Потому что так и было

Глава 1

Фрэнк был страшно раздражён с самого утра.

В «Кофе&Тост» какой-то мудак пихнул его под локоть, и он облился кофе. Шеф наорал за опоздание, хотя именно из-за его толстой жопы, занявшей весь лифт, Фрэнку пришлось бежать по лестнице и в итоге опоздать на грёбаные тридцать секунд. Весь рабочий день телефон разрывался от звонков заказчика, который требовал тысяч правок.

И теперь, когда Фрэнк свалил пораньше в надежде на тихую вечернюю прогулку до парковки, весь чёртов бульвар затопила толпа. Он проталкивался в ней, работал локтями, специально наступал на ноги и огрызался на замечания или вскрики, пытаясь отомстить им за плохой день. Они улыбались, они чувствовали себя прекрасно и отняли у него последний шанс на хороший вечер – так какого чёрта он должен быть с ними вежливым?

Они бесили его одним только видом. Серые, унылые, но при этом улыбающиеся. Вот прошёл пожилой придурок в пиджаке с заплатками на локтях, напевая себе что-то под нос. Парень в кепке доставщика пиццы беззаботно оттолкнул Фрэнка и чуть не уронил стопку издающих аппетитный запах коробок. Толстуха с ребёнком на руках беззастенчиво протиснулась мимо, расталкивая людей своей массой. Татуированный бугай с питбулем на поводке лишь усмехнулся, глядя, как пёс одним своим видом заставлял толпу раздаться перед ним.

Лицо Фрэнка уже болело от гримасы отвращения. Он презирал их, счастливых, наглых и, самое главное, таких серых и одинаковых в своём безразличии к его проблемам.

В этой толпе он чувствовал себя совершенно одиноким и абсолютно уникальным. Потому что так и было.

********

Патрик пробирался через запруженный толпой бульвар, мурлыча песенку и борясь с ужасной болью в пояснице.

Каждый шаг отзывался болью во всём теле, старые ноги давно уже дрожали от боли, но он шёл дальше, напевая.

Эту песню ему пел отец, когда они ездили на научную выставку в Джерси в 1968. Он тогда говорил Патрику – «сегодня ты смотришь на ракеты, парень, а завтра твоё имя будут писать на них». Он всегда верил, что Патрик сможет добиться чего-то. Что его горящие при виде учебника по физике глаза – признак гениальности, что его бесконечные разговоры о науке и учёных – залог успеха…

А теперь от отца ничего не осталось. Похоронили его в 2002, дом продали в 2004, семейный альбом сгорел год назад… И у Патрика оставались лишь два НАСТОЯЩИХ воспоминания об отце – песенка и его, отца, мечта. Что Патрик добьётся успеха, что его возьмут в НАСА, что его имя напишут на ракетах…

Но сегодня НАСА ответили. Слишком стар, слишком зауряден. Слишком плохое тестовое задание. Долгое и размазанное «нет».

И теперь Патрик, 68-летний преподаватель астрофизики, возвращался домой после собеседования, напевая песенку. Уже единственное, что у него осталось от отца.

Люди косо смотрели на него, но ему было плевать. Кто они такие? Он завидовал им, счастливым, молодым и, самое главное, таким серым и одинаковым в их снисходительности к его старости.

В этой толпе он чувствовал себя совершенно одиноким и абсолютно уникальным. Потому что так и было.

********

Джек снова чуть не уронил коробку и грязно выругался себе под нос.

Он ненавидел толпу. Какой-то придурок из офиса заказал пиццу – видно, целый отдел оставили работать допоздна, - и ему, Джеку, нужно пронести чёртову гору горячих и жирных коробок через это волнующееся море людей.

Каждый пытался пихнуть его, каждому было наплевать на то, что он устал, что ему тяжело, что он хочет лишь выполнить свою работу, получить деньги и поехать домой, где он выпьет пива и ляжет спать пораньше, потому что с утра ему нужно ехать на другой конец города, на проклятые курсы брокерства. Все вокруг смотрели сквозь него. Некоторые девушки улыбались – но затем они видели фирменную кепку «Папа-Итальяно», и их взгляды холодели. Из заинтересованно-милых они обрастали колючками и превращались в презрительно-пустые.

Да, конечно. Ведь он просто доставщик пиццы. Низший класс, самый бесполезный человек на свете, выполняющий работу, которую сможет выполнять лишь обезьяна. И не важно, что в этом городе без знакомств работу не достать, а он только переехал. Всем наплевать.

Жирная мамаша с тупым ребёнком на руках толкнула его в бок, и Джек едва успел подхватить верхнюю коробку, которая опасно съехала в сторону. Тупая сволочь. Такая же, как и остальные тут. Он ненавидел их, счастливых, беззаботных, сытых и презирающих, и, самое главное, таких серых и одинаковых в этом всём. В этой толпе он чувствовал себя совершенно одиноким и абсолютно уникальным. Потому что так и было.

********

Джэсс поудобнее перехватила Роберта и, тяжело дыша, продолжила свой путь.

Ребёнок выкручивался, вопил, цеплялся маленькими пальчиками за волосы, дёргал их, и, наверное, уже испачкал подгузник – но Джэсс не могла отвлекаться на него прямо сейчас.

Впереди в толпе маячила спина Рича. Он сказал, что вышел за сигаретами – но, чёрт возьми, он уже мог тысячу раз купить их, но продолжал упрямо идти куда-то. От предположений и страхов ноги Джэсс дрожали, а подбородок начинал истерично дёргаться. Она хотела упасть на колени прямо сейчас, заплакать, чтобы он сказал ей, что любит её и никогда не изменит, что этот незапланированный ребёнок ничего не изменит…

Но ничего этого не будет. Никогда. Он отправляется к своей шлюхе, и она пошла за ним только потому, что хочет знать это наверняка. Конечно же он выбрал её. Джесс видела себя в зеркале каждое утро. Диабет заставил её раздуться, превратил её стройное тело в уродливую и оплывшую тушу. Будто кто-то расплавил красивую пластиковую статуэтку на огне. И если тогда шанс ещё был, то теперь, когда родился Роберт, дороги назад не было. И она это понимала.

Слёзы наворачивались у неё на глазах, но она продолжала идти. Люди вокруг раздражительно цокали, когда она отталкивала их или когда Роберт взрывался очередным пронзительным визгом, но ей было не до этого.

Ей были безразличны они все, счастливые, красивые, не одинокие и, самое главное, такие серые и одинаковые в своём отвращении к ней. В этой толпе она чувствовала себя совершенно одинокой и абсолютно уникальной. Потому что так и было.

********

Род, скребя лапами по асфальту и фырча, натянул поводок, и Гейб широко улыбнулся.

Род был отличным псом. Говорят, что питбули – злая порода, но так говорили те, кто никогда не видели этого парня. Род был игривым, добрым и нежным, как котёнок. Ни одного оскала, ни одного укуса за двенадцать лет его жизни. Верный спутник и лучший пёс из всех, которые могли бы быть.

Гейб улыбнулся, вспомнив, как они встретили друг друга. Он тогда ездил с «Райдерами», а эти ребята, хоть и байкеры, угорали по помощи животным. И тогда они заезжали в питомник – завозили корм и всякую другую хрень. Тогда-то Гейб и увидел Рода. Бывший хозяин позволил своей жене промыть ему мозги и испугался, что пёс вырастет и перегрызёт всю их семью. Гейб помнил этот комочек испуга и брошености, его скулёж и мокрый нос, его счастье, когда он взял его на руки…

А теперь он вырос в прекрасного пса. Прекрасного пса…

Гейб сморгнул слёзы. Прекрасного пса с раком. Прекрасного пса, которого завтра усыпят. Прекрасного пса, с которым он идёт на последнюю прогулку.

Люди перед ним раздавались в стороны при виде его бороды, татуировок и Рода. Они шептали проклятья, плевались и подавались в стороны, стараясь уйти с его пути –а Род лишь радостно фыркал и упрямо шёл вперёд, довольный очередной шикарной прогулкой.

Гейб плакал, часто моргая и беззвучно всхлипывая, а люди вокруг смотрели на него и наверняка думали, что он под чем-то. И ему было ужасно обидно от этого. Ему было больно от их счастья, от их косых взглядов и больше всего от того, что они такие серые и одинаковые в своём страхе к нему и Роду.

В этой толпе она чувствовала себя совершенно одиноким и абсолютно уникальным. Потому что так и было.

Потому что так и было.