Повесть о похождениях Константина Петровича Платонова

Глава 1

В некотором закоулке посёлка с потерянным названием, в небольшой деревянной избёнке, тщательно выкрашенной белой краской — словно то было не дерево, а чистый мрамор, — жил местный отставной чиновник. Этот чиновник был, как обычно бывает вообще на свете, человек некоторой особенной полноты. Волосы его были кудрявые, с идеальными и ровными завитками, хотя сразу видно, что работа эта, по видимости своей, ручная. По избе своей чиновник ходил то в какой-то совершенно дурной рубахе, а бывало, и вовсе без брюк, то в чистом костюме, в котором он всегда и везде ходил, пока жил в Петербурге. Но, увы, некому было на него глядеть дома! Жены хозяйственной и бойкой он в своих покоях никогда не видел, чего уж говорить о детях. Однако он был совершенно обеспечен: когда дела его пошли круто ввысь, он получил столько, сколько обычному человеку и не снилось. Нельзя отрицать, что заработок его был хорош и в накоплении: он даже лишал себя всяких лавочных пряностей, манящих своим светом, излишних страстей и обильной пищи. Таким образом, нельзя назвать точную сумму, которую он оставил себе после того, как решил уйти в отставку. «Эх, заживу!» — думал наш герой, когда пришёл к себе в квартиру в тот самый день. Казалось бы, деньги есть и можно зажить в столице, в том же Петербурге, но мысль вспышкой прилетела: «А уеду-ка я чёрт знает куда! В Поволжье, может, в городишко какой. Или лучше... да, лучше в село! Там тихо, природа, лежи себе на диване да попивай весь графин чая». Так и оказался наш герой в посёлке неслыханного названия.

Автор забылся и не удостоил читателя счастья представить ему такого интересного и даже весьма представительного человека: представляю вам Константина Петровича Платонова! Вот каков наш герой — не столько наружностью, сколько именем да отчеством. Однако вернёмся к нашему Константину Петровичу.

После исполнения всех утренних обязательств, не забывая ни про мыло, ни про почёсывание затылка, Константин Петрович принялся в очередной раз в одной рубахе читать газету «Сельская Новь», попивая всеми любимый чай. Да и кто же у нас в стране не любитель чая? Всякий утром и вечером пьёт не коктейли, и не всякие иные йогурты или просто молоко, а именно-таки этот дивный напиток. Казалось бы, любителей выпить хмельное у нас достаточно много, но чайных алкоголиков — видимо-невидимо! Константин Петрович всегда найдёт повод выпить целый графин.

Что же нашёл такого забавного, привлекательного и интересного человеческому глазу наш герой в «Сельской Нови»? Да ведь лучше сами послушайте:

«М-да... средство от болезней... Да иммунитет у меня здоровый, как у Михалыча, приятеля моего здешнего. Чего там ещё? Гм... в этом году неурожай... Ну так работать надо лучше! Вот пошла нонче лень! Я бы их! А впрочем... нет, не моё это. Так-с... пропала собака... Какая хорошенькая! Хотя лохматая, как чёрт знает что такое. Нет, пусть другие ищут. Я же буду лучше дома: чужие заботы — что на пень смотреть. Может, чего интересного напишут? Гм... продажа участка. В целом забавно, широко и довольно... А куда мне больше? Я и не выхожу почти никуда: только на рынок да за газетой. Вот же пишут здесь о всякой такой, так сказать, нелепости! Ничего интересного для интеллектуального развития! Хоть бы викторину какую-нибудь! А тут то собаки, то неурожаи всякие и чёрт знает что такое! Вот бы показать людям, что нужно развиваться, быть примером для других в плане интеллекта и рациональности... А то здесь не то пень, не то чёрт знает что такое». Так вот рассуждал наш заядлый читатель.

В целом Константин Петрович отчасти прав, но это только отчасти. Хотя по его представительной наружности кажется, будто он именно чистую истину толкует. Знаете, Константину Петровичу бы в критики пойти: печатал бы свои статьи да рецензии наподобие Виссариона Белинского. Но, увы, любовь у него больше лежит к дивану и чаю. Зачем трудиться, вставать и засыпать рано, быть аккуратным и хоть немного приличным, когда всё есть и незачем беспокоиться? Автор, быть может, сам не вполне понимает рассуждения подобных лиц, но что же поделать! Увы, все мы лишь стрелки, указатели, но не подъёмные краны.

Но Константин Петрович, видимо, что-то ещё хочет сказать:

«А ведь действительно — одна нелепость! Вот бы нашёлся человек, кто мог бы разглядеть этакую проблему, выйти на люди с трактатом о том, что нужно развиваться в плане рациональности и интеллекта. Что всё это имеет огромную важность в нашем существовании, что без этого мы так и остались бы на первобытной ступени развития. А ведь, однако... почему бы и не попробовать? Чего уж ждать? Ждать какого-нибудь философа, отучившегося в академии, который ещё молод, жизни не знает и натрактует такого, что просто чёрт знает что такое? Ну уж нет, я и сам философ довольно способный, да и жизнь я прожил достаточно долгую, чтобы говорить о важнейших вещах на свете. Вот прямо так и сделаю! Выйду и скажу правду, укажу путь, помогу бедному народу! Думаю, я здесь единственный человек, который способен наставить на путь истинный».

Так он целеустремлённо и решился на столь значимый подвиг. Однако кто же знал, что соберётся он только дня через два: остались ещё такие дела, которые непременно требовалось уладить. Какие же это дела — автор не то что не ведает, но даже и поняв, не осмеливается сказать. Боится уж испортить глянец.

Глава 2

Через два дня на летнюю ясность и сладкие трепетания птенцов вышел наш Константин Петрович. Да и не просто вышел, а прямо-таки явился на свет в новом облачении: дряхлый халат превратился в приличную рубашку с чистеньким пиджачком; голые ноги прикрылись наконец брюками, а тапочки изношенные явились туфлями, которые так и светятся на солнце, как стекло. Одним словом, Константин Петрович отоспался так, что даже до сих пор маленькие слезинки выкатывались из глаз, словно ребятишки, скатывающиеся с горочки. А ведь он тот ещё зевака: не выспится по какой-нибудь причине, — что обычно бывает необычно, — и начнёт зевать; или всё-таки выспится до таких долгих растяжек, что всё равно вылетит из его рта зевание. И всё держал наш Константин Петрович в руках бумажки и газету, которую читал вчера. Видно, что наш герой взялся за дело серьёзно. Ибо если б не то... А впрочем, он бы всё равно остался зевакой. Он так бы и лежал на своих креслах, которые были во всех комнатах, чтобы на всякий случай куда-нибудь уснуть, да пил чай, но, с глубоким сочувствием, придётся нашему герою немного походить по земле, говорить не столь для себя, сколь для глупого народа.

А народ всё... Эх, поглядите на этих работяг: каждый день ходят по земле, копаются в своих огородах, уходят в поле, на рынок, и дети играются в такие игры, которые уже в наше время и знать вряд ли кто знает! У мужичков и старичков в руках лопаты, грабли, косы, и работают так, что снимают свои рубахи, и по их прекрасному телу разливается пот, оставляя на своих портках сажу, которая присуща даже сапогам. Женщины и старушки штопают, готовят славные супы, каши и пекут такой хлеб, что запах их — ничто другое, как некое искусство придавать приятный аромат; да всё ходят за водой то к колодцам глубоким, как дырка в сапогах, то к речкам таким блестящим, словно в них ангелы купались. Ребятишки тоже не оставались в стороне, страстно играя в казаков-разбойников и горелку: кто кого позовёт, тот к тому и прибежит и всё сделает, что скажут, так что даже за уши тянуть не придётся. Но всё-таки мы с вами оставили Константина Петровича совсем одного: так зазевался, что и самому зевнуть захотелось... Тьфу, экое раздражение!

Наш герой вышел на середину протоптанной дорожки и всё глядел вокруг на людей да думал, как бы ему начать. Ведь всё-таки, по правилам ораторского искусства, хорошее выступление то, у которого хорошее начало. И всё никак наш Константин Петрович не мог решиться: даже зевание пропало! Он даже начал поднимать руку, как первоклашка, который хочет выйти ясно куда, но так и не решался что-нибудь да сказать, да и вовсе опустил руку. Долго он так то мычал себе под нос, то вира и майна игралась его рукой, то поправлял свои брюки, то туфли рассматривал, — ну, то есть, чёрт знает что такое. Даже один близорукий старик глядел на него и говорил про себя: «Странное, однако, явление!». И всё-таки, к счастью, наш Константин Петрович, как новорождённый, произнёс свои первые громкие слова:

— Кто-нибудь может одолжить табуретку?..

Как на него посмотрели да и не поняли ничего. Стоял всё, рукой махал, и тут — табуретка. Ну, делать нечего, любопытный старик вышел и одолжил табуретку. Константин Петрович поклонился два раза, встал на табуретку таким образом, что чуть ли не грохнулся вместе со стульчиком, ну и начал громким звоном:

— Благодарствую преогромно за одолжение, но теперь я попрошу всех вас... Да-да, всех вас посмотреть на меня со вниманием, как вы смотрите на что-то такое, так сказать, любопытное. И всё-таки я хочу, чтобы вы меня послушали, заранее извиняясь, — тут он даже поклонился два раза и снова чуть не грохнулся. — Славный, однако, стульчик! Очень благодарствую, очень! Ну так вот, я хочу рассказать вам о, так сказать, заброшенности ума в таких деревушках, как эта, — на что люди полюбопытствовали и с непонятной миной начали слушать. — Все же читают газеты? — решил спросить Константин Петрович.

— Конечно! Читаем! — начал отвечать народ.

— Ну и что же вы, почтенный мой, такого полезного в последний раз узнали? — решил спросить Константин Петрович старичка с картузом.

— Ну как что! Вишь, какой неурожай в этом году! Хлеба меньше будет, чем в прошлом году, а значит, на несколько раз хлеба будет значительный недостаток!

— Ну, это дело поправимое, — ответил Константин Петрович.

— Как это поправимо? — не понял седой картуз.

— Извольте объяснить: ведь что же такого, если хлеба нет? Хлеб можно заменить чем-нибудь другим. Например, щи можно поесть без хлеба, или там ещё всякое без хлеба. Ведь не стоит же так держать себя за голову из-за того, что нет хлеба!

— Да как же...

— Ну и что же ещё вы, достопочтенная, такое узнали в газетах? — спросил худощавую старушку с платком на голове.

— Ну, так сказать, лекарства новые привезли: счастье-то какое! Можно же будет ещё пожить: детям своим по хозяйству помочь как следует и их внуков приласкать.

— Лекарства — дело хорошее, но ведь говорит пословица: «Два раза молоду не быть, а смерти не отбыть», — ответил ласково Константин Петрович.

— То есть, что же это... — не поняла старушка.

— Ну что же тут непонятного! Выпивая эти лекарства, вы обратно молодость-то не воротите, да и деньги, так сказать, впустую идут.

— Ах ты негод...

— Ну а ты, деловой, что читал в последний раз? — спросил Константин Петрович мальчика с застёгнутой рубахой.

— О том, что собака пропала. Такая хорошая! Если я её найду, то верну хозяину и буду к нему приходить, да играть с ним.

— Поступок этот отважный и благородный, но всё же это... как бы сказать... глупость.

— Почему это глупость?

— Да потому что если собака ушла — значит, она так захотела. Нагадила там у них где-нибудь, выпороли её, выгнали, и теперь в газеты подают, будто некая важность.

— Я не...

— И посмотрите же, люди, — перебил вновь Константин Петрович. — Как ведь всё это, так сказать, нелепо. Всё это — совершенная ненужность и неважность. Хлеб, лекарства, собака — всё это такое, что нам в жизни только в беспокойство идёт. А ведь представьте вашу же деревушку, которая начинает процветать во имя науки, так сказать, во имя ума! Ах, как бы было славно! Представьте, что вы начнёте писать о таком, что действительно нужно людям, что не будет казаться ни глупостью, ни ересью. Представьте, как улучшится ваша жизнь после того, как вы начнёте посвящать себя уму, науке, собственному интеллекту. Зачем, например, выращивать хлеб, когда всё есть в магазинах, где найдётся всё, что нужно? Это же лишние хлопоты! А вот лекарства под последние годы и седые волосы ни к чему: сохраните деньги и живите спокойно последние деньки; вы так осчастливите своих же детей и внуков тем, что покинете их без пустого кармана! А собаки... Собаки ведь нам на что? Она ведь не подаст, не скажет чего-нибудь, не вразумит — нагадит, а нам это во вред! Пускай они гуляют, живут вольной жизнью. Зато мы с вами будем спокойны. Столько всего нелепого по сей день творится вокруг, что и непонятно, на какую пользу эта нелепость живёт! Поглядишь на человека — вроде хорошо всё, ходит себе, говорит, а ведь он говорит о нелепости и совершает сам эти глупости. Я надеюсь, господа, что эти места сохранятся так же, как провинциальный городишко или столица. Ведь они так преобразовались, что точно будут жить вечно! Так и здесь бы хотелось видеть, как деревушка сохранит себя не как деревушка, а как хорошая, разумная деревушка! Я ведь только и делаю, что желаю вам добра! Даю, так сказать, напутствие. И всё-таки я очень надеюсь, что моё присутствие здесь заслужит благодарность за то, что помог вам увидеть проблему. Я же надеюсь, что эта проблема решится. Благодарствую за табуреточку!

Слез с табуретки наш Константин Петрович, поклонился и, вздохнув, пошёл к себе домой, оставляя за собой люд, который стоял и глядел на него, выпучив и расширив глаза так, как только можно их выпучить.

— Вот тебе и польза! За семь вёрст киселя хлебать! — сказал про себя горбатый старик с лохматой бородой, в длинной рубахе с поясом и негодных портках, держа в руках кривой дубовый посох, и пошёл далее.

А вечером уже, когда воробьи потихоньку засыпают, а сверчки только репетируют, — Константин Петрович восхвалялся в своей знакомой рубахе. Бродил он всё по комнатам, не падая на кресла, и твердил о том, как по-ораторски он выступил, как ловко и наотмашь сказал он тогда — так, что даже все слова позабыл. Такая радость и весёлость у него была на душе, что чай всё стоял на столике и успел немного охладиться. И всё-таки наш герой выпил ту чашку чая, улёгся в креслах своей спальни, где кровать покрылась пылью, и через час-другой наш герой издал сытный храп.

Глава 3

На следующий ясный день наш Константин Петрович встал по велению солнечных лучей, которые так и будят человека, подобно Добрыне, которого хоть какими средствами ни буди — всё побоку: откроет зенки, когда солнце растянется. Так и наш герой растянулся во все стороны и руками, и ногами, как только мог. «Сладкое сегодня утро, — подумал тогда Константин Петрович, прозевавшись. — Пойду-ка я чайку хлебну», — и отправился вялыми шагами на кухню. Открыв ящики, он обнаружил мошку, которая только рада была улететь: в ящике пыль, да и только. «Незадача! — подумал про себя Константин Петрович. — Ни к чаю, да и не на пожевать. Делать нечего, пойду наряжаться», — да и теми же шагами метнулся к шифоньеру. Нарядился так же, как вчера, только пиджачок другого сорта, да и галстук вчера по вкусу был синеньким, а сегодня бордовеньким. И обувшись, вышел он на улицу.

Разглядев дверную ручку, чьи краски уже стёрлись, Константин Петрович обернулся и увидел интересную картину: возле его избёнки, у крыльца, в несколько рядов выстроились табуретки, на которых сидели головы разных родов: и седые с картузами, и седые с платочками, и молоденькие, и бритые без какой-нибудь эдак шляпы. Константин Петрович так и приложил свои ладони к груди и, ничего не поняв, решился спросить:

— Чего изволите, дорогие судари?

— Слушать ваши наставления прибыли! — хором ответило сборище.

— Какие наставления?

— Такие, подобно вчерашним. Вы вчера нас вели к правильному направлению, но мы, глупые, ничего не поняли.

— Это очень печально.

— Верно подметили, государь. Поэтому мы пришли, чтобы вы нам поподробнее рассказали, как нам сравниться с Москвой.

— Ну, до Москвы тучу вёрст...

— Извольте, высокоблагородие! — и поклонились гости, так же сидя на беззвучных табуретках.

— Ну, как угодно вам, друзья. Тогда слушайте... — и пошли нравоучения за нравоучением, уроки за уроками, указы за указами. Изъяснил наш Константин Петрович, что прежде всего нужно бы сделать из нас самих москвичей: то есть притвориться ими, нарядиться так, чтобы каждый прохожий мог догадаться, что тот из Москвы, а не из села какого-нибудь. Также нужно сыскать инженеров-мастеров, которые смогут построить такие высокие здания, которые только во снах могут сниться. Для того это нужно, чтобы издалека знали и понимали, что это не городишко какой-нибудь, а прямо-таки столица или второй Петербург. А что там будет — с этим распорядиться позже. Также решил он объясниться по поводу газет, журналов, что если их печатать, то путёвое, а не непутёвое. Ибо можно метнуть не туда, а овчарка заблудится, так что даже острый нюх не в помощники. Также сказал, что нужно беречь деньги и тратить их только на необходимые необходимости: мол, за копейки купишь, да продавца не побалуешь. А бумажками с тремя нуликами купец так позабавится, что бумажки в карман — и начнёт думать о курице или там о театре. Ибо забавы и страстишки необходимы человеку: без них нет никакой потехи. Ибо забредёт такая тоска, что хоть пулю в рот.

Константин Петрович их словно сладкими конфетами подкармливал, а те со вниманием жевали и слушали. Даже как-то забавно слушают — будто не дышат и не моргают, а только смотрят на самого Константина Петровича. Пока Константин Петрович говорил, то у одного или у двух появится на носу свиной пятак. Повернувшись другой раз — уже у большинства кабаньи головы. Не знаю, как мог Константин Петрович даже не заметить, что на кабаньих рылах уже цилиндры; затем светящиеся туфли; после вовсе костюмы на них, как у серьёзных лиц, которые собрались на собеседование. И всё удивительно: кабаньи рыла так же смотрели на Константина Петровича, жуя невидимые сладости, а тот как-то не замечал даже. Наш герой так увлёкся этим, что не заметил, как крыльцо его переменилось в сцену, где представляют комедии, а на сиденьях уже сидело больше животных голов: и кабаньи, и гусиные, и коровьи, и петушиные, и всякие-всякие в подобных костюмах.

— И вот, — начал заканчивать свою речь Константин Петрович, — когда вы покончите со всеми моими указаниями, тогда и будет вам ещё одна Москва. Рациональность — наша главная черта, отличающая нас от животных. Знайте, что ведь мы, так сказать, хомо сапиенс: то есть люди разумные. Разум — вот ключ нашего существования! И так получается, что вы им не пользуетесь. У вас то пшено, то дрянь, то дичь, то вообще чёрт знает что такое, и ведь это всё лишнее. Вот когда всё будет исполнено — тогда вы поистине люди. А так, что мы без ума: мошка, да и только. Нет ума — тогда чёрт с нами. Ведь... — и в тот миг он наконец оглянулся на всё вокруг и увидел, что вокруг него комедийная сцена, а перед ним — животные рыла.

Наступила гробовая тишина: зрители не дышат, неподвижны, а Константин Петрович, сам в ступоре, только глазами водит. Уже пот выступил по его лицу, и боится он шевельнуться, хотя миг назад свободно вещал свои уроки. А на него глядят пристально морды, не моргая, и всё смотрят в самую его душу. И как только хотел что-то промычать наш Константин Петрович — рыла начали смеяться по-особенному: кто-то визжал по-свинячьи, кто-то кукарекал, кто-то ржал по-лошадиному, а кто-то и вовсе чёрт знает как: словно гиена заливается. Константин Петрович перепугался. Хотел было уйти, убежать, но сцена оказалась окружена решёткой, а под ногами начали валяться коровьи головы с огромными рогами, которые пристально и равнодушно смотрят на Константина Петровича. Он споткнулся и упал, дикий смех и крики чуть не замуровали его разум, но резким скачком Константин Петрович пробудился.

— Ох, так это был лишь дурной кошмар! — вздохнул с облегчением он, отирая своё лицо от пота.

На улице уже было утро, воробьи запевали новую песню, а на небе красовались кучевые и перистые облака, вырисовывая разнообразные узоры, как художник на полотне. Константин Петрович поднялся, растянулся во все стороны и пошёл пить чай. Однако перед ним вновь предстала в ящике мошка, разочарованная пустым помещением, где ни крошки не сыскалось. Ну, делать было нечего: Константин Петрович нарядился в свой костюм, обулся в светящиеся туфли и вышел на крыльцо. А куда пошёл — чёрт лишь один знает.