Потухшие спички

Глава 1

Резким пламенем охватилась головка спички. Неприятный запах паленого дерева ударил в нос. Оранжево-желтый конус тянется вверх, удлиняясь книзу. Безмолвно склоненная железная роза расцвела светло-синим цветом, едва соприкоснувшись с огоньком. Задую эту гадко пахнущую спичку и выброшу её к другим таким же бесполезным, дешевым, дерьмовым.

У плиты повис смрад горелой уменьшенной копии таблицы Менделеева. Наверное, так ты пытаешься отучить меня курить на кухне или курить вообще. Деревянная табуретка, со стертым лаком, со скрипящей ножкой, радостно поприветствует меня и предложит подождать, пока засвистит чайник. Сидя у открытого окна, я всё равно чувствую мерзкий запах пятикопеечных спичек, хоть и обманываюсь, что мне только кажется. После тяжелой смены на любимой работе нет никаких сил, чтобы зайти в магазин и несколько лишних секунд постоять рядом с прилавком и подумать о качестве. После изматывающей смены на широкой шёлковой кровати длинноногой красотки нет никаких сил, чтобы забежать в ларёк и попросить то, что не вызовет нареканий. После долгой сладкой ночи нет ни капельки силушки, чтобы открыть рот и задать единственный вопрос.

Ударив по столу бело-красной упаковкой, я выудила смятую сигарету и зажала её губами. Закурю вонючим дерьмом – может, раньше сдохну. Серый дым натужено влился в легкие, побродил там, заполняя дыры боли, и медленно выбрался наружу стремительной струёй. Во рту пересохло. Пальцы бездумно уперлись в иссушенные губы, холодея и леденея от растворяющихся клубов. Горящая оранжевым поясом белая палка задрожала между двух жестоко срубленных веточек, которые осталось бросить в огонь признания. Ещё затяжка. Грязные выплаканные глаза заморгали, словно только вспомнили давно забытую мысль. Не буду реветь из-за того, кто так безразличен ко мне.

Бледно-желтый, с горелым дном, с прозрачными цветами по бокам, чайник, выпуская пар, как я дым, задрожал. Железная роза вновь осталась без синих лепестков. Как же это легко делает человек: щедро даёт и бессердечно отбирает. Плита погрязла в тошнотворном запахе дармовых спичек – не готовить мне теперь на ней. Да и готовить некому: я давно уже питаюсь одним выхлопом сигарет.

В чистом окне, прикрытом вышитыми карминовыми и золотыми нитками шторами, показалась вороватая фигура. Не хочется идти, дорогой, я знаю. Однако как-то случилось, что в дурацком паспорте на энной странице значусь твоей женой я. Горячие одинокие капли брызнули на скатерть, кружки задымились, постепенно окрашиваясь в темные цвета. Твоя, сколотая на краю, обиженно отвернулась к стене, скрывая от меня нашу фотографию. Серебряный пепел случайно упал на белую ручку, покрытую трещинами, когда раздался ушераздирающий звонок. Шаркая домашними тапочками-зайчиками, которые когда-то были куплены теми же руками, что вчера приобрели спички, я отперла дверь.

- Здравствуй, - раздается будто бы уставший голос из недавно зацелованных губ.

Глаза – в пол, ноги сбрасывают черные лакированные ботинки, руки тянут молнию и сдирают с плеч коричневую куртку. Сумка – в коридоре, в ней – телефон, на экране – он и она. Просовывает ноги в тапки, изнуренно-разбито идёт к столу. Ни секунды мне не стыдно за серый след на ручке, ему – безразлично.

- Как день прошёл? – будто бы обеспокоенно спрашиваю я, спрессовывая ни в чем не повинную сигарету.

- Как обычно: работа, работа, работа, - пуговицы пиджака освобождаются, на глаза бросается белая рубашка с едва заметным пятном тонального крема.

- Ну, да, - отвечаю я, протягивая руку за ещё одной сигаретой. Я не хочу курить, но пусть мои руки будут заняты хоть чем-нибудь.

- У тебя как прошёл день? Сидела дома? – садится напротив, скрипнув табуреткой.

- Конечно, куда же мне идти? – сжала зубы, чтобы не закричать ему в лицо. Виноватые глаза уткнулись в черную воду, выхоленные и взлелеянные чужой любовью пальцы столкнули серую крошку и схватились за ручку.

- Чем же ты тогда занималась весь день?

- Тем же, чем и ты, - помяв в руках пачку, я бросила её на подоконник.

Фигура в белой запачканной рубашке, на которой мне виделись жирные пятна её прикосновений, отвернула голову к окну. Ему нечего больше спрашивать, не о чем больше поделиться – всё рассказано там, за дверями этого дома, в прекрасные уши с золотыми сережками, купленными на его зарплаты. Он молча окунал губы в чай, а я мысленно ругала себя, что не смогла плеснуть туда яду. Глотнув пару раз, бледными руками я выудила тонкую палочку смерти и постучала ею по столу. Мутные серо-зеленые глаза едва-едва приподнялись и снова опустились в интереснейшую воду чая. В душе я кричала и ревела о жестокой несправедливости жизни и бессовестном отношении мужа-на-бумажке, снаружи я облизывала растрескавшиеся губы и смаковала очередную сигарету.

- Что, спички плохие? – спросил он, когда я, в четвертый раз чиркнув, не зажгла стершуюся головку. Сломав пополам бедную палочку, я бросила её на стол и попытала удачу с новой. На второй раз черно-коричневая головка отлетела, покатившись по разноцветным узорам скатерти и упав к ногам.

Вздохнув, я прямо посмотрела на него.

- Плохие. Не жгутся ни хрена, а если и жгутся, то воняют, как суки.

С сжигающей изнутри злостью я чиркнула другую спичку, но она тоже не пожелала воспламеняться. Он отставил кружку и взял коробок в свои руки. Медленно достав очередную спичку, он плотно прижал её к боковой части и быстро провел вниз. Искра вспыхнула оранжевым огоньком и, тут же потухнув, невидно упала на стол.

- И правда, - удивленно проговорил он, рассматривая их словно в первый раз. – Больше не буду там брать.

- Правильно. Чужое вообще лучше не брать. Горит хреново. Тем более если своё не стараешься разжечь.

Детское личико испуганно поднялось. Две тонкие полоски в миг превратились в замороженные рыбьи губы. С великим безразличием я смотрела на того, кто однажды так пылко и проникновенно просил быть его навсегда и кто теперь пытался вникнуть в суть слов, брошенных почти не мной. Мне было неважно, уйдет ли он или решит остаться, сделавшись приложением к моей кровати, потому что внутри нас давным-давно потухли спички, огонь которых никто не захотел поддерживать. Осталась лишь черная зола, суматошно разбросанная во все стороны. На ней даже фабричные сосиски не пожаришь.