз» ушёл из зоны связи, и вновь воцарилась немая тишина, мучая всех присутствующих томительной неопределенностью.

— Следующий виток только в 8:56, — произнес оператор.

Кто-то вышел покурить, кто-то — просто проветрить голову, но основная масса продолжала следить за пустым монитором. Да и те, что отошли, старались глотнуть свежего воздуха и бегом обратно, чтобы ничего не пропустить. Как же медленно тянется время ожидания, особенно когда чувствуешь себя абсолютно беспомощным и ничем не можешь помочь экипажу!

Космонавт Елисеев не выдержал и, не дожидаясь выхода на связь из космоса, прокричал:

— Янтари, я Заря, на связь!

Но ответа не последовало.

Елисеев не унимался и вызывал вновь и вновь.

— Есть телевидение! — раздается возглас оператора. — Стыковка прошла! Картинка отличная.

— Янтари, пятый раз вызываю. Почему молчите?

— «Заря, докладываем: стыковка прошла без колебаний, стягивание закончилось. Режим выполнен! Проверяем герметичность стыка. Выравниваем давление. Дальше работаем по программе. Открываем люк из спускаемого аппарата в бытовой отсек. Переходим в бытовой отсек. Все в норме.

Зал ЦУП зашумел, словно летняя листва под напором ветра. Волна напряжения начала медленно откатываться назад: стыковка прошла штатно.

— Да, подождите вы! — осадил всех Елисеев. — Пусть вначале на станцию перейдут! А то сглазим!

Зал тотчас же затих, и лавина нервного ожидания снова накрыла с головой.

— Заря! У нас все нормально, — наконец донеслось из космоса, — мы сидим в спускаемом аппарате. Все давления в норме. Разрешите открыть переходной люк.

— Открытие люка разрешаем!

И снова связь оборвалась. В ЦУП все прекрасно понимали, что вот в эти самые минуты идет исторически важный момент перехода экипажа на станцию, но ближайшие полтора часа они могут только догадываться, как все происходит на самом деле, ведь до нового витка связи еще больше часа. А вдруг люк не откроется? А что, если на станции задымление? Или стыковочные узлы негерметичны?

— Витя, открывай люк, — скомандовал Добровольский.

Пацаев осторожно ощупал крышку и крутанул.

— Сухой.

— Так, теперь медленно отворачивай пробку на один-два оборота и быстро к нам в бытовой отсек.

Добровольский с Волковым ждали там затаив дыхание. Сердце бешено стучало в груди. Пацаев не появлялся.

— Вить, ну что там? Шипит.

— Чуть-чуть, не сильно, — отозвался Янтарь-3.

— Ты еще на оборот отверни медленно и прислушайся.

— Затихает, — сообщил Пацаев.

— А теперь крутани сильнее и быстро к нам.

— Янтарь-2, выравнивай давление.

— Принято.

В люке бытового отсека показался Виктор Иванович. Они закрыли створку и молча, сдерживая дыхание, отсчитывали три минуты.

— Давление в норме, — бросил Волков.

— Давай, Вить, лети открывай и возвращайся докладывать, что там на станции.

Пацаев скрылся в переходном отсеке.

— Внимание. Начинаем сеанс связи пятого суточного витка.

— Янтари, как слышно? На связи?

— Заря, это Янтарь-1, слышим вас, — ответил Добровольский.

Несмотря на всю сложность самого ответственного момента, в Кремле, не дождавшись новостей, решили сами вклиниться в переговоры космонавтов с ЦУП.

— Янтари, «Первый» через минуту будет на связи.

— Заря, подождите, — перехватил инициативу Волков, — «Третий» — в «Салюте». Не мешайте пока. На станции сильный запах гари.

Министр Афанасьев, разрываясь между ЦУП и товарищем Брежневым, пытался оттянуть доклад на следующий виток связи, давая космонавтам возможность разобраться в ситуации.

— Янтари, включите в «Салюте» регенераторы. Связь кончается, — сообщили из ЦУП, — потом принюхайтесь: все должно быть нормально.

— Ребят, запах жуткий, попробую в маске обследовать оборудование и выяснить, в чем причина, — бросил Пацаев и уплыл в люк.

Добровольский с Волковым остались в «Союзе». Ожидание в космосе было не менее томительным, чем на Земле. Они листали инструкцию, нервно бегали глазами по печатным строчкам в поиске прописанных вариантов решения проблемы. И только шелест страниц нарушал повисшую тишину. Добровольский заметил движение у стыковочного люка и поднял глаза. Виктор Иванович спокойно плыл обратно к экипажу весело насвистывая под нос «Синий платочек» Клавдии Шульженко.

— Ну что там? — бросил нетерпеливо командир.

— Лед тронулся, господа присяжные заседатели, — доложил Пацаев, прервав свою песню, — включил установку очистки воздуха и освещение. Заменил два сломанных вентилятора, но боюсь, что на полную регенерацию уйдет не меньше двадцати часов.

— Ничего, переночуем сегодня в корабле, — кивнул командир экипажа.

На следующем суточном витке космонавты читали доклад для ЦК КПСС прямо у входа в орбитальную станцию. И только когда все формальности были соблюдены и довольная Москва вышла из радиоэфира, можно было наконец расслабиться.

Один виток связи сменялся другим. Радость на Земле от звонких голосов космонавтов сменялась мучительным ожиданием. И вдруг на мониторе появились фигуры оживленно переговаривающихся внутри станции Пацаева и Волкова. Зал ЦУП взорвался аплодисментами, тут уж сдержаться было невозможно. В овациях выплеснулось и все напряжение последних часов, и облегчение, что все прошло штатно. Гул оваций сквозь мониторы проскользнул на станцию «Салют», и космонавты обернулись и помахали в ответ землянам.

— Янтари, я Заря! Вы первые в мире космонавты на первой пилотируемой орбитальной станции. Мы вас поздравляем! Разрешаем пообедать и отдохнуть. А завтра начнем выполнять программу.

Очередной виток связи закончился.

После отчета Госкомиссии, где было решено, что помощь Земли на ближайшее время больше не требуется, зал Центра управления начал пустеть. Измученные бессонной ночью сотрудники разбивались на команды по интересам и отправлялись в ближайшие столовые, рестораны, гостиницы, а кто и на пляж — отмечать успешную стыковку и переход экипажа на станцию. Крымское побережье гудело словно улей в погожий день.

И вот размеренное течение для 7 июня взорвалось волной ликования всей страны.

Из каждого радиоприемника, из каждого голубого экрана летело радостное известие:

— В 10 часов 45 минут по московскому времени после успешно выполненной стыковки транспортно-космического корабля «Союз-11» с научной станцией «Салют», которая была выведена на орбиту 19 апреля 1971 года, экипаж корабля перешел в помещение станции. Впервые решена инженерно-техническая задача доставки экипажа транспортным кораблем на борт станции — спутника Земли. Ура, товарищи!

Часть 2 Луковица и лимон

— Вера, подожди, — запыхавшись, кричал Виктор стремительно удаляющейся жене, — я за тобой не успеваю!

Но видел только, как черная шапочка с коричневым орнаментом да темный свитер с забавными оленями мелькают все дальше от него среди берез и голых кустов.

Последние дни зимы 1966 года выдались теплыми, и на мелкой лесной речушке уже тронулся лед. Худощавый, высокий молодой человек в бежевом свитере гнался на лыжах за женой и никак не мог ее догнать. Они любили проводить выходные в лесу, где недалеко от их дома в Долгопрудном была хорошая лыжня. В этот раз Вера не сразу заметила, что муж существенно отстал. Наконец, оглянувшись, она замедлила шаг. Затем сошла с лыжни в сторонку и стала терпеливо ждать, вытирая рукавом взмокший лоб.

— Вера, ну ты даешь! — пробормотал подоспевший Пацаев, — за тобой и не угонишься. Вишь как натренировалась!

— Больше надо двигаться, Витенька! — улыбнулась она.

— Подожди, дай дух перевести, — ставя лыжные палки в снег и промокнув раскрасневшееся лицо тыльной стороной черной перчатки, проронил он.

Жена, посмеиваясь, наблюдала за Виктором.

Немного придя в себя и глубоко вдохнув несколько раз, он осторожно начал:

— Ты помнишь, я в прошлом году в командировку в Красноярск летал на месяц?

Вера удивленно вскинула на мужа глаза.

— Помню. К чему это ты вдруг?

— Ну так вот, — помялся Витя, — я на самом деле не в командировке был.

— А где же тогда?

— В больнице лежал в Подмосковье.

— Витя, ты меня пугаешь!

— Да нет, ничего страшного, не переживай. Дело в том, что пришли результаты обследования.

— И? — нетерпеливо выпалила Вера.

— Положительное заключение врачей, — просиял Виктор, — меня зачислили в отряд космонавтов!

Его обычно печальное лицо озарилось счастливой улыбкой.

— Как ты думаешь, если я…

Вера не могла поверить своим ушам. Конечно, она знала, что ее муж с детства интересовался космосом, а свекровь часто рассказывала, какое невероятное впечатление произвела на сына книга Циолковского «Путешествие на Луну». Но разве можно было тогда представить, что Виктор будет работать с самим Королевым и тот однажды скажет другим космонавтам: «Учитесь терпению у Пацаева».

Родился он в казахстанском Актюбинске 19 июня 1933 года. В первый год войны его отец трагически погиб на фронте, но Витя хорошо помнил его и часто рассказывал Вере одну историю, которая приключилась с ним в детстве.

— Отец запускал меня на санях с очень крутой горки, так он воспитывал во мне смелость. А санки у меня были не обычные, а самодельные, с ручным управлением, и полозьями в них служили старые коньки-снегурки. И вот однажды, разогнавшись посильнее, он отпустил меня, а я полетел вниз с реактивной скоростью, только ветер за ушами свистит. Вдруг навстречу мне вылетает свора сцепившихся собак. Дерутся не на жизнь, а на смерть, только клочья шерсти летят во все стороны. Отец потом говорил, что у него душа ушла в пятки, когда он увидел меня, несущегося прямо на грызущуюся стаю. Он бросился с обрыва за мной, но разве ж санки догонишь? А я влетел прямо в катающийся шерстяной комок! Псы сами перепугались — и врассыпную. А я даже и понять-то ничего не успел, не то что испугаться. Санки остановились, оборачиваюсь, а ко мне отец запыхавшийся подбегает, бросается на колени и крепко прижимает к груди. А у самого того гляди сердце выскочит, бьется, как сумасшедшее. Он тогда мной гордился…

— Ну так как, Вера? Что думаешь? — пытал Виктор.

— А что я могу сделать? — улыбаясь, развела руками жена, — ты сам уже все решил.

— Ну ты пойми, я ж конструктор. Проектирую космическую технику на Земле, хочу испытать ее в полете.

— Я все понимаю, — дала добро Вера.

— Братцы, да вы только посмотрите, какой простор! — воскликнул Добровольский, когда наконец-то космонавтов все оставили в покое, — настоящие хоромы, не то что наша теснота.

Больше моей квартиры, — отметил Виктор Иванович, — ну и махина. Да перед этими ботиночками ни один стул не устоит!По сравнению с «Союзом», станция и вправду казалась огромной. Она состояла из трех частей: переходного отсека, к которому и пристыковался корабль, рабочей и агрегатной зоны. Словно два разных по размеру цилиндра сливались в одно целое. Малый, практически три метра в высоту и около четырех в длину служил зоной отдыха космонавтов. Там можно было найти буквально все, что желала душа: магнитофон и кассеты, записанные по заказу для каждого члена экипажа, небольшую библиотеку с томиками Толстого, Лермонтова, Пушкина, альбомы для рисования. У стены крепился небольшой столик для приема пищи, на нем сменный бачок с питьевой водой, а также, подогреватели. Стройный ряд иллюминаторов и оптических визиров занимал небольшую площадь внизу цилиндрической части. Малый цилиндр плавно перетекал в большой с диаметром и длиной в четыре метра. Это уже была рабочая зона, по правому и левому бортам которой располагались рамы с аппаратурой и оборудованием, тренажеры для выполнения физических упражнений, комплекс средств для медицинских исследования, там же находился и пост управления. Для удобства и ориентации экипажа в пространстве каждая зона имела свой цвет: передние и задние днища – светло-серые; один борт отливал салатовой свежестью, другой желтел, словно цыпленок; а «пол» будто асфальт, намокший под проливным дождем, — темно-серый. На стенах висели фотографии Королева, Гагарина и портрет Ленина.

Первый день проходил как в кошмаре. У космонавтов вообще не было свободного времени. Короткие мгновенья отдыха — и опять все по новому кругу, как белки в колесе.

— Ребят, ну никакой экзотики, никаких радостей — сплошные вентиляторы, запахи, эксперименты, — возмущался Добровольский, — по-моему, на Земле просто сговорились проверять нас на прочность. Мы ни черта не успеваем по контролю корабля.

— Найти, снять, вынуть, распаковать, закрепить, чтоб не улетало, подготовить аппаратуру, проверить старую, — перечислял Волков, — и так можно до бесконечности.

— Предлагаю перекусить, — подмигнул командир, — пока не поступило новое задание.

Друг за другом они лавировали в зону отдыха. Только минуту назад был день и ярко блестело солнце, как через несколько мгновений наступила ночь — вот она смена космических зорь. Семнадцать раз за одни сутки!

— Смотрите, вспышки, — воскликнул Добровольский, пролетая мимо иллюминатора. Пацаев с Волковым затормозили и тоже прильнули к круглому окошку.

— Гроза! — завороженно смотрел Виктор Иванович, — не завидую я американцам.

— Зато, зрелище красивое, — улыбнулся Вадим, — как разрывы снарядов в воздухе. При свете дня такого не увидишь! Ребят, а я смотрю, вы есть совсем не хотите, что ли? Полюбовались и хватит, у меня уже в животе урчит.

— Остап со вчерашнего дня еще ничего не ел. Поэтому красноречие его было необыкновенно, — подмигнул Виктор Иванович.

— Боишься похудеть? — поддержал бойко командир.

— Ладно, ладно, — надулся Волков, — ваши вечные шуточки про мой вес я знаю! Однако ж он в норме!

Георгий Тимофеевич лишь улыбнулся и примирительно пожал Волкову руку.

— Ну, что нам сегодня положено на обед? — доставая из контейнера—холодильника тюбики и баночки, — поинтересовался Пацаев. — Оппа, вобла, Вадим, твоя любимая!

Волков, занятый тем, что подключал специальный мундштук к шлангу с приемным устройством, куда порционно поступала вода, оглянулся и расплылся в блаженной улыбке.

— По моему заказу вобла будет в каждом рационе на обед! — с гордостью сообщил он.

— Что там еще согласно рациону номер два? — словно волшебник из шляпы Виктор вытащил борщ и отправил его в подогреватель, — на второе телятинка.

— Ты хлеб не забудь! — подлетел Добровольский.

— Обижаешь, — улыбнулся Виктор Иванович, протягивая командиру, упакованные в пакет маленькие кирпичики.

— А на десерт? — полюбопытствовал Волков.

— Сейчас посмотрим! О, кекс столичный и сок черносмородинный. Вкуснота! Так, ну и столовые приборы — разбирайте, ребята! — протянул Виктор Иванович связку, похожую на гирлянду воздушных шаров, только вместо разноцветных баллонов, на веревку были нанизаны ложки и вилки.

— Вытаскивай скорее, борщ-то разогрелся уж наверное!

Рабочий день для экипажа начинался в час ночи и заканчивался к 15 часам по московскому времени. Расконсервация станции шла полным ходом. Дважды провели коррекцию орбиты, каждый раз выводя «Салют» на более высокую и отдаленную от Земли. По очереди отдыхали, проводили эфиры для телезрителей, где подробно рассказывали о целях и задачах полета, а также о себе и своих товарищах. Тестировали нагрузочный костюм с забавным названием «Пингвин», который имитировал нагрузку на костно-мышечную систему, схожую с земной. В нем можно было обрести опору и выполнять физические упражнения: ходить и бегать на месте, приседать, наклоняться и прыгать. Космонавты отмечали, что «Пингвин» получился на редкость удобным и не создавал неприятных ощущений. Вот только при беге в нем на беговой дорожке, по станции прокатывалась такая волна вибрации, что в итоге пришлось отказаться от этой затеи.

Каждый день был расписан буквально по минутам, так что скучать не приходилось. О состоянии экипажа регулярно докладывали в ЦУП: настроение было отличное.

Пацаев спал, руки его так чудно торчали из спального мешка и непривычно висели в воздухе. Он обустроил себе спальное место в люке между спускаемым аппаратом и орбитальным отсеком. Добровольский улыбнулся, глядя на него, развернулся и полетел в рабочий блок, где Волков выполнял запланированный комплекс упражнений на беговой дорожке.

— Вадим, ты давай бегай, а я сгоняю в спусковой аппарат и посмотрю через иллюминатор, колеблется ли батарея. На следующем витке связи надо доложить результаты в ЦУП.

Волков одобрительно махнул рукой и продолжил свой импровизированный забег. Оттолкнувшись от стены, Добровольский полетел к стыковочному узлу, ловко нырнув в люк, аккуратно, чтобы не разбудить Пацаева, пробрался в «Союз» и прильнул к иллюминатору.

— Ты бежишь? — крикнул он Волкову.

— Бегу.

Оценив амплитуду и период колебания, зафиксировал в журнал, затем снял показания с поясов мед контроля и тоже внес данные.

— Слушай, чего-то вентилятор, по-моему, гудит, — бросил Вадим.

— Да это, наверное, дорожка. Хотя подожди.

И они прислушались.

— Остановись, — махнул рукой командир, — так не поймешь.

Капельки пота висели на коже Вадима словно мелкие бусинки. Он промокнул лицо салфеткой и замер.

— Точно, гудит, — подтвердил Добровольский, — седьмой. Наверное, попало что-то. Сейчас раскручу, посмотрим.

Он подлетел к седьмому вентилятору и начал вскрывать крышку.

— Ну, так и есть, — улыбнулся Георгий, — угадай что?

— Теряюсь в догадках! — усмехнулся Вадим.

Добровольский, не говоря ни слова, вытащил пакет от воблы и помахал им перед носом Волкова.

— Доложим в ЦУП, что в мусорных мешках следует доработать устройство герметизации. И вообще, они ужасно неудобные, пока их откроешь, пока закроешь — столько времени проходит. И запах совсем не поглощают. А еще, ежедневная программа перегружена, так нельзя.

— На Земле хотят выжать по максимум, — пожал плечами Добровольский.

— Ну, можно хотя бы вначале адаптироваться, а уж потом наваливать на нас столько задач?

— Вот сам и попробуй объяснить все это землянам.

— Обязательно, как только появится связь.

— Неужели ты не понимаешь, что в наших жалобах на трудности нет никакого смысла? Нас никто не заменит.

— Есть проблемы, которые, я считаю, нужно озвучить, а не при каждом эфире говорить заученную фразу: «Состояние экипажа хорошее. Настроение отличное!» И про датчики скажу! — добавил Волков, — Витя три дня их носит не снимая, у него уже вмятины на теле, но он героически молчит, впрочем, как и всегда — будет терпеть до последнего.

— Ну и что ты предлагаешь?

— Надевать их только в течение сеансов связи и вести телеметрию.

— Рискни, — бросил Добровольский.

Он немного помялся, словно прикидывая стоит ли сейчас заводить об этом разговор или лучше оставить все как есть. Но решимость все же пересилила, и он продолжил.

— Вадим, разреши на правах командира, дать тебе совет, — начал Георгий осторожно.

Волков вскинул на него удивленные глаза.

— Ты о чем?

— Уж прости, но ты слишком тянешь одеяло на себя. Я понимаю, что у тебя за плечами полет, но мы все готовились к этой экспедиции, а ты постоянно пытаешься поставить себя выше.

— А если это правда, — бросил распаляющийся Волков, — выполнять задания в теории — это одно, а на практике — совсем другое. Уж поверь мне на слово! Я-то уже летал. Даже если ты многократно отрабатывал все операции на тренажерах, в условиях невесомости все равно это по-другому. Неужели ты сам не видишь?

— Допустим, — согласился Георгий, — но прошу тебя, не забывай, что мы здесь работаем все вмести и последнее решение остается за мной, как за командиром экипажа.

— Да пожалуйста! — бросил обиженный Вадим, — я просто хотел как лучше.

— Как лучше выслужиться? — подмигнул командир.

Волков вспыхнул. Глаза злобно сверкнули на Добровольского.

— Я Герой Советского Союза, — отчеканил стальным голосом Вадим, сотрясая воздух руками, — мне нечего выслуживаться! А если ты не видишь моих добрых намерений, то мне очень жаль.

— Вижу, — признал, улыбаясь Добровольский, — поэтому и говорю тебе все это. Есть четко прописанный регламент, когда и кто должен докладывать в ЦУП, но тебе до лампочки. Ты все время лезешь поперек батьки.

Волков попытался перебить командира, но тот осадил его и продолжил:

— Поверь мне, я вполне мог найти в себе силы, чтобы вести переговоры по стыковке.

— Да на тебе лица не было! — воскликнул Волков, — какая разница, кто докладывал? Я на стыковке, ты на расстыковке. Мы делаем одно дело, ты же сам это говорил.

— Ну, мутило, не спорю, но ты забываешь, что я военный и мне доводилось проходить и не через такое. Поэтому здесь, на станции, очень тебя прошу, соблюдай субординацию!

— Жора, да пойми же ты, я сталкивался уже с подобными ситуациями в свой первый полет, я лучше знаю, как надо, — не унимался Волков.

Лицо его было пунцовым, а на лбу вновь засверкали капельки пота.

— Мать твою, перестань «я-кать», это уже раздражает. Только и слышно: я то, я это! Мы все здесь опытные космонавты, все готовились так же, как и ты!

Волкову не понравился этот разговор. Его круглое лицо горело огнем и очень хотелось жестко ответить командиру, но Добровольский хлопнул его дружески по плечу.

— Не обижайся, Вадим, мы в одной лодке, и только в наших руках сделать это пребывание максимально комфортным для всех. А сейчас предлагаю разбудить Витю и поужинать.

— Никого будить не надо, — в люке показалось заспанное лицо Пацаева, — я уже здесь.

— Ну вот и отлично! — стараясь разрядить обстановку, весело провозгласил Добровольский. — Что нам полагается на ужин?

— Рацион номер три, — озвучил Виктор, — пюре мясное с хлебом, а на десерт коврижка медовая!

Для космонавтов было разработано три разных рациона пищи в четыре приема каждый. Неизменным атрибутом любого из них, конечно же, был хлеб, причем двух видов: белый («Столичный») и чёрный («Бородинский»). Даже в космосе русский человек и дня не смог бы протянуть без кусочка этого ароматного изделия. Он нарезался маленькими кирпичиками и тщательно упаковывался в целлофановый пакет. Любая крошка в невесомости могла обернуться катастрофой для космонавта. Даже мельчайшая твердая частичка, попав в дыхательные пути грозила удушьем.

На первый завтрак предлагался выбор между сосисками, карбонатом и рубленым беконом, конечно, не в привычном земном виде, а в качестве паштета. На десерт можно было побаловать себя шоколадом или конфеткой «Пралине», или же отдать предпочтение цукатам. Первый завтрак неизменно заканчивался кофе с молоком.

Второй завтрак предлагалось начать с сыра, или говяжьего языка, ну или скушать крем из творога с черносмородиновым пюре. (Удивительно, но кроме этой ягоды, в меню не числилась ни одна другая. Что сок — черносмородиновый, что пюре. А Волков все время жаловался, что соков просто катастрофически мало и надо запасать больше.)

На обед три вида супа: щи зеленые, борщ и суп харчо, на второе: либо куриное мясо, либо телятина, а на сладкое можно было закусить черносливом с орехами или кексом столичным. Ну и конечно же, ужин. Не такой богатый и обильный, как другие приемы пищи, но тем не менее питательный. Пюре мясное или из птицы, хлеб и десерт из трех вариантов: коврижка, чернослив или российский сыр. На любой обед во всех трех типах рациона полагалась вобла.

На первый взгляд, вполне разнообразно, но это только на первый.

— М-да, — протянул Добровольский, — поначалу-то еще ничего, но вот спустя недельку такое «богатое» меню, боюсь нам в горло не полезет.

— Придется потерпеть, — подмигнул Пацаев, — шашлык на Земле будем кушать.

Он немного помедлил, а потом продолжил, — ребят, знаете, что мне снилось?

— Дом? — предположил Волков.

— Степь, в окрестностях Алги. В начале мая она вся покрывается ярким ковром из желтых и красных тюльпанов. Я бреду по ней, разгребаю руками крупные, пахучие цветки, солнышко так приятно припекает. И мы всей ватагой с ребятами рвем букеты. Порой дергая нежные цветы прямо с луковицей. И вот, когда в обеих руках не остается уже свободного места, я бегу домой и дарю этот первый майский букет маме.

— Красиво, — улыбнулся Вадим.

— Хоть во сне окунулся в детство. Золотое было время. А однажды, мы с дядей, он мне был очень близок, после гибели отца на фронте, тоже бродили по степи и нашли орленка с подбитым крылом. Принесли его домой, и я все лето за ним ухаживал, выкармливал его. Бабушка ругалась по страшному, — улыбнулся Виктор Иванович, — мы с моим другом Шуркой таскали у нее со стола сырые пельмени, тесто разворачивали, а фаршем орленка кормили, он пшено–то с кукурузными зернами не очень жаловал, а время военное — самим есть нечего. Вот, бабушка налепит пельменей, разложит их на столе, ну и отлучится куда–нибудь. А мы с Шуркой тут как тут. Потом–то она конечно поняла куда пельмени деваются, когда застукала нас.

— Он так и остался у тебя жить?

— Нет, мы его выпустили, когда он подрос и стал сильным. Красавец был, не передать словами. Помню, я его подкинул в небо, он круг описал и сел на крышу сарая. Я по лестнице забрался и сняв его, опять подкинул. Мы с мальчишками, затаив дыхание следили как он поднимался все выше и выше, а потом и вовсе исчез. Жалко, конечно было, я уж привык к нему, но птице нужна свобода.

Виктор Иванович замолчал и опустил глаза вниз. Георгий Тимофеевич похлопал его по плечу.

— Ох, Витя, природа у тебя в крови!

— Да, Жор, кого только не было, и собаку тренировал и лисенка Рыжика выхаживал — всех и не упомнишь уже, но вот кого не очень жалую, так это котов, — усмехнулся Виктор Иванович и глаза его вновь засияли задорным блеском.

— Это почему это? — взвился Владислав.

— В институте было дело, мы тогда с ребятами у одной семьи комнату снимали и их кот Мишка повадился к нам ходить ночевать. Однажды я до утра бился над чертежом и решил перед занятиями прилечь на пару часов, ну просыпаюсь, смотрю на стол, а белоснежные листы ватмана с фиолетовыми отпечатками Мишкиных лап. Этот стервец, видно играл с чернильницей, опрокинул ее и вымазав лапы прошагал по всем моим чертежам прямиком на подоконник. Вот с тех пор, я невзлюбил всех котов на свете, уж прости Вадим. Видел я твоего Аполлона, такая же хитрющая морда.

Волков обиженно поджал губы, но долго не мог сдерживаться и расхохотавшись, развел примирительно руками, – согласен, морда и вправду, хитрющая!

— А летом пропадали на реке Илек: купались, загорали, — продолжил Пацаев, — больше всего любили раков ловить, как нахватаем полведра пучеглазых — бегом домой. Бабушка наварит их в казане — аромат!

— Да ну тебя, заканчивай! — воскликнул Добровольский, смеясь, — аж слюна потекла! Раки — это тебе не пюре мясное с хлебом и коврижкой, и даже не вобла.

— Дак, Жор, то ж в годы войны было. Мы считай этими раками летом и спасались. А весной, луковички бузликов ели, они знаешь какие сладкие?

— Кого?

— Ну, бузлики, это подснежники такие, — пояснил Витя.

— Не знаю, — засмеялся Добровольский, — не пробовал.

— У нас их уйма была. По весне-то они набухают, наливаются соками, мы их как лакомство уплетали с ребятами.

— Эх, Витя, — воскликнул Волков, — а я б сейчас знаешь от чего не отказался?

— Ну?

— У нас был небольшой огород в районе Химок, и мы с отцом осенью ездили капать картошку. Наработаемся, присядем на высохшую ботву, достанем, что нам мать с собой собрала. А там: хамса солененькая с черным хлебушком, водичка холодная, картошку тут же запечем на костре — разве может быть что–то вкуснее?

— Да вы издеваетесь что ли? — всплеснул руками командир, — я уже, итак, весь слюной от раков изошел, теперь ты еще про рыбку с печеной картошкой! Изверги!

12 июня Франция проводила ядерные испытания. Что наблюдали космонавты в иллюминатор знал только узкий круг людей, а мы об этом можем только догадываться, ведь никаких записей об этом событии в открытом доступе нет.

Когда очередной виток связи закончился и Пацаев с Добровольским отправились вздремнуть, Волков, зафиксировав свое тело в кресле у письменного стола, начал строчить дневник. Записи вели все три космонавта. В непродолжительные мгновения отдыха каждый вносил туда свои наблюдения, переживания, события дня.

«13 июня 1971 года. Восьмые сутки полета. Пересекли экватор. Начался 887 виток. Ребята спят. Жора в переходном отсеке, уткнувшись в прибор. Виктора не видно, он на моем месте в орбитальном отсеке, на лежаке. Я уже сделал физо, позавтракал и попил воды.

Пока мы вне видимости наших пунктов, но все же посижу на связи, а вдруг что-нибудь поймаю! После связи проведу медицинский эксперимент.

Проводил наблюдения звездного неба.

В верхнем светлом слое ночного горизонта совершенно отчетливо просматривается звезда Бета Большой медведицы. С наступлением восхода, когда антенны начинают светиться, звезды пропадают, но не все.

С утра пылесосил отсек.

В «Оазисе» вылезли два зеленых стебля около 2 см высотой. Ребята все еще спят. Пойду будить Жору. Ведь у него подъем в 01:30, а сейчас уже 02:00. В иллюминаторе ярко засветилась антенна, значит наступил очередной восход».

Виктор Пацаев тоже любил наблюдать за звездами и часто вносил свои заметки в дневник.

«На светлой части орбиты звезды почти не видны даже в противосолнечный иллюминатор. Видны только Сириус и Вега.

На горизонте при заходе Солнца звезды не мерцают до самого края Земли.

Светящиеся частицы часто сопровождают станцию и летят в разных направлениях. Это пылинки или мелкие крошки

Цвет океанов — нежно голубой. Волны видны почти всегда в противосолнечный иллюминатор при высоком Солнце. Видна спутная струя от судов. От самолетов видны инверсионные следы».

Несмотря на напряженный график работы и усталость космонавтов, все шло в штатном режиме. Но вот 16 июня на станции произошло ЧП. В ЦУП все стояли на ушах, по всем этажам прокатилась волна негодования и страха. «Наверх» боялись даже намекнуть о случившемся. А на станции экипаж срочно готовился к эвакуации.

Для этого на Земле нужно было поднять все службы поиска и слежения, баллистам срочно разобраться, на каком витке кораблю отделиться от «Салюта», чтобы посадка была гарантирована на территории СССР. Привести всех в полную готовность. На орбитальной станции пожар!

Волков перебрался в спускаемый аппарат и пытался выйти на связь с ЦУП.

— Заря, Янтарь-2, Заря, ответьте. Вы слышите меня? — кричал Волков.

— Заря на связи. Что случилось?

— «Завеса» на борту!

— Что? Повторите!

— Я говорю, у нас «завеса» на борту!

-— Где командир экипажа?

— Пытается разобраться в причинах. Я за него! — кричал Вадим.

— Янтарь-2, позовите командира экипажа.

— Мы сами тут разберемся, кто у нас командир! — кипятился Волков. — Вы что не понимаете, что у нас «За-ве-са»!

Это был особый код, который обозначал либо дым, либо пожар. В ЦУП, ошеломленные напором Владислава и его испуганным, срывающимся голосом, совершенно забыли о кодовом слове и никак не могли понять, что же такое происходит на станции. Переспрашивали Волкова по несколько раз. А тот только распалялся еще больше и требовал разрешения на немедленную отстыковку. Не сдержавшись в ответ на нерадивых землян, он смачно выругался и на повышенных тонах стал говорить открыто:

— Пожар у нас! Я не могу найти инструкцию для срочной эвакуации и спуска. Диктуйте в какой последовательности и что выполнять.

— Подождите, Янтарь-2, объясните спокойно, что происходит.

— На станции сильный запах горелой изоляции и дым, — нервно чеканил слова Волков, — едкий дым, мы задыхаемся! Вы что не понимаете?

— Где очаг? Вы можете определить?

— Похоже, что пульт управления научной аппаратурой. Немедленно сообщите мне данные для срочной расстыковки! — требовал Вадим.

— Решение о расстыковки принимает командир экипажа, — попытался осадить его ЦУП.

— Мы все принимаем решение, — кипятился Янтарь-2, — речь идет о наших жизнях!

На Земле долго совещались и никак не могли прийти к единому решению. Несмотря на то, что инструкции на расчет траектории эвакуации были даны, медлили до последнего. Прерывать экспедицию, когда большая половина задач еще не выполнена, многие эксперименты только начаты, да еще из-за пожара, было не самой удачной затеей. Да и как докладывать в Москву обо всем этом? Никто не хотел брать на себя такую ответственность.

Наконец после продолжительных консультаций решение было принято и ЦУП вышел на связь:

— Янтари, это Заря. Как слышите?

— Янтарь-2, мы ждем инструкций по отстыковке, — нервно бросил Волков.

— Не торопитесь. Пульт выключен, значит дым должен прекратиться. Примите таблетки от головной боли. По данным телеметрии уровень углекислого газа в норме. Порядок действий на случай срочного ухода читайте на страницах 110–120, там все подробно написано. Отстыковка только по команде с Земли. Решение о переходе и расстыковке принимает командир.

Волков вспыхнул. Он столько распинался перед ЦУП, пытаясь объяснить, что вопрос серьезный и не терпит неоправданных рисков. Речь идет о жизни космонавтов, но никто не хотел даже слышать, более того, ему еще и указали на его место. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, но говорить больше было нечего.

Все это время командир Добровольский вместе с Пацаевым занимался тем, что пытался устранить проблему возгорания. Он лишь краем уха слышал, что происходило в «Союзе». А когда дым начал потихоньку выветриваться, Георгий решил, что пора брать ситуацию в свои руки.

— Заря, Янтарь-1. Принимаю решение не торопиться. Поглотитель вредных примесей включен. Будем дежурить по двое, один отдыхает. Не волнуйтесь, у нас настрой работать дальше.

— Янтарь-1, я Заря. Мы проанализировали состояние бортовых систем и считаем, что принятые меры гарантируют нормальную работу. Запахи скоро должны исчезнуть. 17 июня рекомендуем вам провести день отдыха, потом входите в режим. После окончания витка связи, имейте в виду, что вас будет слышать корабль «Академик Сергей Королев» и докладывать нам о ситуации на борту. Отбой.

Как только связь с Землей пропала, Добровольский накинулся на Волкова:

— Ты что творишь?

Командир схватил Вадима за лацканы рабочего комбинезона, и они закружились по станции. Кувыркаясь, словно белки в невидимом колесе, они летали от одного борта к другому, ударяясь о стену, яростно отталкивались и вновь выплывали на середину рабочего отсека. «Салют» качался словно на волнах.

— На каком основании ты поднял этот шум?! — ревел капитан.

— А ты сам не видел? – задыхаясь кричал Волков, — отпусти меня!

Он оттолкнул Добровольского и сам срикошетил в обеденный стол. Бачок дрогнул, вода бурно заколыхалась внутри. Добровольский ударился о стену, схватился за поручень и, тяжело дыша, попытался восстановить равновесие.

Пацаев, наблюдавший за сценой со стороны, решил вмешаться, пока космонавты не сцепились снова. Он нырнул между ними и старался держать Добровольского и Волкова на расстоянии друг от друга.

— Прежде всего ты должен был посоветоваться со мной!

— Неужели ты не понимаешь?! — оправдывался Вадим, — дорога каждая минута. Я не мог найти инструкцию, а виток связи уходил.

— Ты забываешься! Перестань все время якать! Целыми днями по станции разносится только твое «я». Почему Витю не слышно? Он либо спокойно выполняет свою работу, ни на что не жалуясь, либо читает книги.

Виктор Иванович покраснел и, вскинув глаза на командира, попытался вставить.

— Жора, не надо…

Но, Добровольский не слышал его и даже не смотрел. Взбешенный взгляд буравил Волкова.

— Только ты везде лезешь, где надо и где не надо! У каждого есть четко прописанные обязанности!

— Да речь идет о наших жизнях? Ты что хочешь тут сгореть?

— На нас возложены огромные надежды. Конструкторы, военные, ученые, не говоря уже о «Первом», — все следят за нашей работой и ждут результатов! Мы должны стоять до последнего, а не как трусливые крысы, не разбирая причин, бросаться наутек. Это первая в мире долговременная орбитальная станция!

Выпалив все это, Добровольский тяжело дышал и вытирал рукавом лоб. Ворот его белой футболки пропитался потом. Ярость потихоньку отступала, зато горький привкус досады на самого себя за несдержанность начинал подниматься из глубины души. Пацаев, видя, что командир высказал все, что наболело, а Волков уже и сам не рад, что так поторопился, подлетел к Вадиму и приобняв его, тихо сказал.

— Худшее уже позади. Иди лучше отдохни. Сейчас надо просто всем успокоиться.

— Вить, ну ты-то хоть…, — начал было Вадим, но осекся.

— Не надо, просто успокойся, — улыбнулся Пацаев, — я б вам сейчас, конечно, предложил искупнуться, чтоб остыть, но, увы, ребят — придется потерпеть до Земли.

Обиженный Волков, сверкнув злобно глазами на Добровольского, махнул безнадежно рукой и скрылся в переходном отсеке.

Экипажу предстояло находиться на станции еще неделю, но космонавты настолько устали и были эмоционально измотаны, что руководство решило сократить длительность экспедиции на сутки, тем более что переданных с борта «Салют» данных, оказалось гораздо больше, чем получила Земля с любого другого космического рейса. Медицинские показатели стали падать, программу физических тренировок экипаж выполнял не полностью, что очень беспокоило врачей. Энтузиазм, особенно после пожара, тоже заметно поубавился и в сеансах связи ЦУП начал отмечать грустные и однозначные ответы, а в работе — мелкие, но постоянные ошибки.

Тем не менее, 19 июня на станции «Салют» был особенный, праздничный день. Виктору Пацаеву исполнялось 38 лет. На каждом витке связи в ЦУП начинали сеанс именно с поздравлений.

— Янтари, это Заря, как слышно?

— Заря, Янтарь-1, слышим вас хорошо.

— Мы все поздравляем Виктора Ивановича с днем рождения. Желаем ему успешной работы.

Застенчивый Пацаев каждый раз смущался, и по его вытянутому лицу алели пятна.

— Янтарь-3, спасибо! — сдержанно благодарил он.

— Янтарь-1, мы хотели устроить ему день отдыха, но у него много работы, — посмеиваясь, добавил командир экипажа.

— Все поздравляют и думают, что командир ему банкет устроит, — отвечал ЦУП.

— Мы ему пытались день физкультуры устроить, но у него много технической работы, — гнул свое Добровольский.

— Виктор Иванович, вы такой немногословный на сеансах связи и в камеру вас редко можно увидеть, все Добровольский, да Волков, Волков, да Добровольский. Дайте хоть сегодня, в честь праздника на вас полюбоваться!

Пацаев лишь улыбнулся и отмахнулся рукой.

— Еще раз хотим пожелать вам успешного выполнения полетного задания и большого счастья в жизни. Ваша мама в Звездном городке, дали ей послушать ваш голос.

От этих слов на сердце сразу потеплело, и Виктор Иванович расцвел в улыбке.

Для Пацаева мама была самым дорогим человеком. Он любил ее безмерно. Когда после смерти отца она вышла замуж за другого, долго не мог простить. Обижался, как же она могла предать память об отце? Но шло время, Виктор видел, как отчим заботится об их семье, и постепенно оттаял. Он переживал за здоровье мамы из космоса, поэтому любая весточка с Земли приносила ему успокоение.

День старта, 6 июня 1971 года, выпал на воскресенье. В отчим доме Виктора в селе Рождествено каждый занимался своими привычными делами: отчим отправился утром на рыбалку, а мама готовила обед. Выскочила в огород за укропом для борща и вернувшись на кухню, насторожилась.

По радио передавали сообщение ТАСС:

— …космический корабль пилотирует экипаж в составе командира корабля подполковника Добровольского Георгия Тимофеевича, бортинженера Героя Советского Союза летчика-космонавта Волкова Владислава Николаевича и инженера-испытателя Пацаева Виктора Ивановича…

Услышав про сына, Мария Сергеевна вскрикнула и осела на стул, схватилась за сердце. На ее голос прибежала соседка.

— Ты чего, Сергеевна? Случилось чего? Ты так кричала, у меня аж душа в пятки ушла, — допытывалась она.

Бледная Мария Сергеевна, с трудом переводя дух, прошептала:

—- Сынок мой…..Витя…..Сынок….в космосе.

Соседка обмерла, прикрыв рот рукой. Женщины обнялись и заплакали. Гордость матери за сына омрачалась лишь страшной тревогой.

Вернувшись с рыбалки, отчим укладывал удочки в сарай, как на крыльцо выскочила Мария Сергеевна.

— Отец, день-то сегодня какой! — вскрикнула она, едва сдерживая слезы.

— Что случилось?

— Витя наш в космосе!

Отчим побледнел. На ватных ногах прошагал в дом и сел у динамика, прислушался. По щекам его бежали ручьи. Витя был ему как родной, ведь с тех пор, как он заменил мальчику погибшего отца, прошло целых двадцать пять лет.

А наутро на стене их дома уже красовалась табличка: «Здесь живут родители летчика-космонавта Виктора Ивановича Пацаева».

— Янтарь-3, к нам сюда приехала вся ваша семья. Стол-то накрыли уже?

— Стол сервирован отлично. У нас хоть и не Париж, но милости просим к нашему шалашу, — бодро отрапортовал Пацаев, — холодная телятина, цукаты, смородиновый сок в тубах.

— А бутылочку нашли? — лукаво поддел ЦУП.

— Нет, все углы обыскали, но ничего не нашли, — засмеялся Виктор.

— Хорошо Вам отметить. Сейчас по заказу твоей жены, Витя, будет звучать песня Эдуарда Хиля «Как хорошо быть генералом», а мы отправляемся к тебе домой праздновать. Верочка нас всех пригласила. Вот так день рождения: гости дома, а хозяин в космосе.

Из динамиков полился звучный голос: «Буду я точно генералом, если капрала переживу».

На празднование в Звездный один из гостей принес бутылку французского виски. Решили ее не открывать до возвращения Виктора Ивановича домой. Чтоб только он переступил порог, сразу взять и распечатать. Наклеили длинную полоску белой бумаги и написали: «Витя, ты искал эту бутылку в космосе, а она оказалась на Земле!» Каждый присутствующий оставил свою подпись на память. Пусть бутылка стоит и ждет своего хозяина дома…

— Ну, именинник, а у меня для тебя тоже есть подарок, — радостно воскликнул Волков, одной рукой держась за поручень, а другую спрятав за спину.

Пацаев вспыхнул, сегодня было так много внимания к его скромной персоне.

— Не томи! — захохотал Жора, — давай уже, что ты там приготовил.

Вадим вытащил руку из-за спины, — «заседание продолжается! Нервных просят не смотреть!» — и протянул ладонь Виктору. На ней красовалась золотистая луковица.

— Откуда? — изумился Пацаев.

— Тайком протащил, — подмигнул Волков, — сейчас разделим на три части, хоть поедим как нормальные люди, а то меня уже от этих тюбиков с протертым пюре мутит.

— Вадим, — бросился обнимать его именинник, — ну это просто королевский подарок! Такой деликатес! Спасибо!

— Так и это еще не все, — присвистнул Волков.

— Неужели еще что-то пронес? — поинтересовался Добровольский.

Они с Пацаевым, затаив дыхание ждали, что же еще появится в ловких руках их товарища.

— А-то!

И из-за пазухи был извлечен лимон.

— Ну, а на завтра намечен день отдыха. Ждем передачу «С добрым утром», будут исполнять по нашим заявкам. Именинник, ты что заказал?

— «Как хорошо быть генералом».

— Опять? Тебе ее сегодня уже ставили, в честь дня рождения.

— Я думаю, торг здесь не уместен, — улыбнулся Пацаев.

— А я «Нежность», — подмигнул Волков, — Жора, а ты что?

— Попробуй угадай!

— Неужели Утесова про Одессу?

— В самую точку, — рассмеялся командир.

Двадцать второе июня было отмечено черной памятью войны. Много тяжелых воспоминаний этот день принес и командиру экипажа — пятнадцатилетним мальчишкой он попал в фашистские застенки. И, конечно же Виктору Ивановичу, чей отец трагически погиб на фронте, а могилу его так и не удалось отыскать. Витя провожал отца с воинским эшелоном на фронт и не мог даже помыслить, что это была их последняя встреча. И вот, спустя тридцать лет после того страшного дня экипаж орбитальной станции обращался к ветеранам Великой Отечественной войны и ко всем гражданам земного шара.

— Вот уже более двух недель мы находимся на просторах космического океана и убедились, насколько прекрасна наша большая бело-голубая планета, — начал Георгий Тимофеевич, — не укладывается даже в мыслях, что на этой планете может быть война, несущая горе миллионам людей. С борта орбитальной станции «Салют» призываем еще теснее сплотить ряды борцов за мир, раз и навсегда сказать «нет» войне.

После эфира космонавты разбрелись по своим делам, каждый погрузился в тяжелые мысли и воспоминания.

— Эх, ребят, я помню война началась, мне тогда всего шестой год шел, — начал Волков, — мы с родителями и братом Борькой жили на Бакунинской на седьмом этаже в небольшой комнатке и, вот как сейчас помню небо будто полыхает в темноте, а огромные аэростаты плавают по нему, словно гигантские рыбы, вернее не плавают, а неподвижно висят над ночным городом. И вот прожекторы шарят по небу и то и дело натыкаются на эти белесые силуэты, а от этого зрелища так жутко становится на душе, что хочется отвернуться, а не можешь — словно приклеенный таращишь глаза.

Георгий молча уплетал коврижку, слушая в пол уха. Война не пощадила никого, похозяйничала в каждом доме и оставила незаживающие шрамы на душе, но делиться своими мыслями Добровольскому сегодня почему–то не хотелось.

— Отца отказались отправлять на фронт, хоть он и обивал пороги военкоматов, — продолжал Волков, — они с матерью работали на авиационном заводе.

— Конечно, такие кадры по зарез нужны были в тылу, — присвистнул Пацаев.

— То–то и оно! В общем, отправили нас в пульмановском вагоне, который оборудовали под теплушку и полторы недели мы в нем добирались до завода в Сибири. Все было в пути: и налет бомбардировщиков на эшелон, паника, крики отчаяния, и голод, и холод, и животный страх. Да, что говорить, Витя, сам прекрасно знаешь, хорошо хоть живыми остались.

— Д–а–а, — протянул Виктор Иванович, а в голове мелькнул образ погибшего на фронте отца и тягучий ком подкатил к горлу.

Вадим посмотрел на потухший взгляд Пацаева, на уголки губ, которые понуро сползли и ему стало не по себе.

— Прости, представ…, — осекся Волков, — нет, не представляю, ведь отец — это не просто отец! Это друг! Конечно, маму я безмерно люблю, она все свободное время отдавала мне и Борьке, растила нас, заботилась, переживала, но отец — это совсем другое!

Виктор Иванович лишь горько усмехнулся.

24 июня экипаж побил 18-суточный мировой рекорд космонавтов Андрияна Николаева и Виталия Севастьянова, осуществивших полет на корабле «Союз-9».

Принимая поздравления, Волков растрогался до слез. Так приятны были эти теплые слова. Ребята спали, а ему не хотелось их будить. Но они, словно чувствуя трепет Вадима, одновременно вылезли из своих спальных мешков и подлетев к Волкову, все трое обнялись, похлопывая друг друга по плечам. Все тяготы полета, нервозность и обиды вдруг улетучились. Никогда они еще не были так едины, как в тот радостный момент.

В последние дни Вадим плохо спал, удавалось провалиться в забытье лишь часа на три, сон никак не хотел приходить. Думал, поможет чтение, но даже наоборот: он так зачитывался «Евгением Онегиным», что после отбоя еще целый час проводил за книгой. Однако даже в короткие мгновенья сна его мучили путанные сновидения, хотя в первый свой полет снов он не видел совсем.

Трехнедельная экспедиция подходила к концу, космонавты приступили к консервации станции, проверке спускового аппарата и усиленным физическим нагрузкам. Укладывали оборудование, многочисленную документацию по экспериментам, проведенным за эти нелегкие дни пребывания на станции.

29 июня в 21:15 ЦУП дал команду на расстыковку корабля «Союз-11» с орбитальной станцией «Салют».

Часть 3. «Завтра встретимся, готовьте коньяк!»

«22 февраля 1944 года. Добровольский Георгий Тимофеевич, именем румынского военно-полевого суда за хранение револьвера в пригодном для действий состоянии вы проговариваетесь к двадцати пяти годам каторжных работ. Приговор привести в исполнение незамедлительно!»

У Жоры все поплыло перед глазами. Дыхание перехватило, темная пелена начала медленно заволакивать сознание. Жизнь еще не успела толком начаться, а впереди каторга. Вернется ли он когда-нибудь оттуда? А что будет с матерью? А с младшим братом Сашкой? Как они теперь без него?

Он родился 1 июня 1928 года в прекрасном южном городе Одессе, где почти круглый год светит солнце, а до моря рукой подать. Несмотря на трудную и бедную жизнь, которая стала еще сложнее с уходом из семьи отца — начальника отдела контрразведки, Жора никогда не унывал. Начало Великой Отечественной войны он встретил тринадцатилетним мальчишкой. Рыл окопы, помогал санитарам с ранеными в госпитале и пытался прибиться к партизанскому отряду, но, увы, его не брали: был слишком мал. Но и тут паренёк не пал духом, собрал свой отряд. Они искали оружие и нередко находили. Револьверы и пистолеты оставляли у себя, а автоматы зарывали в укромном месте. Не учли только одного: за ними следили. В дом к Добровольским полиция нагрянула неожиданно, револьвер был при Жоре. Пятнадцатилетнего подростка арестовали. Он прошел через страшные пытки в тюрьме, но товарищей не выдал. А они не забыли про него и помогли бежать по подложным документам. Меньше, чем через месяц в Одессу вошли советские войска и освободили город.

Георгий мечтал стать моряком, а стал летчиком-истребителем. Потом была и спецшкола ВВС в Одессе, Военно-воздушная Краснознаменная академия, а затем и рапорт с просьбой о зачислении в отряд космонавтов.

Высокий, статный красавец атлет с темными волосами, отдающими медью, мог вскружить голову многим девушкам. Он всегда был душой компании, великолепным рассказчиком, знал несметное количество анекдотов. Но вот в присутствии курносой Люды, простой учительницы математики, Георгий тушевался. Странно, ведь они знали друг друга с детства, но тогда он почему-то не краснел рядом с ней, а теперь все стало иначе. Позже Люда вышла за него замуж и родила двух дочерей — Марину и Наташу.

Центр управления полетами в те годы располагался в Евпатории. 29 июня 1971 года уже все было готово к расстыковке со станцией. Зал управления набился до отказа, ждали только министра Афанасьева, который с минуты на минуту должен был прилететь с полигона, да главного конструктора Мишина. Но очередная авария ракеты Н1 с макетом лунного посадочного корабля и отсутствие объяснений ее причин задержали обоих, поэтому в ЦУП решили начинать расстыковку без них. По заключению врачей, состояние космонавтов в последние дни было хорошим, докладывали они обо всем вовремя, работали слаженно — в общем, все шло спокойно и четко по расписанию.

— Янтари, это Заря. Как слышите меня?

— Слышим хорошо, — отозвался Добровольский, — докладываю: консервация станции окончена, все материалы и документы уложены в спусковой аппарат. Экипаж одет в противоперегрузочные костюмы и готов покинуть станцию.

— Принято.

Заняв свои места в корабле, начали проверку аппаратуры. В душе у каждого космонавта поднималось волнующее и радостное чувство близости дома. Все они соскучились по семьям, по родной земле, по твердой почве под ногами. Это сейчас с орбитальной станции можно запросто позвонить по мобильному телефону и поговорить с родными, а в то время было не так. Пара слов, да весточка, переданная через ЦУП — вот и все за целый месяц.

Проверка аппаратуры проходила штатно, как вдруг зажглось табло «Люк открыт». У Волкова перехватило дыхание. Тревожная волна начала подниматься и медленно заволакивать радостное настроение.

— Люк негерметичен, что делать?

Космонавты нервно переглядывались.

— Заря, что нам делать? — повторил, тяжело дыша Волков.

— Откройте люк, — спокойным голосом произнес космонавт Алексей Елисеев, находившийся на связи, — штурвал влево до отказа. Потом закройте люк и поверните штурвал вправо на шесть с половиной оборотов.

Добровольский сделал все в точности по инструкции, но табло продолжало гореть.

— Ничего не получается! — отчаянно воскликнул Волков.

— Янтари, повторите операцию еще раз, — четко проинструктировал Елисеев.

И снова Добровольский крутил заданные обороты, но табло не гасло.

— У нас нет аварийно-спасательных скафандров! — голос Волкова начал срываться. — Мать вашу, вы, что не понимаете, что спускаться с негерметичным люком — это верная смерть?! Мы двадцать минут уже бьемся, а толку чуть!

— Янтарь-2, успокойтесь, пожалуйста. Мы посовещались и пришли к выводу, что барахлит контакт датчика на обрезе люка. Туда надо что-нибудь подложить и попробовать закрыть еще раз.

Добровольский вытащил пластырь, сунул его под концевой выключатель, фиксирующий держатель люка, и в очередной раз крутанул нужные шесть с половиной оборотов. Все замерли в немом ожидании. Боялись даже вздохнуть, не отрывая глаз от табло.

— Погас! — заорал Волков, — Погас! Все в порядке!

С облегчением выдохнул не только экипаж, но и все сотрудники ЦУП. Проблему удалось решить.

— Витя, сбрось давление в бытовом отсеке до 160 мм, — скомандовал Добровольский, — проверь герметичность.

— В норме, — доложил Пацаев.

— Янтари, это Заря. Расстыковку разрешаем.

— Команда "Расстыковка" подана в 21:25:15, — отрапортовал Пацаев.

— Прошло разделение. Визуально наблюдаем расхождение. Станция пошла слева от нас, с разворотом, — комментировал немного успокоившийся Волков.

Волна радости снова начала подниматься, разливаясь приятной теплотой по телу.

— Янтари. Посадка будет происходить за десять минут до восхода Солнца. Янтарь-1, подведите корабль к станции и сфотографируйте ее на расстоянии тридцати – сорока метров.

— Принято.

На очередном витке связи разговор с экипажем вел руководитель подготовки космонавтов, Николай Петрович Каманин:

— Янтари, это 16-й, как слышно?

— 16-й, это Янтарь-один, слышим хорошо.

— Даю условия посадки. Над территорией СССР малооблачно. В районе посадки ясно, видимость — десять километров, ветер — два-три метра в секунду, температура — 16 градусов, давление у земли — 720 миллиметров. Напоминаю: при спуске ведите постоянный репортаж. После посадки действуйте по инструкции, люк не открывайте, резко не двигайтесь, ждите группу поиска. Желаю мягкой посадки. До скорой встречи на Земле!

— Принято! Идем по программе. Понемногу появляется Земля. Справа летит станция. Здорово, красивая. Сейчас начинаем ориентацию, — докладывал командир.

— У меня виден горизонт по нижнему срезу иллюминатора, — добавил Пацаев.

— Отлично. До свидания, Янтари, до следующего сеанса связи.

— Завтра встретимся, готовьте коньяк! — добавил лукаво Волков.

Связь пропала.

30 июня в 1:35 по московскому времени двигатель «Союза-11» был включен на торможение. Все морские корабельные пункты ловили информацию с пролетавшего над ними аппарата и поочередно докладывали, что двигатель сработал в расчетное время и все идет по плану. Над территорией Африки происходило отделение спускового аппарата от бытового и приборно-агрегатного отсеков. Экипаж был вне зоны связи, но внутри работал многоканальный самописец «Мир» для регистрации всего происходящего на борту.

— Толчок, чувствуете? Отделение пошло, — приободрился Добровольский.

— Да, — довольно потирая руки заметил Волков, — скоро будем дома.

В иллюминаторе промелькнули куски обшивки орбитального отсека.

— Следи за давлением.

— Принято.

На табло вспыхнул транспарант «Атмосфера», а нагрузки плавно начали набирать обороты. Стекло иллюминатора окрасилось в бурый цвет окалины — за бортом бушевал огонь. Верхний слой теплозащитного покрытия спускаемого аппарата стремительно сгорал, а внутри было ощущение, что под ногами космонавтов что–то яростно пытаются отодрать — не самое приятное ощущение. Но, вот реактивные двигатели развернули спускаемый аппарат вокруг своей оси и в иллюминаторе замелькали то голубизна неба, то желтоватая поверхность Земли.

Неожиданно привычный гул радиоаппаратуры стал заглушать нарастающий свист.

— Давление падает, — воскликнул Волков бросив озабоченный взгляд на приборную доску, — высота 150 км, за бортом вакуум, давление стремительно падает.

Руки Вадима похолодели, он пытался понять, что происходит, но стремительно снижающийся аппарат и шум, стоящий внутри не давали сконцентрироваться.

— Разгерметизация!

Георгий, молниеносно отстегнув верхнюю часть привязного ремня, начал ощупывать руками люк. Он шарил по холодному металлу, но пальцы не чувствовали ничего необычного.

— Все герметично.

Но откуда-то снизу начинала подкатывать волна тошноты, а гул в салоне превращаться в давящий шум в ушах.

— Свист, — крикнул Волков, — ты слышишь свист? Воздух уходит! Давление продолжает падать.

— Где свистит? — пытаясь перекричать шум включенных передатчиков, недоумевал Добровольский.

— Не пойму, — орал Волков, — но давление продолжает падать!

Они с Пацаевым одновременно сбросили плечевые ремни и поспешили выключить всю радиоаппаратуру.

— Тихо! — рявкнул Добровольский.

Все трое прислушались. Теперь свист отчетливо доносился из вентиляционного клапана над командирским креслом.

— Вентиль! — завопил Добровольский, — Витя, помоги!

Пацаев дернулся на помощь командиру. Его длинные руки, словно плети, взмыли к потолку капсулы и вцепились в красный барашек, с которого обессиленно соскользнули пальцы Георгия Добровольского. Привязные ремни крепко удерживали жилистое тело Виктора Ивановича в ложементе. Он тянулся, крутил, что было сил, но мышцы предательски слабели. Пацаев жадно глотал воздух, но тот будто не доходил до легких и застревал где-то на полпути, раздирая и без того ссохшееся горло.

Капсула стремительно неслась к Земле. Три космонавта, как гибнущие Икары, летели вниз.

— Дайте мне! — крикнул Волков.

Не дожидаясь ответа, он потянулся к вентилю и попытался крутануть, но тот словно был приклеен намертво и не сдвинулся даже на миллиметр.

Все тело ломило нестерпимой болью. К горлу начинали подступать неотвратимые приступы удушья. Перед глазами опускалась темная пелена, воздуха катастрофически не хватало. Силы стремительно утекали из организма, любое движение давалось с огромным трудом. Добровольский с Пацаевым тщетно пытались закрутить кран–барашек. То по очереди, то оба вместе. Нужно было сделать шесть с половиной оборотов. Им не хватило сил.

Волков с немым ужасом и уплывающим сознанием наблюдал за своими товарищами будто в замедленной съемке. Дышать стало совсем тяжело. Словно железные пальцы все сильнее и сильнее сдавливали горло. Не только кислородное голодание, но и страх пожирал изнутри, затуманивая разум окончательно. А потом, вдруг наступила немая тишина: лопнули барабанные перепонки.

— Ви-тя, — простонал едва живой командир, — да-вай ещё….

Но так и не закончил фразу, обессиленно поник в своем кресле. Да Витя его уже и не слышал, провалившись в объятия тишины.

Перед глазами у Волкова плыли расплывчатые образы, в голове проскакивали путанные обрывки несвязанных мыслей. В тело постепенно вливалась звенящая пустота.

С момента разгерметизации они прожили сто двадцать секунд и боролись за свою жизнь до последнего бескислородного вздоха.

В ЦУП с нетерпением ждали обратной связи до входа аппарата в слои атмосферы, где бурная плазма гасит все радиоволны, но экипаж молчал.

— Янтари, на связь, ответьте! — беспокоился Елисеев, — ведь просили же Добровольского докладывать обо всем, как только они войдут в зону связи. Почему же они молчат?

Сотрудники недоуменно переглядывались в полной тишине — экипаж на связь не выходил. Керимов монотонно расхаживал по залу, заложив руки за спину и нервно чеканил каждый шаг. Мишин мял пальцы до красноты. Атмосфера была гнетущая. Не понятно было даже сошел ли спускаемый аппарат с орбиты или нет.

— А Волков? — продолжал Елисеев, — он-то почему молчит? То на всех сеансах связи не умолкает. А тут вдруг — тишина. Странно это.

Сотрудники ЦУП прекрасно понимали, что на борту что-то происходит, но что именно — никто не знал.

В 1:45 поступило сообщение от ВВС: "Удаление корабля от расчетной точки посадки — две тысячи двести километров".

Эта новость вселила лучик надежды, что сам аппарат спускается штатно и все будет хорошо, возможно, всего лишь отказала радиосвязь.

"Удаление 1800... 1000... 500... 50 километров от расчетной точки".

Еще совсем чуть-чуть, и должен раскрыться парашют, и буквально через минут пятнадцать спусковой аппарат приземлится в заданной точке. О ходе спуска космонавты также должны были неукоснительно докладывать. Никогда еще связь не давала сбоев на этом этапе. Но в этот раз экипаж молчал.

В поисково-спасательных вертолетах внимательно прислушивались к переговорам групп, ловили каждое слово. Ждали, кто увидит парашют первым. От напряжения перехватывало дыхание, а от шума лопастей и треска эфирных помех, реплики порой улетали в никуда. И тут вдруг каждая кабина вертолета огласилась радостным возгласом: «Вижу! Сопровождаю!» Передав координаты остальным, группа первой направилась к засеченному объекту.

— Кто-нибудь может связаться с экипажем? — трещала рация.

Но у всех поисковиков был лишь один отрицательный ответ.

Бело-оранжевый купол неспешно планировал с аппаратом к земле. Темная капсула глухо ткнулась в сухую почву степи, всколыхнув клубы пыли. Парашют, сдувшись, упал на пожухлую траву, медленно осела на землю серая пелена. К месту посадки, западнее горы Мунлы, уже подлетали вертолеты.

В ЦУП по-прежнему не было никаких вестей ни от экипажа, ни из района посадки. Прошло уже больше получаса с расчетного времени приземления, но телефоны предательски молчали. Керимов должен был первым доложить в Москву об успешном окончании экспедиции, но как докладывать? На его бледном лице выступили капли пота, руки дрожали.

Выскочив из вертолетов, спасатели неслись к спускаемому аппарату, который лежал на боку. За ними едва поспевали врачи, военные и корреспонденты. Бликующая на восходящем солнце серебристая капсула безжизненно покоилась на выжженной почве, не подавая никаких признаков жизни. Постучали по обшивке парашютного контейнера — ответа нет. А ведь космонавты всегда барабанят изнутри. Обступившие аппарат с дрожью в сердце уже понимали, что произошло самое страшное. Бросились открывать люк. Стук металла о металл, скрежет окалины, гул от не прекращающих крутиться винтов вертолетов — и ужасающая тишина внутри…

Космонавтов невозможно было узнать. Обросшие бородой, с усами, из носа и ушей подтеки крови. Они сидели в своих креслах в спокойных позах с безмятежными лицами, словно заснули в свободное от выполнения поставленных задач, время. Все выглядело совершенно обычным, за исключением того, что космонавты были мертвы.

Спасатели начали вытаскивать экипаж. Первым достали Добровольского, сидящего в середине. Он был еще теплым. Георгия уложили на носилки, подложили под голову подушку, непрерывно делали искусственное дыхание и непрямой массаж сердца. Вокруг едва слышно колыхалась пожухлая трава, гонимая дуновениями ветра. Рука Добровольского соскользнула с носилок и, коснувшись тыльной стороной сухостоя, опустилась на выжженную почву. Последнее желание — дотронуться до родной земли осуществилось.

Время словно остановилось в немом молчании. «Ну, давай же! Очнись! Дыши!» — молил про себя врач. Вслед за командиром вытащили Пацаева и Волкова. Больше часа бригада реаниматологов из Склифа пыталась вернуть космонавтов к жизни, но все было тщетно.

Этой ночью звезды не падали,

В почетном застыв карауле.

Этой ночью женщины плакали

И в городе, и в ауле.

Назад на землю вернулись

Из звездного мира трое,

Только сердца их молчали –

Мертвыми были герои.

Долг свой выполнив с честью,

На месте рабочем сидя,

Икары к земле летели,

Земли уже больше не видя *.

В телестудии «Останкино» жена Волкова со свекром наблюдали возвращение экипажа «Союз-11» на Землю. Радость и гордость за мужа и сына переполняли их. Все шло хорошо, и на каждом витке был новостной эфир, но, когда связь с экипажем оборвалась, Волковым предложили поехать домой и ждать новостей там. У Людмилы не было плохих мыслей, а вот Николай Григорьевич побледнел и почувствовал, как внутри все сжалось. Отцовское сердце дрогнуло. Когда Людмиле Александровне сообщили, что муж погиб, она не плакала, лишь зияющая пустота поселилась внутри, а между прошлым и будущим встала огромная, непробиваемая стена. Каждое утро она начинала мыть их осиротевшую квартиру. На коленях оттирала каждый уголок, каждый плинтус. Заканчивала и начинала снова — это помогало ей не сойти с ума от горя. Сын Володя не выходил из комнаты, где с плакатов на него смотрели навсегда застывшие пронзительные и такие теплые глаза отца. Он крепко прижимал мяукающего Аполлона к груди и отчаянные слезы ручьями текли по щекам, теряясь в пушистой кошачьей шерсти.

Жаркое июльское утро окрасилось в черно–белые тона новостных газет. С первых полос пестрели сухие и тягостные заметки. ТАСС сообщал о том, что экипаж был обнаружен без признаков жизни и все обстоятельства трагедии выясняются, о подвиге мужественных летчиков–космонавтах, об их самоотверженном труде и о том, что они навсегда останутся в памяти советского народа. Еще более официальные заметки ЦК КПСС о посмертном присвоении званий Героев Советского Союза, а Владиславу Волкову второй медали — «Золотая звезда». За героизм. За мужество. За отвагу. Глубокую скорбь и самые искренние соболезнования женам, детям и родителям погибших и заверения, что имена героев всегда будут служить примером мужества, звать на новые подвиги во имя нашей великой социалистической Родины…

На следующий день к спускаемому аппарату прилетели Алексей Леонов и разработчики корабля «Союз». Они осматривали корабль и исследовали каждый его миллиметр, но никакой негерметичности не могли обнаружить.

— М-да, -— грустно бросил Леонов, — я так злился на Кубасова, готов был его придушить за этот неожиданно появившийся туберкулез, а получилось, что у судьбы оказались на все свои планы. Ведь у Валеры началась обыкновенная аллергия на местные растения, а вовсе не страшная болезнь, из-за которой отстранили весь экипаж. И эта аллергия спасла нам жизни. Но почему-то мне от этого совсем не радостно.

Все полеты на космических кораблях «Союз» были приостановлены больше чем на два года. Первую орбитальную станцию «Салют» затопили в Тихом океане в октябре 1971. Урны с прахом геройски погибших космонавтов покоятся в Кремлевской стене. Все последующие полеты в космос осуществлялись только в скафандрах, ведь если б они были у Янтарей, трагедии удалось бы избежать.

Петр Колодин тяжело переживал гибель своего друга Волкова и назвал в честь Владислава сына. Ему не удалось слетать в космос, он прослужил в Звездном городке двадцать лет, так и оставшись дублером, в отличие от Алексея Леонова и Валерия Кубасова, которые продолжили покорять Вселенную и после трагедии. На одном из застолий журналист предложил тост: «Давайте выпьем за то, что вы, Петр Иванович, с нами, а не лежите в Кремлевской стене». Колодин вспыхнул и злобно бросил: — Лучше бы я лежал в Кремлевской стене!

После гибели Янтарей в Звездном пошла молва, что позывные — названия камней — приносят несчастья. Невероятно, но многие из тех, у кого был такой позывной — погибли. Владимир Комаров — Рубин, Павел Беляев – Алмаз и вот теперь Янтари…

А Алексея Леонова, судя по всему, судьба вела за руку и вытаскивала из лап смерти, ведь его позывной тоже был Алмаз. Однако ему дважды удалось выжить: и когда раздулся скафандр в его первый выход в открытый космос, и когда его экипаж заменили геройски погибшие Янтари.

* Фрагмент стихотворения "Памяти героев-космонавтов" неизвестного автор, которое сохранилось в воспоминаниях Галины Пацаевой, сестры космонавта.