Повторный маршрут
Глава 1
Желтый автобус с черной стрелой на боку включил мутный поворотник, забубнил двигателем и выпустил клуб сизого дыма. Словом, уже изготовился отъехать прочь от остановки навсегда и без возврата. Запихивая сдачу в карман, Смирнов краем глаза следил за этими эволюциями транспортного средства. Пожалуй, не успеть, рассудил здравый голос внутри. Этот автобус уедет, повезет счастливчиков прочь от Комбината, к ужину и футболу. А ведь он предупреждал, нудно продолжал рассудительный голос, не надо было заходить в этот магазин. Но другой голос, совсем не рассудительный и даже не совсем и голос, стукнул в голову, и ноги сами Смирнова понесли к автобусу. Сумка лупила по левой коленке, куртка сжимала грудь и мешала набирать скорость. Но он бежал, вдыхая свежую весеннюю пыльцу и совсем несвежую гарь из заводских труб.
Смирнов врезался в толпу около остановки как ледокол, распихивая стоящих оборонительной шеренгой граждан. Некоторые при этом ему что-то говорили, предупреждали, грозили, жаловались, просили. Которые по смелее, даже пытались упредить, удержать и успокоить. Мол, нельзя же так вот бегать, все стоят, и он стой вместе с ними, жди желтую гармошку венгерского производства. А этот автобус не для них, и уж точно не для него. Это, можно сказать, специальное транспортное средство, проснулся рассудительный голос внутри. И как знать, куда и кого оно везет.
Неприлично зашипев воздухом, дверь начала закрываться. Смирнов рванул вперед, отбрасывая руки и возражения граждан, и зацепился мозолистой ладонью за холодную створку. Налег, поднажал, осилил, преодолел и протиснул себя внутрь.
Автобус дернулся механическим нутром, подскочил на выбоине и резво набрал скорость, оставляя позади Комбинат и остановку с гражданами.
Смирнов осел на свободное место, заматывая ошалевший от внезапной пробежки шарф и проверяя содержимое карманов. Могло ведь пропасть ценное и важное. Кошелек, распухший от полученной зарплаты, оказался на месте. Проверил Смирнов и содержимое сумки. Палка сухой колбасы, наказ жены, успокоительной тяжестью оттягивала руку. В боковом кармане затаился прохладный фуфырик и прильнувшая к нему карамелька, с веселым поросенком на фантике.
Он отвинтил крышечку и сделал первый разведывательный глоток. Полегчало, отлегло и задышалось. Потом махом влил в себя оставшийся объем, зашуршал фантиком и кинул в рот конфетку, прислушиваясь с ощущениями внутри и снаружи.
В сущности, он даже успеет на футбол, если жена не пошлет зачем-нибудь. А сегодня она его точно не пошлет. Получка ведь. Конечно, он все ей отдаст. Только вот оставит на свечи для «девятки», двигатель троил и категорически отказывался производить движение из одной точки пространства в другую.
Конечно, не пошлет, мигал солнечный зайчик от уставшего за день солнца. Да и колбасы он купил, рассудительно прорычал пролетающий навстречу грузовик со шлаком.
И еще кто-то сидящий перед самой водительской перегородкой подтвердил, что конечно не посмеет она его куда-то там послать. Смирнов успокоился и пришел в равновесное состояние с окружающей темной материей. Даже захотелось поделиться этой вот гармонией с кем-то, да хоть с тем же сидящим впереди.
Он пошел в сторону водителя, держась за поручни, ибо автобус несся галопом по дороге, не обращая внимания на колдобины, черные дыры и прочие топографические препятствия. Смирнов шел между не занятыми дерматиновыми сиденьями, но в тоже время, сесть на них не было никакой возможности. Они были зарезервированные под неких пассажиров, которым только предстояло попасть в этот автобус.
«В этом и состоит главный фокус,- рассудительно пояснял кто-то из головной части, - попасть в этот желтый автобус с черной стрелой».
«Ну и что тут сложного? – отвечал Смирнов. – Пробежал и попал. Никакого фокуса и даже фикуса тут нет».
«Значит ты готов к поездке, - вздохнул рассудительный, - просто наступило для тебя время».
Спохватившись и с запозданием удивившись, Смирнов понял, что уже некоторое время ведет странный диалог с этим рассудительным типом на переднем сиденье.
«Контролер, - снисходительно поправил смирновские мысли тип, - лучше так меня обозначить в местных терминах. Или кондуктор, который может нажать на тормоз, или вообще все пустить под откос. Тут уж как пойдет, вкривь, вкось или даже впросак».
Смирнов шел и шел по бесконечному автобусу, но все никак не мог дойти до этого рассудительного типа. Уже и конфета распалась во рту на сахар и воспоминания детства, а он даже не прошел и середины своего пути.
«И хорошо, - похвалил кондуктор-контролер, - и замечательно, что есть еще запас, порох и тестостерон. Только вот надо проверить, произошла ли оплата».
Смирнов вспотел и остановился. Конечно, никакого билета в автобус он не оплачивал.
«Тариф у нас простой, - пожал плечами кондуктор, - проверяем прожитое и делаем расчет за пройденный путь. Не в смысле километров, нам нужно соответствие».
«И как, соответствует мой километраж?» - спросил с каким-то холодком внутри Смирнов.
Потому как понимал, что не все из прожитого он оплатил в соответствие с тарифом. А многое даже проехал совсем без билета.
Посмотрим, ответил контролер-кондуктор, и возник рядом, заглядывая в глаза и ощупывая сумку с колбасой. Лицо у кондуктора-контролера было знакомое, сердито-отёкшее после смены в цеху горячего проката. И еще шрам над левой бровью, происхождением из времен детства.
Ну конечно, глумливо улыбнулся сам себе Смирнов. Шельмуем, понимаешь. Хитрим, пытаемся забыть, словно и не было никогда. А оно было, торчит в кармане. Смирнов машинально похлопал себя по куртке. Руку обожгло холодом и воспоминаниями. Фотография, где они всей семьей. Мать, сестра, он, Смирнов и отец. Здоровый и живой.
Автобус притормозил и резко завернул куда-то налево, в воспаленный аппендикс детского прошлого. Смирнов увидел старую пятиэтажку из серого кирпича. Они жили на самом верху, в угловой квартире. По вечерам часто напора воды не хватало, из крана текла тоненькая струйка желтоватой воды с привкусом железа. В такие дни его посылали с ведром во двор, набрать жидкости из колонки.
Двери распахнулись, Смирнов выскочил на ходу, не удержался и по инерции полетел в кустарник, за которым в мелком овражке бежал мутноватый ручей.
***
После падения немного кружилась голова. Левая брючина порвалась, на коленке сочилась кровь. Смирнов нашарил подорожник, послюнявил его и приклеил на ранку. Ремешок на одной сандалии почти лопнул. Мамка ругаться будет, подумалось ему. Может пойти к Лешке, у него старшая сестра могла зашить так, что и не заметишь.
Но потом спохватился, Лешка ведь уехал на все летние каникулы, в деревню, к бабке. Многие уезжали на лето из Города. Комбинат круглый год выбрасывал пахнущую тухлыми яйцами пыль, но зимой дул ветер и уносил все плохое куда-то вдоль реки. А летом ветер отдыхал, наверное, тоже уезжал к бабке в деревню, и дышать становилось совсем туго. Даже кошки сидели одуревшие, не обращая внимания на таких же одуревших голубей.
Лучше не идти сейчас домой, подумал он. Лучше бы дождаться прихода отца с Комбината. Тогда сердитость матери уйдет на отца, может и не заметит порчу имущества. Так рассудив, он спустился на дно овражка, к ручью. Потом стал кидать камни в шустрых рыбок, плавающих среди водорослей и медленных трубочников. Попасть в рыбок было невозможно. Они успевали уплыть, пока камень касался поверхности воды. И рыбки это понимали, и Смирнов это понимал. Просто ему нравилось смотреть, как летят брызги от камня, как глупые рыбы в ужасе кидаются в стороны. Он ощущал себя великаном и повелителем вселенной глупых рыб, медленных тритонов и судорожных головастиков.
- Сашка! Ты где? А ну быстро домой!
Крик матери оборвал игру. Смирнов и рыбы замерли.
***
Отец сидел на кухне, умытый и одетый в домашнюю растянутую майку. Перед ним стояла миска с густым супом. В миске серым айсбергом возвышалась разваренная кость с мясом.
- Сашка, иди сюда! – загремел голосом отец.
Смирнов подошел к столу и замер. Сильные отцовские руки подхватили его, подбросили к посеревшей побелке потолка, а потом усадили на колени.
- Держи! – сказал отец, доставая из кармана гостинец.
Смирнов взял липкую конфету. На заляпанном сажей фантике отплясывал голый и веселый поросенок.
Вошла мать, немного накрашенная и причесанная.
- Балуешь ты его, Юр, - сказала мать, обнимая отца.
- Ничего, Свет, - подмигнул отец. - Жизнь-то не сахар.
Зашла сестра, с книжкой и тетрадкой. Ее предстояло поступать в институт, и она была недовольна и жарой, и тем, что сидит над физикой, а не загорает с подружками на речке.
Сели за стол. Отец сражался с костью, выгрызая из нее питательную суть. Сестра пила чай, мать разрезала яблочный пирог. Смирнов сидел на коленях у отца, разглядывая его руки. Они походили на маленькие ковши экскаватора. Черные от жары мартеновских печей и сильные от работы с расплавленным металлом.
- Железо, сын, оно живое, все чует, - рассказывал отец. – Если плохое настроение, так и плавка плохая будет. Надо подойти, шепнуть ему слово.
- А какое слово? – спросил Смирнов.
- Оно свое у каждого мастера, да и не работает чужое слово, - объяснял отец. – Станешь взрослым, пойдешь на Комбинат работать и найдешь свое слово.
Смирнов вспомнил из будущего, что металла убивает тех, кто с ним работает. И никакие слова ему не нужны, ему нужны живые люди. И лучше бы им все уехать подальше от Комбината, от его печей и бесконечного дыма. Бросить все и уехать. Тогда все будут живы.
Но Смирнов-ребенок хотел быть как отец. Хотел иметь такие же сильные руки, также вечером приходить домой, приносить получку и есть большую кость в густом супе.
Отец еще долго рассказывал про жар печей, способный растопить целую железную гору. От жары и рассказов про печки Смирнов упал в дрему, и сквозь сон чувствовал, как его несут в кровать… Ему снился желтый автобус с черной стрелой и кондуктор. Тот просил что-то оплатить и предъявлял какие-то там счета из прошлого.
***
Смирнов проснулся от крика. Это был и не совсем крик, скорее стон, будто кто зажимает себе рот. Стонал отец, конечно. Днем, когда не спал, он сдерживался, кусая себе губы в кровь. Не хотел пугать домашних. Но когда засыпал, то терял контроль над своей болью, и она прорывалась в тишину их квартиры.
Хлопнула дверь, забегала мать. Смирнов затаился под одеялом, вдруг не потревожат. Но нет, переждать нарушение порядка не вышло.
- Сашка, помоги, - хриплым голосом, с спросонья, сказала мать, открыв дверь в его комнату.
Отец заболел внезапно и быстро. Кровавый кашель, больничный на два месяца, вот уже мать заваривает какие-то травы в литровой банке, блестящие упаковки от таблеток по всей кухни. Один раз приехала сестра с молчаливым мужем, привезла дефицитные снадобья, поплакала и уехала.
Отца долго и не очень тщательно лечили разные врачи, даже был среди прочих какой-то залетный московский доктор, бравший едой и финскими сапогами. Но болезнь опережала все старания докторов. Легкие уже отказывали, опутанные сеткой опухолей. Отец таял каждую неделю. Вот его уже забрали из больницы и положили на кровать в большой комнате, с видом на Комбинат.
Мать научилась делать инъекции и ставить капельницы, но ей требовалась помощь, держать руку и вообще морально поддерживать. В комнате пахло лекарствами, болезнью и безнадежностью. Это уже был и не отец, сильный, веселый и приносящий подарки, а почти мертвая оболочка из плоти, излучающая стоны в пространство их квартиры.
Он держал руку отца, хотя никакой особой надобности в этом не было. От руки остались только жилы, пропитанные шлаком, и набухшие синевой вены. После укола он перестал стонать, и даже улыбнулся кожей лица. Что-то прошептал и показал мутными глазами на тумбочку около кровати. Смирнов выдвинул полку и увидел несколько конфет. На фантиках отплясывал голый и веселый поросенок.
Мать взяла Смирнова за руку и вывела в коридор. Вцепилась в него и затряслась от слез внутри
- Поедешь к тетке, в деревню, - вопросом сказала мать. – Не надо тебе смотреть… У тебя вся жизнь впереди.
Смирнов хотел сказать, что нет, никуда не поедет, и будет здесь, и вообще ему уже двенадцать, он давно стал взрослым. Но кто-то рассудительный ответил вслух, что да, поедет к тетке и хоть куда лишь бы не видеть всего этого.
К тетке его доставил междугородний автобус, с черной линей на желтом боку. Кондуктор-контролер взял с него мятую рублевку и выдал такой же мятый билет. Смирнов сел на место сразу за водителем, чтобы смотреть вперед на дорогу и больше не оглядываться назад.
Отец крепко держался за жизнь еще несколько месяцев, наперекор всем прогнозам и диагнозам. Похоронили его не очень далеко от Комбината, чтобы и после смерти он мог наблюдать за технологическими процессами превращения руды в железо. Сестра на похороны не смогла приехать, у нее случились роды, кошка и теща в квартире с подселением. Смирнова тоже не стали тревожить, ибо психика у него и так была расшатана. Все это ему рассказала тетка как-то вечером за чаем, поглядывая краешком глаза за реакцией Смирнова. Да, и еще мать немного у них того. Что того, спросил Смирнов? Веселая стала, грустно ответила тетка.
Смирнов вернулся домой уже ближе к октябрю, пропустив начало учебного года в техникуме. Назад он ехал на том же автобусе с черной полосой. В первую ночь он не спал. В коридоре всю ночь ходил умерший и похороненный отец. Ворчал на жару, на то, что нет кваса в холодильнике, и куда-то подевали, ироды, его пиджак. Но больше всего его пугал смех матери. Она сидела под его дверь и хихикала, скребясь ногтями в железный замок. Это было даже страшнее, чем ворчащий отец в коридоре.
Утром, когда мать хлопнула дверью и ушла из дому, Смирнов подхватил так и не разобранный чемодан и снова уехал на желтом автобусе с черной стрелой к тетке. Та ничего и не спрашивала, а просто заварила чай.
Через какое-то время приехала деловая сестра. Повзрослевшая, с крашеными в блондинку волосами и мятыми документами. Смирнов подписал эти документы, не особо вчитываясь в мутное содержимое. Мать в психушке, шансов на выздоровление нет, выдала сестра. Навещать можно, только она совсем перестала всех узнавать и все хихикает, с отцом разговаривает. И нет никакой возможности что-то изменить, уточнил Смирнов. Никакой, глазами ответила сестра.
***
Смирнов проснулся, схватившись за сумку. Колбаса была на месте. Пустая тара от алкогольного напитка печально каталась на полу. Получается, просто заснул, успокоил себя он. Может ведь человек устать после смены, выпить законные сто грамм и прикорнуть в пути?
Центральная улица, объявил кондуктор-контролер. Автобус остановился, выпуская Смирнова наружу, в теплое городское пространство. Вот ведь приключилось, покачал головой Смирнов, подходя к своей квартире. За обитой дерматином дверь его ждали жена, и сын прибежал с улицы, весь перепачканный в пыли и разбитой коленкой. И сестра, которая готовится к институту и читает физику.
На кухне уже стояла большая миска, в которой возвышался айсберг говяжьей кости с мясом. Смирнов посадил сына на колени, подмигнул ему и достал конфету с голым и веселым поросенком. Да, балует, ну и пусть, жизнь не сахар.
Рассказывать про автобус он им не стал. А начал объяснять сыну про мартеновскую печку, для которой у него есть заветное слово. Вот вырастет, пойдет работать на Комбинат, и у него тоже будет свое слово. Смирнов чувствовал, что где-то внутри него уже растет комочек черной плоти. Потому что пыль, Комбинат и горячий металл. Все, как у отца. Нет никакой возможности что-то изменить в этом круговороте, как бы он не стремился.
И еще есть не оплаченный билет из прошлого. Хотя как знать, может ему снова получится успеть на желтый автобус с черной стрелой? Только на этот он уплатит рассудительному кондуктору все до копеечки.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
