Позолота на вес золота

Глава 1

Зазвенел колокольчик. В книжный дом на Тисовой улице зашёл посетитель. Было неясно, кто потревожил покой обители книг: мужчина ли, женщина, молодой ли, старый. Имел значение тот, кто вышел навстречу.

— Добрый день, уважаемые, — сказал он.

То был складного телосложения мужчина. Пшеничные волосы он заплёл в свободную косу, отчего пара прядок небрежно выбывала из причёски. Глаза цвета вечно молодой зелени смотрели добродушно. Он слабо прищурился — прищур заменял ему улыбку. Одевался он опрятно. Было видно, что рубаху с мешковатыми рукавами он заботливо пригладил с утра, брюки не выдавали ни одной лишней и неправильной складки. Но перво-наперво в глаза бросались крылья. Они отливали нежным золотом под светом лампочек. Само пространство помещения подстраивалось под него; между стеллажами было достаточно места, чтобы он не сносил крыльями книги.

— Книги здесь не продаются за деньги, — сказал он, заметив чужой пытливый взгляд; он предвосхитил вопросы и ответил, — мы принимаем воспоминаниями. Право, не переживайте, мы не забираем их насовсем. Мы одалживаем, просматриваем их и вдохновляемся: человеческий опыт имеет свойство показывать разные стороны одной личности. Сегодня вы были теми, а завтра станете иными. Вы когда-нибудь задумывались о том, что вы не те, кем были вчера?

Он улыбнулся, теперь уже губами.

— Вот смотрите, — он приник к сфере, стоящей на столе. — Я имел честь наблюдать за одним любопытным персонажем. Наша дружба началась очень болезненно…

Тогда ей было около шести-семи лет. Трава казалась выше, заброшенные дома страшнее и живее. Воображение играло и добрые, и злые шутки. В добрых с ней играли птицы и звери, оживали игрушки, и карандаш как бы сам собой рисовал то, что ей было дорого. В злых она верила в слово, и слово обретало силу.

Она нашла картонную карточку, на которой изображался ангел. На неё уставились суровые глаза юноши, стоящего на страже человека. Ни тени улыбки, ничего, что бы намекало на дружелюбие. Но ей хватало и этого. Он показался ей безопасным и даже приятным, несмотря на нелюдимость.

Но ещё ей понравилась позолота. Она окружала его, красиво сверкая на солнце. Она хотела её срезать и использовать в аппликации; хотела подарить красивые цветы маме, но о фольге она тогда не знала. Поэтому мысль одолжить у ангела позолоту выглядела логичной.

Бабушка была иного мнения.

— Что ж ты делаешь! — всплеснула она руками. — Тебе же за это руки и ноги отрежут, — добавила она уже мягче. — Давай на место поставим, чтобы он никуда не потерялся.

Она знала, что бабушка желала ей добра. Дети имеют чудное свойство понимать намерения. Однако угроза подействовала. Живое воображение ребёнка завело шестерёнки, и те тревожно защёлкали. Она сунула карточку, сказала бабушке быстрое «спасибо» и забилась в дальней комнате. Она обняла плюшевого пингвина и закачалась из стороны в сторону. Она закрывала глаза. Открывала. Жмурилась и мотала головой, изгоняя некрасивые картинки.

Продолжалось это недолго. Совсем скоро с кухни донёсся аромат куриного бульона. Он защекотал нос, и она быстро вспомнила, как проголодалась. Все игры с ангелами и птицами отняли последние силы. И на тревогу их не осталось. Вкусный суп и любимые сладости скоро унесли её горести куда подальше.

— Что думаете?

Он взял сферу бережно. В ней утонули последние искры воспоминания. Он повертел её в руках, словно она ничего не весила. Однако если пришедший друг взял бы её, он бы ощутил, насколько она тяжела. В толще стекла жило множество историй. И прекрасные, и те, о которых не стоит рассказывать. Лично ему нравились вторые; они были откровенными и честными до рези в глазах. Они раскрывали душу иначе; не бережно, слой за слоем, а рывком, обнажая саму суть.

Сфера вспыхнула.

Прошло несколько лет с того случая. Девчонка окрепла достаточно, чтобы гордо называться подростком. Она перестала бояться заброшенных зданий и гнева тех, кто её превыше. В её душе кружилась буря иная; она не знала, где её место, кем ей следовало быть, чтобы быть счастливой. Она притворялась, что всё у неё хорошо, а потом срывалась из-за своей же лжи. Она кружилась по треугольнику Карпмана, раня и себя, и людей.

Один раз её мысли убежали далеко. Она оказалась в местности, где не было ни души. Еловые деревья обступали поляну со всех сторон. Тропы между ними не различались. Лежал снег. Холод кусал кожу, и она шла в единственное место, где, как ей показалось, сохранились останки тепла.

Храм. Заброшенный, но ещё тёплый от чужих надежд. Она ожидала увидеть картины Девы Марии или, на иной конец, иконы. Ожидания не оправдались; стены пустовали, и из утвари осталась лишь погасшая лампадка.

— Привет.

На полу развалился он. Он лежал, зажимая колотую рану на боку. Пшеница волос безбожно растрепалась, на кончике не до конца расплетённой косы чернела кровь. Он не боялся её; он словно ждал её здесь, вдали от дома, от друзей, от собственных мыслей, не обещавших ничего хорошего. Она смотрела на него долго; как он щурился, будто улыбаясь через силу, как он чего-то ждал. Она опустилась на колени и вытащила из кармана рубашки носовой платок. Мелкая затычка для бочки агонии, но размер не имел значения.

— Мне жаль.

Воспоминание переключилось само. Внутри него дрогнула та струна души, о которой он большую часть времени не подозревал. Он промолчал.

— Я хочу написать историю. Хочу написать нечто особенной; то, что бы зажгло в первую очередь меня.

Они сидели на обрыве. Ветер нагонял тучи, солнце скрылось за ними, и прохлада опустилась на путников. Под ногами шумели деревья по берегу реки. Она, грешным делом, пошутила о том, что одно движение может окончить её страдания; он посмотрел на неё задумчиво и строго. И печально. Она не стала прыгать, ясное дело. И дело даже не в нём; ей самой хотелось жить.

— Я пытаюсь проживать текст, но с каждым разом я словно таю. Словно этого недостаточно, чтобы быть настоящим писателем. И я вот думаю; может, проблема именно в проживании? Если человека пускать на буквы, то и человека не останется. Нет, друг, я всё начну заново. Я буду писать. Но буду писать истории, а не себя.

Он хихикнул. Он снова крутанул сферу. Внутри стекла цвета заиграли новыми красками. Яркими, контрастными. Теперь в ней заключалась не серость агонии и не краснота страсти, которую когда-то давно вкладывали в тексты. Картинка выровнялась, слова полились свободнее. Словно туда добавили жизни, воздуха, которым теперь можно захлебнуться.

— Может, ты себе купишь графический планшет? — сказал он лениво.

Она рисовала котов. Выводила по клетчатым листам бумаги кружочки, и из них отпочковывались коты разного толка. Полосатые, пятнистые, рыжие, белые, чёрные. Синих было больше — шариковая ручка всегда лежала под рукой, не то, что цветные карандаши.

— Зачем? Я же писатель.

— Одно другому не мешает.

Ручка замерла. Его мысль точно достигла цели.

Она мечтала рисовать. Мечтала наконец перестать зависеть от других, кто умеет рисовать так, что она хочет и радоваться, и плакать от зависти. Но она гоняла по кругу одну и ту же мысль: я же писатель, я не могу и рисовать, и писать, надо выбрать что-то одно. Он не знал, откуда она подцепила эти вредные идеи. Но он не мог вытравить их снаружи и делал то, что умел делать лучше всего: задавать вопросы. Вопросы, на которые она не любила отвечать, но отвечала из необходимости.

И ведь она достала планшет. Начала рисовать через кровь из носа, через слёзы и истерики. Казалось, она была достаточно взрослой, чтобы быть уравновешенной. Но эти мысли и идеи, вбитые наглухо, отказывались покидать её светлую голову. Она думала, что умрёт. Персонажи, выполнившие функцию в истории, либо исчезали, либо умирали. Она готовилась к подобному исходу. Но смерть не происходила. Тревога её ела, нагоняла тоску, и она хандрила, завернувшись в одеяло. Её мозг привык к идее конечности; ничто не вечно, так ли?

Он взял её за руку и вытянул из постели. Она ругалась, она называла его последними словами. Она временами ненавидела его, но его пугало не это. Его пугало то, как она мыслила, и то, что она приготовилась покинуть этот мир во сне. Она считала себя исчерпавшимся героем. А его… Он предпочёл оставить это особо красноречивое ругательство для себя любимого.

Он достал билеты на самолёт. Он знал, как работает психика людей; порой необходимо встряхнуть человека как следует, чтобы он посмотрел на мир иначе. Дорогу осилит идущий, и в итоге он переменится. Сильно ли, нет, изменения неизбежны в пути. Вот и он отправил её в место, где никто её не знал. Она гуляла по мощёным камнем улочкам и с открытым ртом разглядывала существ, закованных в глину и мрамор. Она повстречала множество красивых людей. Солнце нещадно палило, но она шла упрямо по набережной и смотрела, как река бьётся о берег. Пахло тиной. Неприятно. Но в тот момент это запах казался запахом свободы.

Она достала ту самую карточку из кармана. Она успела выцвести за годы, но лик по-прежнему узнавался. Позолота блестела всё так же ярко, ловя солнечные зайчики. Она криво улыбнулась своим мыслям.