Потому что идёт дождь

Мой господин

– Людмила Ивановна, как вы думаете, что произойдёт, если я попрошу вас снять блузку? – спрашивает мой начальник, отрываясь от папки со срочными документами.

Замираю посреди комнаты. Смотрю, как танцует пыль в лучах утреннего солнца. Очень внимательно, чтобы слезы застывшие в глазах, не сорвались и не показали моей боли и унижения.

Чувствую, что мой мучитель с интересом за мной наблюдает, поверх кружки с чаем. Ему можно. Заведующий кафедрой, сын ректора. А я кто? Ассистент. Найти мне замену легко. А смогу ли я найти работу, если меня уволят за несоответствие?

Руки покорно расстёгивают хрустальные пуговички, я только вчера вечером, пришила их к новой блузе, на которую я угробила почти два месяца работы. Хотелось выглядеть красивой в белопенных кружевах. Получилось!

Невесомая ткань скользит по коже, заставляя её покрываться пупырышками, падает к ногам. Продолжаю неотрывно смотреть на пляску пылинок, но даже так чувствую взгляд. Повинуясь неслышному приказу, нажимаю защёлку на бюстгальтере, снимаю...

– Куда вас понесло? – роняет он, поднимаясь из-за стола. – Шуток не понимаете.

Вышел, посмеиваясь, в аудиторию.

Стою, как оплёванная. Из-за стены звучит знакомый голос. Сегодня он «в ударе». Студенты, замерев, слушают, а он вещает. Талант! Не каждый способен читать лекции, так как он. Без бумажек, слайдов – так, что разношёрстная толпа будет «ловить» каждое слово. Нужно лишь капельку адреналина. Совсем немного. Например, наорать на ассистента или швырнуть в него бумагами, или унизить....

Солнечные лучи скользят по комнате, добираются до моей груди, скользят по отвердевшим от холода соскам, по животу, по задранной юбке, по обнажённым бёдрам... Чем ближе разрядка, тем сильнее я стискиваю их.

Его голос звучит в такт с моим прерывистым дыханием, его стол служит мне опорой, легкий аромат его парфюма делает иллюзию полной.

Мой господин, за стеной читает лекцию, ему сейчас не до меня. Но мне много и не надо. Быть нужной, слышать голос, представлять, что это его руки ласкают меня...

Мой господин, он всегда рядом со мной, когда меня охватывает страсть.

Месть

Разве можно спать спокойно, когда из-за тебя пострадал другой человек? Пусть и не совсем безвинный.

Вызывая полицейских, Маша не представляла последствий. Ей хотелось только одного – выспаться! А разве возможно спать, когда толпа малолеток решила устроить себе веселый выходной, и как назло в их квартире.

Выбор понятен – коммуналка, где всем глубоко начихать друг на друга. Женька Скворцов появлялся здесь нечасто, обычно в компании очередной девчонки. Вели они себя спокойно, поэтому жаловаться до сих пор было не на что.

Просидев с проверкой контрольных далеко за полночь, Маша только улеглась спать, как за стеной началось. Хохот, топот, вопли… Разгневанная, рванула дверь соседней комнаты, сквозь клубы подозрительно пахнущего дыма, почти ничего не увидела. Только смутные силуэты, среди которых, она инстинктивно выделила, два женских.

Сосед вышел к ней в коридор, слабо освещенный единственной лампочкой.

– Полицию вызову! – пригрозила Маша, глядя в покрасневшие глаза.

– Да-да. Мы больше не будем, – пообещал он.

Обескураженная согласием соседа, Маша почувствовала себя виноватой. Но через час, пришлось стучать снова.

– Убавьте музыку! – крикнул Женька в приоткрытую дверь и прошагал мимо неё в сторону санузла. Тише не стало. Двери всё так же хлопали, часть компании перекочевала на кухню, а из-за стены зазвенели характерные стоны.

Маша не выдержала и набрала сто два.

Полицейские явились только после третьего звонка, когда Маша догадалась сообщить, что преступники несовершеннолетние.

– Заявление писать будете, – деловито поинтересовался старший.

– Да, – решительно ответила она.

Как только она по диктовку заполнила бумаги, началось наведение порядка. Маша сразу же пожалела о недавней решительности.

Глядя, как сопротивляющегося Женьку вытаскивают из ванной вместе с какой-то полуодетой девицей, она попыталась что-то сказать. О детях…

– Вы можете идти отдыхать. Не мешайте нам работать, – в голос заявили полицейские, один из которых держал в руках потрескивающий электрошок.

Маше пришлось подчиниться.

Мальчишки успели разбежаться. Женьку и девчонок блюстители порядка увели. А Маша осталась в долгожданной тишине, наедине с совестью.

Три дня уговаривала себя, что права, но не получалось. Гадкое чувство неправильности не исчезало. Поэтому когда вернулась с работы и услышала шум за стеной, обрадовалась и пошла извиняться.

Робко постучала.

Женька открыл дверь, хмуро оглядел её мрачными серыми глазами и, не говоря ни слова, продолжил своё занятие. Маша осталась стоять на пороге, наблюдая, как он собирает пустые бутылки и прочий мусор в огромный чёрный мешок.

– Я... – протянула она и осеклась, увидев своё отражение в зеркале. Рядом с угрюмым хозяином, она выглядела маленькой, унылой и жалкой. Бледная, сутулая, невыразительная. Как засохшая кожура банана, рядом с сильным, грациозным хищником.

– Что? – навис Женька над нею, буравя грозным взглядом.

– Я… – ещё раз попыталась она извиниться и испуганно замолчала. В прикушенной нижней губе соседа было столько сдерживаемого чувства. Ей показалось, что он сейчас ударит. Но он поцеловал: грубо, жёстко, как будто мстя за пережитые неприятности.

Опьяненная преступной страстью Маша, перестала замечать, что происходит вокруг. Грозовые глаза семнадцатилетнего соседа, в глубине которых горело непонятное чувство, преследовали её днем и ночью. И чувство вины.

Женька стал появляться гораздо чаще, всегда один. Снова и снова на негнущихся ногах шла в его комнату, он нетерпеливо сдирал с неё одежду и заставлял забыть о той пропасти, что лежала между ними.

Проснувшись от хохота за стеной, Маша мысленно застонала. Завтра ожидалась очередная министерская проверка, три дня она составляла отчёты, а теперь мечтала только об одном – выспаться! Как назло именно сегодня Женька решил устроить очередную гулянку. Маша закрыла голову подушкой и приготовилась терпеть до утра.

В дверь тихонько постучали. На пороге стоял изрядно набравшийся сосед.

– Пойдём, – потащил он её за собой.

В комнате сидели те же самые парни, что месяц назад разбегались из их квартиры, потягивали пиво из бутылок и, громко хохоча, обсуждали происходящее на экране.

Разглядев, кому принадлежат бесстыдно задранные ноги, Маша почувствовала, что холодеет. Рванулась, чтобы уйти, но оказалось, что это ещё не всё.

Теперь в Женькиных глазах горело вполне ясное злорадство.

– Ментам приветик передай! Им понравится, – улыбаясь, прошептал ей на ухо, – и коллегам своим тоже. Надеюсь, я никого не забыл, делая рассылку.

Я и ты

К счастью, это случается редко. К сожалению, на фоне большой радости. Когда жизнь становится шипучей и терпкой, как шампанское, ударяет в голову, заставляет окунуться в ощущение счастья. Тогда и появляется она – Тоска.

Мягко ступая, подкрадывается и запускает стальные когти в то, что принято называть сердцем. И хотя я понимаю, что всё происходит в голове, болит и ноет именно сердце.

Тогда я прячусь от домашних на балконе, пью чай, перемежая его с корвалолом. Отдаюсь ей полностью, безвозвратно. Знаю, что если пытаться прятаться – она будет изводить меня бесконечно.

Хорошо, что она любит темноту. Благодаря этому мне долгое время удаётся хранить в секрете наши свидания.

Не знаю, что бы я делала, не будь социальных сетей. Наверное, склеивала бы старые фотографии, но сейчас, спасибо прогрессу, всё значительно проще. Открываю страничку в «одноклассниках» и разглядываю твои фотки. Несмотря на новую причёску, новый цвет волос, решительную складку, появившуюся у губ, ты всё такая же. Только черты лица стали резче, макияж чуточку ярче, а глаза жёстче. Но улыбаешься так же мило и приветливо. Как будто улыбка стирает с твоего лица то, чего не должно быть.

Если долго смотреть, срабатывает таинственный механизм переноса. И я снова превращаюсь в девчонку с фиолетовыми волосами, которая верит, что весь мир существует только для неё, и мир есть любовь, а счастье – здесь и сейчас. И для этого ничего особенного не надо, достаточно сидеть на краю обрыва, свесив ноги вниз, болтать ни о чём и впитывать раскинувшийся перед глазами земной окоём.

Перламутровые небеса, расцвеченные редкими серо-синими мазками. Графитные силуэты деревьев. Ртутный отблеск реки, оттенённый маслянисто-чёрной каймой железной дороги. И воздух, полный запахов прелой прошлогодней травы, сырости, нагретой солнцем земли. Солнце припекает наши макушки и заглядывает через плечи, пытаясь понять, что же мы видим такого, от чего невозможно оторваться так долго?

Не найдя ничего интересного, кроме двух пар ног в одинаковых носках, светило разочарованно прячется за тучи, а нам приходится возвращаться домой в сумерках. В полумраке мы похожи на мальчишек, о чём свидетельствует случайный прохожий, который обращается к нам.

– Пацаны, закурить есть?

Нам кажется, что это очень уморительный вопрос – хохочем мы долго. Веселимся, потому что за мальчишек нас принимают часто. Особенно, полусонные тётки утром в автобусе. Забавно наблюдать за их лицами, когда удаётся разъяснить, что всё не так, как они думают.

Весело слушать причитания родителей, когда, зайдя в дом, бежишь к телефону, чтобы узнать, что с тобой все в порядке. Вопросы мамы: «соскучилась?» и: «не надоело?» – можно смело игнорировать. Главное, отсчитать гудки и услышать родной голос.

А булочки? Булочки из пекарни по соседству. Недавно я обнаружила, что ее больше не существует, и чуть не заревела от обиды. Случайно оказалась в том районе и хотела снова попробовать сдобу со вкусом детства. Не получилось.

А посиделки в подъездах – зимой, когда бродить по улицам становилось слишком холодно? Или в кафе на набережной, где подавали самые вкусные в городе вареники с картошкой? Теперь я совершенно не могу их есть, потому что больше никогда и нигде не удаётся найти таких же.

Можно бродить по воспоминаниям бесконечно, но все дорожки неизменно ведут к той скамейке под пушистой от соцветий яблоней. Душный весенний воздух пропитан пылью и ожиданием дождя. Сизые тучи бродят по небу, но никак не прольются дождём. Пахнет перегретым деревом, старой краской и духами – нашими общими, потому что у нас не только одежда одинаковая, но и остальные вещи тоже.

Твоя голова на моих коленях, я медленно перебираю волосы цвета красного дерева и чувствую себя абсолютно счастливой. Выпускные экзамены, наконец-то, преодолены, и радость переполняет настолько, что вылинявший до нежной серости мир, кажется самым любимым, невероятно восхитительным и безмятежно прекрасным.

Эйфория.

Когда ты неожиданно говоришь: "Я люблю тебя", ответ срывается с губ независимо от меня: "Я тебя тоже люблю". И это правда. Ведь я действительно люблю и не представляю жизни без тебя.

Ты резко садишься и смотришь синими, горящими глазищами в моё лицо, как будто выискивая ответ на очень важный вопрос. Я ещё не понимаю, что происходит, но чувствую, как в сердце медленно вползает страх, как отливает кровь от щек, как немеют губы, которым хочется кричать: "Нет, не надо!"

Как хорошо, что я онемела, не оскорбила тебя, словами. Хотя мой поступок нельзя назвать красивым. Спасаясь от непроизнесённых слов, медленно пячусь, не желая видеть или понимать, боясь подпустить к сердцу правду. И ухожу на негнущихся ногах, чтобы спрятаться, сбежать, не верить!

Трудолюбивый, пахнущий копотью поезд увезёт меня далеко-далеко, открывать другие миры, покорять вселенную. Туда, где мне не встретишься ты. Потом будут осторожные расспросы матери, её короткие рассказы о старых друзьях-товарищах. Состоится и случайная встреча, разговоры вроде бы ни о чём, но где каждое слово имеет двойной, тройной, шестикратный смысл. И моё радостное сообщение, что мне очень повезло, и я удачно вышла замуж. Ты будешь поздравлять меня, желать счастья и радоваться. Но побелевшие губы и веснушки, что вдруг отчётливо проступят на носу скажут мне правду.

Насмешница-судьба столкнет нас ещё раз. В парке, где я буду гулять с ребёнком, а ты забредёшь в поисках места, где можно выпить чашечку кофе. И снова улыбки, обмен телефонами, обещание писать. Всё только для того, чтобы, придя домой, первым делом отключить симку.

Всё в жизни будет именно так, как мне хотелось. За исключением тоски, которая будет приходить ко мне в самые радостные моменты жизни, чтобы напомнить, как мне тебя не хватает.

Хороший день

Хороший день – суббота.

В больнице благостная тишина. Пациенты бродят по двору, греясь на солнышке. Реанимацию я уже посмотрела, поликлиника прошла, приёмник молчит.

Осталось досидеть два часа и свобода.

Можно сварить кофе, закинуть ноги на кушетку и помечтать о том, что будет вечером.

Стоило только представить, как знакомые пальцы будут расстегивать пуговички нового платья, в дверь постучали.

Докторша, кажется с терапии, входит, не дожидаясь приглашения.

«Неужели мы все такие бесцеремонные?» – спрашиваю себя, испытывая острую неприязнь к коллеге, которая, в общем-то, ни в чём не виновата. Понимаю это, но носатое лицо, под стянутыми в хвостик крашеными волосами, не становится более приятным. Холодные чуть голубоватые глаза охватывают меня всю.

– Ой, простите! – это про кружку в моих руках, ноги уже в туфлях, я успела их спрятать.

– Ничего страшного, – лгу я, убираю кружку и готовлюсь слушать.

– Елизавета Григорьевна, вы не могли бы посмотреть нашу пациентку?

– Вы знаете, когда я устраивалась, меня предупредили, что за каждым отделением закреплён свой врач, – отвечая, заставляю себя улыбнуться, хотя больше всего мне хочется снова остаться одной.

– Я знаю, – продолжает настаивать докторша, – дело в том, что у пациентки терминальная стадия ВИЧ, и мы боимся, что до понедельника она не доживёт. А если не будет заключения УЗИ, страховая компания нас оштрафует!

Несколько секунд сижу молча: злюсь, но понимаю, что отказать не смогу.

– Везите свою больную, – вздыхаю я, отворачиваясь к аппарату, не в силах видеть обрадованное лицо коллеги.

Девицу закатывают на каталке. Мельком отмечаю пышную угольно-чёрную копну волос, небрежно сплетённых в косу.

– Где история? – спрашиваю у молоденькой санитарки, которая с трудом управляется с коляской. Видимо, перебарщиваю с эмоциями, потому что та смотрит на меня круглыми от страха глазами и только через пару минут отдаёт просимое, затем, не спрашивая разрешения, исчезает за дверью.

– Раздеваемся до пояса и ложимся на кушетку ко мне спиной. Левую руку под голову, правую вдоль туловища, – включая аппарат, приказываю я.

– Не могу, – слышу в ответ слабый, похожий на кошачье мяуканье голос.

– Что ты не можешь? – оборачиваюсь я и впервые смотрю на пациентку.

Худющая! Ноги тоньше моих рук, изжелта-бледная кожа, на обескровленном лице живые только глазищи. Даёт же природа такое богатство! Похожие я только раз в жизни видела. Такие больше подходят арабской сказочнице, чем умирающей наркоманке. Ох, недаром про чёрные очи поют! И ресницы густые, длиннющие.

– Кофточку не могу снять, – умирающим голосом шепчет «лебедь». Если бы не глаза, я бы её выгнала, несмотря на коллег. Выдохнула пару раз. Помогло. Что-то внутри переключилось, раздражение растаяло, осталось сочувствие.

– Хорошо, – сдаюсь я, – ложись так, задери только.

– Не могу, – снова шепчет она, – сил нет! Боюсь упасть.

Молча встаю, помогаю больной улечься, поднимаю, к счастью, чистую майку. Попутно не могу не отметить блеск пушистых волос, мягкость кожи.

"Что же ты сделала с собой, дурочка?" – спрашиваю про себя. Ставлю датчик на место.

– Ай! – дёргается девчонка.

А ведь и вправду девчонка, судя по истории, младше меня.

– Потерпи, – шепчу я. Наклоняюсь пониже, не отрывая глаз от экрана, чтобы найти лучший доступ.

– Лиза? – вдруг спрашивает она. Я почти лежу на ней, потому что моя рука перекинута через неё.

В этот момент голос оживает, обретает знакомые краски, и я чувствую, как мороз пробегает по коже, сковывает губы, резко сжимает сердце, не давая вздохнуть…

– Лиза, – слышу я шепот, падая обратно, из тьмы, где рождаются цвета. Феерический вихрь волшебных красок окружает нас сейчас. Там мы кружимся в бесконечном танце, подчиняясь ритму наших сердец. Открываю глаза и смотрю в глаза цвета ночного неба, что смотрят на меня с пониманием, нежностью, лаской. Там так много всего, в этих глазах, что сердце невольно сжимается.

– Люблю тебя, – провожу костяшками пальцев по нежнейшей коже, по полуоткрытым губам, по щекам, стирая мокрые дорожки.

– Я тоже, – зарывается она лицом в моё плечо и плачет, ревёт так, что старая кровать возмущенно трясётся.

– Не плачь, дурочка, – глажу я плечи, спину, роскошные кудряшки, – ну что ты плачешь? Всё же хорошо!

Действительно, что может быть лучше? Вокруг дышит жаркая июльская ночь, наши подопечные спят в своих кроватях. А впереди ещё половина лета. Лета, того, что наше, несмотря на множество людей вокруг, на драчливую мелюзгу нашего отряда – она не даёт нам покоя с утра и до отбоя.

Нам остаются ночи. Ночи, которые можно провести, болтая до утра, слушая музыку или просто глядя друг другу в глаза.

Устраиваясь на работу в детский лагерь, я ожидала чего угодно, но только не встречу с настолько близкой душой, что будет понимать, о чём я думаю, коротко глянув мне в глаза.

Это было одновременно и приятно, и пугающе.

Притяжение – другого слова я не могла найти, разглядывая стройные ноги той, что вышагивала впереди отряда на завтрак. Притяжение, – думала я, когда мы сидели рядом, едва касаясь друг друга, а над нашим корпусом гремела гроза. Притяжение, – радостно выстукивало сердце, когда она рыдала, сидя верхом на мне. Я лежала на бортике бассейна, спасённая из воды – туда меня столкнули мальчишки, не поверившие, что я не умею плавать. Оглушённая, но счастливая. Притяжение, – шептала я, стягивая майку с неё в ту ночь, в лазарете, куда меня уложили против воли, после утопления.

– Что мы будем делать дальше? – спрашиваешь меня, когда слёзы, наконец-то, исчерпаны.

– Не знаю, – честно отвечаю я, чувствуя такую боль, что на некоторое время слепну, – наверное, ничего. Будем жить дальше. – И мы обе понимаем, что значит это злое: «жить дальше».

– Аня? – спрашиваю я, надеясь услышать «нет», хотя знаю ответ.

– Лиза, – улыбается она. Лицо её в этот момент светлеет, как будто для неё нет большей радости на земле, чем видеть меня сейчас.

– Анечка! – хочу крикнуть я, но голос мой срывается, выпуская на свободу то ли хрип, то ли стон.

– Не плачь, дурочка, – шепчет она мне, – ты здесь, а значит, бог не забыл про меня.

Её сердце трепещет, срываясь с места в танец, в последний танец, в танец, который мне никак нельзя омрачить несчастьем.

Я заставляю себя улыбаться, оберегая её радость те несколько минут, что отпустила нам насмешница-судьба.

Мне хватает сил отпустить её с улыбкой, хватает спокойствия дождаться, хватает неизвестно чего, чтобы непослушной рукой закрыть глаза цвета моей самой счастливой ночи.

Потому что идёт дождь

Оказывается, дождь можно возненавидеть.

Он уже не бормочет ласково, баюкая меня по ночам, а нудно барабанит по стёклам, приносит не свежесть и чистоту, а грязь и сырость, не избавляет от печали, а вгоняет в тоску, такую же сизо-махровую, как тучи над городом.

Раскисшие дороги, куча аварий, волны грязной воды. Какая рыбалка в такую погоду? Поэтому эти выходные – третьи подряд! – муж проведёт дома. Он, конечно же, не даст мне скучать. Просмотр фильмов с перерывами на еду и секс не самое ужасное времяпрепровождение, но…. Больше всего на свете мне хочется увидеть тебя, вдохнуть запах твоей кожи, смешанный с ароматом леса и цитрусовых, почувствовать, как бьётся твоё сердце.

Моё сжимается, когда приходится набирать твой номер, чтобы сказать, что нам снова не удастся встретиться.

– Приезжай тогда ты. На поезде. Я тебя встречу. – В голосе столько мольбы, что мне хочется немедленно всё бросить: мчаться, не различая дороги, обнять, успокоить…. Добавляешь убийственное: – Я скучаю.

Звоню мужу, несу в трубку какую-то ахинею, удивляясь, что получается довольно складно. Реагирует он спокойно, впрочем, как и всегда. Пять минут стыда, и я получаю свободу на выходные.

Прежде чем начать приём, несколько минут стою возле зеркала, стараюсь придать лицу невозмутимое выражение. Но меня выдаёт румянец – за тридцать лет я так и не научилась врать, не краснея, – и глаза. Они такие же обыкновенно-карие, но не такие, как всегда, – бессовестные, но счастливые.

Делаю покерную физиономию и открываю дверь.Люди, люди, люди… Я почти не вижу их, пациенты сейчас только препятствие, которое нужно преодолеть и вырваться на свободу.

Дождь продолжает назойливо шлёпать, но он больше не помеха. Вприпрыжку домой. Впервые я радуюсь тому, что из-за командировок чемодан приходится держать наготове. Пятнадцать минут на душ, пятнадцать на сборы, кружка горячего чая с малиной, чтобы не простудиться, и бегом по лужам к такси. Если повезёт, я успею на семичасовой поезд.

Дождь бодро тарабанит по стёклам автомобиля, хлюпает за окнами кассы, шуршит по документам, которые пристально изучает проводница.

– Угадай, где я? – спрашиваю, набрав номер.

Несколько секунд тишина.

– Неужели? – выдыхаешь ты и заразительно смеёшься, – во сколько прибытие?

– В час, – безудержно улыбаюсь я в ответ, заставляя попутчика неодобрительно коситься на меня.

– Что приготовить на ужин? – интересуешься ты.

– Себя. Я буду очень голодная, – обещаю я и отключаюсь.

Сосед – грузный немолодой дядька – молчит, чем очень радует. Быстро застелив постель, я падаю на подушку и тут же отключаюсь.

– Через сорок минут прибытие, – слышу незнакомый голос и испуганно подскакиваю, спросонья не сразу понимаю, где я.

Но твоя улыбка, видная даже сквозь запотевшее стекло, компенсирует все неудобства.

Стоишь немного в стороне – фигура в сером под чёрно-белым зонтом. Уже не улыбаешься, но в глазах цвета спелой чёрной смородины бушует столько чувств, что у меня перехватывает дыхание.

При посторонних ведёшь себя сдержанно: здороваешься, забираешь чемодан, но как только оказываемся в машине, притягиваешь и целуешь исступленно, жадно, заставляя дрожать от предвкушения.

И снова перестук капель, запах мокрой кожи и твои влажные волосы. Я смотрю в окно, пытаясь разглядеть раскрашенный подсветкой город. Но это невозможно, потому что ты отвлекаешь меня – на каждом светофоре прикасаешься ко мне, как будто боишься, что я растворюсь.

Руки у тебя холодные, но от них по коже бегут волны тепла, заставляя меня думать только об одном. Поэтому, когда мы входим в квартиру, я уже заведена до предела. Рву нетерпеливо пуговицы пальто, стремясь как можно быстрее добраться до тебя.

– Тебе… надо… поесть… – задыхаясь, шепчешь ты.

Я отчаянно трясу головой, боясь оторваться от твоих губ, потому что они – это то, что нужно мне сейчас и всю эту безумную, лихорадочную ночь, ещё нужно твоё дыхание, твоё тело, рядом с которым моё оживает, как растение после дождя, нужна ты. Словно в наркотическом экстазе мы плывём под рыдающими от избытка эмоций небесами и возвращаемся на дышащую нежностью землю.

Просыпаюсь от того, что тебя нет рядом. Только что я чувствовала твоё дыхание, но сейчас кровать рядом со мною пуста. Сразу становится холодно и томительно грустно. Накидываю халат и собираюсь идти на поиски, но вовремя замечаю тебя на балконе – голую, возле открытого окна.

Ты смотришь на лениво ползущие гусеницы туч и куришь. Сигарета, вырванная из твоих пальцев, отправляется вниз, за ней полупустая пачка. Мы глядим друг на друга – в твоих глазах вызов, как у попавшегося на шалости ребёнка, который отказывается признать вину, в моих, я надеюсь, ты видишь: «я люблю тебя», а не что-то иное.

Отворачиваешься, протягиваешь руки, набираешь в ладошки стекающую с крыши воду и неожиданно выливаешь мне прямо за шиворот. Ловишь губами мой вскрик.

– Иван Купала обливай кого попало! – смеёшься ты.

Как могу я не поддаться твоему настроению?

Тащишь меня на кухню и не позволяешь ничего делать. Хлопочешь, напевая. А мне только и остаётся, что сидеть на мягком стуле и любоваться тобой, улыбаться и чувствовать себя самым счастливым на земле человеком.

Невысохшие после душа волосы смешно топорщатся, открывая затылок. Мне хочется прижаться к нему губами, вдохнуть запах волос. Стоит мне представить, что я массирую твои плечи, пальцами ощущая, как расслабляются мышцы, – ты оглядываешься, словно я тебя окликнула. Смотришь лукаво.

Фигура, как у долговязого мальчишки, грудь – как ты любишь говорить: «Минус первого размера», круглая попка, что притягивает множество взглядов, которые тебе удаётся не замечать. Сколько бы я ни говорила о твоей прирождённой грации, ты только недоверчиво фыркаешь, а зря. Но может быть, если я повторю это миллион раз, ты мне, наконец-то, поверишь?

Выглядишь совсем юной, беззаботной, моложе, чем пять лет назад, когда мы познакомились.

Городская гинекология – испытание не для слабых духом. Пожелтевшие от времени стены, жёсткие кровати, прикрытые тонюсенькими матрасами, сквозняки и персонал, испытывающий искреннюю ненависть к каждому пациенту.

Я попала туда на удивление нелепо – мячик для пейнтбола попал мне в живот, лопнул, растекаясь по одежде вишнёво-красным пятном. Я даже не успела понять, почему лица окружающих стали такими испуганными.… Очнулась в больнице, когда с меня стаскивали одежду, и перед тем, как снова отключиться, увидела, как из моей обуви выливают кровь.

Вторая внематочная. Кроме как приговором, это не назвать.

Я мечтала только об одном – исчезнуть, пока на соседней койке не появилось чудо с малиновыми волосами и пирсингом в носу. Чудо материлось похлеще любого грузчика, постоянно ругалось с медиками и курило, не выходя из палаты, в форточку. Если бы у забияки тётушка не работала в Минздраве, её, скорее всего, выставили бы, как только она встала с кровати, а так терпели.

По ночам задира плакала. Во сне – почти беззвучно, но так горько, что, несмотря на боль, я сползала с кровати, тихонько подкрадывалась и гладила её по голове. Когда она успокаивалась, сидела рядом, представляя себе – это мой ребёнок.

Днём монстр возвращался и продолжал терроризировать окружающих, на меня почти не обращая внимания.

– У тебя есть деньги? – обратилась она ко мне через неделю нашего совместного заключения – так она обозначила нахождение в больнице.

– Нет, – ответила я.

– У тебя в ушах брюлики, и новенький айфон, – и нет денег?! – вытаращила она и без того немаленькие глаза, – что, твой толстозадый муженёк боится, что ты от него слиняешь, если у тебя появится копеечка?

– Сколько тебе нужно? – уязвлённая нападками на мужа, спросила я.

– Да, немного. Тыщу или две. Хочу нажраться, чтобы не сдохнуть от скуки в этой богадельне!

– А как ты собираешься протащить сюда алкоголь? – невольно заинтересовалась я.

– Думаешь, эти клуши посмеют меня не пропустить? Им же неприятности с начальством не нужны. Были б деньги… – вздохнула она.

– Давай я позвоню мужу и попрошу привезти, что ты хочешь, – предложила я. Другого способа узнать, что её мучает, мне в голову не пришло.

– О! Пусть бутылку «Бейлиза» привезёт. Нет! Лучше две, – обрадовалась соседка, – и денег попроси, вдруг нам не хватит.

Муж хоть и удивился, но привёз. Двух бутылок и литра молока нам хватило, чтобы разум отключился.

Она смеялась, когда рассказывала мне про то, как влюбилась в сокурсника, а он позвал её на вечеринку в общаге, использовал, а потом поделился с друзьями.

Этот смех обжигал, подобно разрядам статического электричества, заставляя меня вздрагивать и зажимать уши. Она отрывала их и рассказывала-рассказывала-рассказывала – взахлёб. Про то, как всё это происходило, и про то, что это наказание ей – за дурость. А ещё про собственный ужас, когда узнала, что беременна, про таблетки – она их купила, чтобы спровоцировать выкидыш, про гнев и причитания родственников, про то, как её три дня продержали дома, несмотря на кровотечение.

Когда слушать стало невыносимо, я разревелась, и мне не хватило сил оттолкнуть её, когда она принялась целовать меня, обдавая запахом сладкой карамели. Не нашлось их и утром – разрушить хрупкий отголосок надежды, что появился в глубине испуганных глаз.

– Овсянка, мэм! – радостно объявляешь ты и ставишь передо мной тарелку. На лице улыбка, но в глазах тревога.

Это твоя первая попытка сварить мою любимую кашу. Я набираю полную ложку кушанья и отправляю его в рот, медленно пережёвываю, глотаю. Не отводя глаз, ты наблюдаешь за мной, ждёшь моего вердикта.

– М-м-м… вкусно, – говорю я, и вижу, как в твоих глазах вспыхивают искорки, – попробуй.

Ты ешь кашу, а я смотрю на твои губы и не могу оторваться. Больше всего мне хочется провести по ним пальцем, ощутить их упругость, погладить ямочку на подбородке, и, наконец, добраться до твоей майки, которая совершенно не скрывает бесстыдных сосков. Но приходится есть, потому что это же ты приготовила.

Потом мы валяемся на диване, слушаем Энию и гадаем друг другу по ладошкам, точнее, судьбу предсказываешь ты, а я – целую твои плечи, затылок, шею и пьянею от одного твоего присутствия.

– Тебя ждёт развилка, – объявляешь ты после пристального изучения моей ладони, – принятие важного решения.

– Мне предлагают стажировку в Германии, – неохотно отвечаю я на невысказанный вопрос.

– И? – ты замираешь, откинув голову на моё плечо, внимательно смотришь на меня.

– Я собираюсь отказаться.

– Почему? Давай поедем вместе! Останемся там… –в твоих глазах вспыхивает надежда, и я чувствую себя последней скотиной из-за того, что мне придётся убить её.

– Я не могу оставить мужа, – в тысячный раз повторяю я.

Наградой мне трясущиеся плечи и придушенные всхлипы в подушку.

Как объяснить, не знаю. Легонько поглаживаю выступающие позвонки и жду.

– Почему? – всё же спрашиваешь ты и, поворачиваясь ко мне лицом, подставляешь губы. У тебя красный нос, и губы твои солоны на вкус. Но из-за этого я ещё острее ощущаю нежность и бесконечное желание сделать тебя хоть чуточку счастливей. Мои пальцы оставляют в покое спину и отправляются в путешествие по твоему животу, спускаясь всё ниже и ниже.

Потом прячу лицо и рассказываю о самом первом в жизни подарке. Не от дедушки Мороза, а от взрослого дядьки в синем костюме.

Когда мне исполнилось шестнадцать, папаша со словами: «Я в твои годы уже давно пахал как лошадь», повёл меня знакомиться с будущим местом работы.

Областной психо-неврологический диспансер – здание, как будто сбежавшее из мрачного чёрно-белого кино о застенках фашистов. Тогда он ещё работал там охранником и сумел договориться с начальством, что меня возьмут санитаркой. Благодаря его стараниям, ради моей будущей высокой зарплаты – меня приняли в отделение экспертизы. Мыть мне предстояло всего два кабинета и холл размерами чуть больше чем прихожая в обычной квартире. В чём подвох, я узнала почти сразу.

Дежурили мы всегда втроём – врач, фельдшер и санитарка. Но получилось так, что в первый мой день гаишники прикатили в самом начале нашей смены, мы даже не успели переодеться. Как назло, фельдшер застрял в пробке – врачу пришлось делать работу за двоих, да ещё и по ходу объяснять бестолковщине, то есть мне, что нужно делать. Поэтому удивляться её раздражению не приходилось.

Когда она вручила мне перчатки и стаканчик для сбора анализа, я уже боялась дышать, чтобы не спровоцировать новых хлёстких замечаний. Несколько мгновений я смотрела в её лицо, пытаясь осмыслить, что мне нужно сделать. А она наблюдала за мной. В голубых, спрятанных за очками, глазах я видела неприкрытое ехидство. Она, как мне показалось, понимала, что мучает меня, и ей это нравилось. Возможно, если бы не это, я бы не смогла.

Ноги вели себя так, как будто я их отсидела – то шагали в разные стороны, то пытались зацепиться друг за друга. Да и всё тело ощущало себя не лучше. Мы шли по коридору – и мне казалось, что лампы светят едва-едва, погружая мир в ядовито-зелёный сумрак. И всюду мне мерещилась торжествующая улыбка Елены Григорьевны.

– Вам плохо, – словно издалека донёсся до меня голос мужика, который замешкался возле дверей в туалет.

– Нет. Снимайте штаны и писайте, – вручила я ему баночку, удивляясь тому, что мой голос звучит спокойно, так, как будто я давным-давно привыкла наблюдать за тем, как при мне мочатся посторонние люди.

Единственное, что осталось в моей памяти из происходящего потом, это выражение лёгкого разочарование на лице доктора, когда мы вернулись обратно.

В следующую мою смену он появился снова.

– Это вам, – протянул он мне бело-красную коробку, где на прозрачной подложке сияли двадцать четыре шоколадных яйца.

«Ничего другого не пришло в голову», – объяснил он, когда несколько лет спустя я спросила про тот подарок, и покраснел, я удивилась, но допытываться не стала.

Этот момент мне не забыть никогда. Не забыть свой страх и восторг, и недоверие, и радость, и слёзы. Когда твой отец алкоголик, обыкновенные киндер-сюрпризы становятся подобны сказке – близкой, яркой, но недоступной. И ты не веришь, что сказка может дотянуться и до тебя. Знаешь, что ничего не бывает просто так.

Но он ничего не просил – ни тогда, ни в последующем. Только в его глазах цвета моих любимых мятных леденцов я иногда ловлю такую невероятную грусть, что это заставляет моё сердце перевернуться.

– Он столько сделал для меня! – почти кричу я. – Не хочу делать ему больно. Достаточно того, что веду себя как последняя свинья. Может быть, поэтому он сбегает от меня по выходным? Когда-то я бесилась из-за этого, но после нашей с тобой встречи – радуюсь! Потому что жду тебя. Разве этого мало? – спрашиваю сквозь слёзы, которые так и не удаётся сдержать.

Чувство вины – мой личный демон! А тебе ещё и приходится утешать меня.

Просыпаюсь моментально, как будто меня толкнули в плечо. Ты мирно сопишь у меня на плече, всем телом прижимаясь ко мне, и даже во сне крепко сжимаешь мою руку.

На экране телевизора, что висит перед нами на стене, полыхает багровый цветок, похожий на гибрид лилии и розы. Таких я никогда не видела, но чудеса компьютерной графики никто не отменял.

Я закрываю глаза, готовясь заснуть снова, но тут же подскакиваю и снова смотрю на диковину. Зная мою нелюбовь к «ящику», ты не просто его отключила – выдернула вилку из розетки, чтобы он ни при каких обстоятельствах не потревожил мой покой. Но глаза продолжают видеть – в центре тёмного экрана вращается искристое диво. Оглядываюсь на окно, надеясь там найти объяснение, но натыкаюсь взглядом на плотно задёрнутые шторы.

Не успеваю испугаться – изображение исчезает.

– Что случилось? – встревоженно шепчешь ты.

– Не знаю, – пожимаю я плечами, но у меня такое чувство, что мне срочно нужно вернуться.

Не сказав мне ни слова, помогаешь собраться и везёшь сквозь промозглую ночь на вокзал. На прощание целуешь крепко, совершенно не стесняясь молоденькой проводницы, что смотрит на нас круглыми от удивления глазами. Шепчешь: «Люблю» – и исчезаешь в тумане.

Дождь подхватывает твой шёпот и повторяет его тысячу миллионов раз, ласково воркуя за окном.

Еду домой, а из моей головы никак не выходит странный цветок. Глубоко внутри засела уверенность – это знак. Дождь бодро стучит в стену вагона, как будто соглашаясь со мной.

К дому, не в силах сдержать тревогу, бегу. От нетерпения даже не пытаюсь вызвать лифт, взлетаю на третий этаж, открываю квартиру и первое, что вижу, – чужие резиновые сапоги на коврике перед дверью.

Одни – женские, а другие – ярко-розовые с жёлтыми цыплятами.

Некоторое время стою и пытаюсь сообразить, кто мог явиться к нам в гости без предупреждения. Из всех наших знакомых подходящий размер ноги только у сынишки твоей сестры, но они живут в Германии.

Слышу спешное шлёпанье босых ног, с трудом отрываю взгляд от обуви и вижу мужа. Он стоит, опираясь на стену прихожей, и так же неотрывно, как и я до этого, смотрит на обувь. Постепенно лицо у него становится такого же серо-голубого оттенка, что и у моего плаща.

– Кажется, нам надо поговорить, – наконец, выдавливает он.

– Действительно, поговорить нужно – стараюсь отвечать спокойно, несмотря на желание рассмеяться, – потому что идёт дождь.

Ночь, сентябрь и я

Уходя, оставляешь ночь. Горячую, бессонную.

Эмоции бушуют, мне хочется то петь, то кричать от счастья. Но нельзя, нельзя быть счастливым, совершив преступление. Надо страдать, скрывать, ну или хотя бы делать вид.

Нельзя наслаждаться, но можно сохранить.

Холст мой верный помощник. Упиваясь мгновениями бессовестного счастья, завариваю кофе, достаю краски.

Старательно смешивая тона, думаю о том, как ты сейчас бродишь среди берёзок под моим окном, один в прохладной осенней безмятежности. Такой же сдержанный и загадочный, как сентябрь. С тобой так хорошо молчать, изучать зеленоватые искры в свинцовой глубине глаз и думать о том, как ветер несётся над вересковой пустошью, гуляет в камнях и плещется в лужах.

Кисть скользит легко, как мои руки по твоей коже. Люблю мечтать, блуждая пальцами, по твоему телу. Немного завидую твоей свободе, молодости, уверенности и азарту. Пыталась нарисовать тебя, не получается. Не могу понять, что прячешь ты там – глубоко.

Это всё книги твои виноваты. Ты весь в них. Иногда сомневаюсь – ко мне ты приходишь или к моей библиотеке? Читаешь, думаешь, спрашиваешь. Зачем тебе знать о том, что я думаю, чем дышу, откуда беру вдохновенье?

Мне достаточно слушать стук твоего сердца, лежать, уткнувшись носом в подмышку, достаточно дрожать, как струна, от лёгких отпечатков губ, взлетать, срываясь с трамплина, и уходить с головой в звёздную тишину.

Когда ты пытаешься понять, я чувствую горечь.

«Не нужно! Забудь!» – хочется кричать мне.

Обними, подари пару минут забвенья и уйди. Вернись в свою жизнь – к маме, лекциям и сопромату. К девчонкам юбки, которых доказывают – им нечего скрывать.

Помоги мне сохранить спокойствие и жизнь, которую я привыкла считать своей.

Мне нравится вместе с тобой качаться на волнах тягучей нежности, но клетку повседневности не сломать. Да и не нужно. Достаточно сидеть с красками у светящегося окна и знать, что в темноте бродишь ты.

Я и кофейная чашка

Я снова сижу за тем же самым столиком. Передо мной белая чашка с остывшим напитком, что утратил привычный цвет и дурманящий аромат и превратился в то, что принято называть бурдой.

Играет музыка, носятся официанты в смешных бордовых передниках. Уважаемые люди кушают, общаются и некоторые даже с любопытством поглядывают в мою сторону.

Я не вижу их. Точнее, не хочу видеть. Мечтаю перемотать назад прошедшие годы, и вернуться в прошлое. Жаль – это невозможно. Поэтому я совершенно одна, в окружении весёлых или не очень людей, ароматов хорошо приготовленной пищи, цветов и алкоголя. Официант уже несколько раз подходил ко мне, интересовался, желаю ли я ещё что-нибудь. В ответ я только отрицательно качаю головой.

Говорить нет ни сил, ни желания. Горло пережато настолько, что трудно дышать. Левая рука держит кофейную чашку, другая, как заведённая гоняет содержимое по кругу. Кажется, отпечатки моих пальцев намертво врезались в изящную ложечку. Рядом креманка с растерзанным мороженным и пустая пепельница.

Для полноты картины не хватает тлеющей сигареты и сизых колец дыма. Они могли бы плавать в воздухе, создавая иллюзию твоего присутствия…. Мне так хочется окунуться в неё, оторваться от окружающей суеты и вернуться.

Сижу и жду. Не знаю чего. Скорее всего, чуда. Но вместо него ко мне подплывает изрядно весёлый, не совсем молодой человек и, улыбаясь, гудит над моим ухом. Я настолько далеко сейчас, что не слышу слов. Пытаюсь сосредоточиться, понять, что он говорит, смотрю в ярко-голубые слегка осоловевшие глаза и на мясистый нос. Но когда мой взгляд опускается на губы, они почему-то замирают, сжимаются... Их владелец, не закончив свою мысль, наливается цветом кумача, резко разворачивается и покидает меня. Остается только рассматривать его широкую, квадратную спину, обтянутую дорогой синей тканью и залихватские кудряшки над безупречным воротником.

Снова остаюсь одна.

Скоро я облегчу участь официантов, которые терпят убытки из-за того, что я занимаю столик и почти ничего не заказываю. Но нет сил, встать и выйти за двери.

Мне ещё хочется потешить себя надеждой – хотя бы несколько минут. Надеждой, что Вселенная сжалится и выполнит моё самое заветное желание.

Воспоминания водят бесконечный хоровод в моей голове. Я почти не различаю их, но иногда выхватываю фрагменты из их мельтешения.

Снова вижу глаза – задумчивые, чёрные и обжигающие. В них такой огонь, что меня окатывает смущением. Изучаю губы – они, увы, не произносят необходимых, как воздух слов, но находятся в постоянном движении: сжимают сигарету, пускают струйки дыма, улыбаются мне открыто и беспомощно. Как будто он сдерживает их, не находя нужных слов.

Я тоже улыбаюсь. Делаю это, потому что мне нужно держаться. Если опущу тягостную, но необходимую сейчас маску счастья, то зареву и, боюсь, не смогу остановиться. Всё во мне дрожит, звенит и молит о пощаде. Но чувствую – её не будет. Выискиваю в круглом, родном до боли лице то, что может дать надежду, и не нахожу.

Знаю – это конец. И обманываю себя, внушаю, что он не сидел бы рядом, обжигая страстными взглядами, если это было бы так. Представляю себе, как беру его руку – такую аккуратную, странно широкую и совсем не музыкальную, покрываю поцелуями, прижимаю к груди…

Если сделаю это – начну плакать, но допустить этого сейчас нельзя. Я должна выдержать без слёз.

Почему?

Это трудно объяснить, но так необходимо. Без этого обещания самой себе – ни в коем случае не рыдать и не убиваться при нём, я бы уже валялась на полу, хватая его за ноги и умоляя не оставлять меня.

Но я сижу над кофейной чашкой, не в силах сделать ни глотка и улыбаюсь, пытаясь поймать каждое мгновение, чтобы сохранить его навсегда.

И ещё не знаю, что снова и снова буду возвращаться в этот ресторан, чтобы оживить воспоминания.

Утро

Каждое утро начинается взглядом в окно. Нетерпеливым. Ищущим.

Болезненная необходимость появилась недавно – в момент, когда причины смотреть не стало. Ещё недавно можно было недоумённо пожимать плечами и делать вид, что происходящее не имеет к тебе никакого отношения, задирать нос, притворяться, что всё равно.

Безмолвная тень несколько месяцев кружила рядом, вызывая противоречивые чувства. С одной стороны, это льстило тщеславию, ни у кого из девчонок не было такого преданного поклонника, а с другой – злило, потому что благодаря ему она стала главным посмешищем в классе.

Но как только тень исчезла, растворилась в тумане, таком же густом, как и сегодня, стало ясно – её очень не хватает.

Молочная занавесь за окном играет в кошки-мышки: то даёт надежду, когда клочья тумана складываются в подобие знакомой долговязой фигуры, то отбирает. Дрожь. От утренней прохлады?

Возмущённо скрипит кровать, не желая понять чувств хозяйки. Напоминает, что её спинка не предназначена для того, чтобы по ней топтались пусть и босыми ногами. Да и зачем терзать мебель, если ничего не видно?

Разве что для того, чтобы порадовать соседей неприбранным видом. Или дать кумушкам возможность обсудить поведение взбалмошной девчонки, что с утра крутит полуголой задницей в окне.

Плевать на соседей!

Кто будет думать о них в момент, когда глубоко внутри сгорают последние капли надежды?

Сколько раз она злилась, кричала, игнорировала, но наступало новое утро, и он встречал её возле дома, смотрел своими мрачными, как вода в колодце, глазами и шёл рядом, хоть она и пыталась его прогнать.

– Ты и правда, хочешь избавиться от этого клоуна? – спросил её тогда Васька, хитро прищурив по-кошачьему зелёные глаза. По взглядам одноклассников, что вмиг забыли о своих делах, она поняла, что если сейчас отказаться, то потом ей никогда не вернуть уважение, и согласно кивнула.

Две минуты! Им понадобилось всего две минуты, чтобы лишить её того, без чего она уже не могла обойтись, но ещё не знала об этом.

Ровно две минуты она стояла на крыльце школы, а Васька прижимал её спиной к себе и беззастенчиво лапал её грудь. Ничего кроме глаз напротив – беспомощных и удивлённых – она не видела, хотя за шоу наблюдала половина учеников школы. И рук Васькиных не чувствовала. А потом тот, для кого они играли, развернулся и ушёл…

Солнце раскрашивает белёсое покрывало разноцветными бликами. Сердце замирает в ожидании. Ему трудно гнать кровь по сосудам.

Приходится ждать. Слушать возмущённое гудение автомобилей – им не нравится выкатываться из уютных гаражей и ползать, нащупывая дорогу, в сыром удушающем облаке.

Ладони потеют. Странно, внутри холод, а руки становятся мокрыми. Как будто частицы тумана проникают сквозь рамы и оседают липким слоем.

Равнодушные часы громко тикают, отсчитывая минуты. Всё отчётливей видна лужайка перед домом, соседский «пентхаус», забытое вчера ведро с горкой золы...

Взгляд мечется туда-сюда в поисках человека, но его нет.

Обрывки туманной жижи расползаются по лужайке, прячась подальше от солнечных лучей. Заполняют душу, забивают лёгкие, мешают дышать.

Хочется кричать, молить небеса, чтобы это было неправдой, но нет сил.

Остаётся ждать вечера.

Она наденет любимый серый плащ, легкий газовый шарфик, большие тёмные очки и будет сидеть на детской площадке возле его дома.

Туманное

Если и любить осень, то только за туманы. За их жемчужные переливы, тихую тоску и способность утаить что угодно.

Если нужно что-то спрятать даже от самой себя, туман будет верным помощником. Главное не обижаться, если однажды стукнешься лбом о собственноручно припрятанную стену.

Передо мной бурлит туманный полог. Внутри него живёт тысяча вихрей, каждый из которых напоен ароматом тайны. Поверхность его похожа на старинные жалюзи или платье в стиле барокко. Пахнет мокрой травой, песком и почему-то молоком. Словно туман, бесцельно болтаясь по городу, как подросток, подхватил этот запах, будто мелодию, и теперь не может с ним расстаться. От общей массы отделяется лохматая лапа, касается щиколоток и быстро возвращается назад – приглашает.

За моей спиной ёжится от утренней сырости город, влажно блестит асфальтовая лента, и дрожат сонные берёзки. Впереди – то, что я хотела увидеть, но когда цель близко, мне страшно. Хотя… мне понятно, почему.

Страшно по двум причинам: потому что придётся отпустить то, что длится целых три года, и потому что может не получится.

Дорогу я знаю. Но каждый раз, когда перехожу невидимую черту, на меня обрушивается запах воды, рыбы, водорослей. И я снова и снова испытываю волнение, словно переношусь в новый, неизвестный мне мир.

Несколько шагов, и ничего кроме тумана я не вижу. Он расступается, приоткрывает путь. Сквозь него проступают мокрые доски причала. Они кажутся тёмно-зелёными, почти чёрными гусеницами. Их тела покрывают мелкие молочно-белые пупырышки – внутри прячется воздух.

Скользко. Даже в кроссовках, они дежурят в моей машине, на тот случай, если я одеваю каблуки. Я трусиха – водить машину в туфлях никогда не решусь. Вот и сейчас шагаю медленно, осторожно, придерживаясь за канат ограждения, хотя желание всё закончить пытается подстегнуть меня и ускорить мои шаги.

Но ему противостоит страх, цепляется за ноги, делает шаги всё более и более осторожными. Хотя кладка из старого, порыжелого кирпича надёжна, и даже не пытается выскользнуть из-под подошвы и встретиться с моей пятой точкой. По бокам устойчивые, как сама земля, кованные перила, им можно довериться и шагать быстрей, но я не делаю этого. Потому что боюсь вовсе не падения, и не гипотетического обрушения мостика вместе со мной в холодную малахитово-зелёную воду, а того, что ждёт меня там…

Стоит мне в серьёз подумать о том, что отступление – это не бегство, а такой хитрый стратегический ход, как туман расступается, и я оказываюсь в жарких объятиях, и очень кстати, потому что начала застывать от холода.

– Я думал, ты заблудилась, – слышу знакомый шёпот.

Меня обнимают, прижимают к горячему телу, целуют, и даже слегка прикусывают мочку уха, но хоть моё тело и прижимается в ответ, в поисках тепла, я сама не реагирую на происходящее.

Меня будто нет внутри меня. Есть продрогшая оболочка, ей сейчас, наверное, даже хорошо, потому что у неё отобрали тяжелую сумку и бережно ведут, приобняв за талию. Ещё есть небольшая ледышка – она притаилась глубоко-глубоко внутри, и боится возвращаться в родной дом.

Наблюдает.

Красив – да. Такой немножко опасной, хищной красотой, заглядеться на которую так легко, но при этом и пораниться проще простого. Самое главное глаза – такие же болотно-зелёные, как вода вокруг башни, непроницаемые ни для какого света, способные гореть, но вот способны ли они согреть – это большой вопрос. Силён. Во всяком случае, глядя на перекатывающиеся под кожей мышцы, в это веришь. Да и может ли быть слабым мужик, которому приходиться вкалывать по шестнадцать часов в сутки, чтобы восстановить заброшенный маяк и поддерживать его работу. Умён. Достаточно, хотя бы для того, чтобы женщина рядом, не чувствовала необходимости подстраиваться под собеседника, дабы не ущемлять хрупкое мужское достоинство.

Всем хорош, но для не для лечения старых ран. Возможно, поэтому так притягателен. Этой своей беспощадностью – такой, что бывает, не когда всё легко и без боли достаётся, а той, что добывается победой – пусть и кровавой – над самим собой. Тем, кто этого достиг, нелегко бывает понять слюнтяев, что слишком трусливы, чтобы пытаться.

– Нам надо расстаться, – решаюсь я.

И ещё не успев договорить понимаю, что я здесь только затем, чтобы он убедил меня в обратном. Понимать это – обидно. Обидно ещё и потому, что и он понимает. Понимает – чего я хочу. Но дать этого не хочет. Или не может. А скорее всего и то и другое.

Но зато он может меня удержать.

До обидного просто. И как бы я не хотела выстоять, тело вынуждает сдаться. Я слышу, как шлёпают волны, накатываясь на берег. Как туман приглушает звуки, слышу гул собственной крови в ушах. А потом я умираю. Ненадолго. Секунд на двадцать, не больше.

Смерть так прекрасна!

С ней не хочется расставаться. Но я не нужна – слишком скучна – она отпускает меня. Я снова лежу в объятиях того, с кем третий год пытаюсь попрощаться.

– Я буду ждать. Очень. Приходи, – просит он, перед тем как захлопнуть дверцу моей машины. Я молчу. Но ответ и не нужен.

Я приду. Ведь должна же быть в этой истории точка.

Осеннее

Утки сердито крякают, толкаются, хватают куски булки, ослепительно белые в тусклой осенней воде. Несколько крошек не долетает до воды и падает на песок. Их тут же подхватывают голуби, чьи пурпурные лапы кажутся бесцеремонно-яркими на фоне серой природной пастели.

Осень терпеливо смывает яркие краски, смешивает чёрный и белый, тоску и надежду, веру и разочарование, и мелкими, почти неуловимыми штрихами заново пишет нас.

Сегодня на пустынной набережной нас всего двое, храбрецов, что бросили обеденный перерыв в объятия холода. Ветер, отчётливо пахнущий снегом, играет – морщит поверхность воды, разбрасывает кусочки хлеба, раздувает наши шарфы. Мы словно корабли – мои паруса розовые, того самого оттенка, что называют «пепел розы», твои горчично-жёлтые. Совсем рядом, настолько близко, что плечом я чувствую тепло, хотя ты не прикасаешься ко мне. Просто стоишь рядом, отрываешь покрасневшими от холода пальцами куски булки и передаёшь мне. И молчишь.

И я... Я тоже молчу. В стотысячный раз перебираю слова, те самые – окончательные, что должны отправить нас в отдельное плавание. И понимаю, что толку от них столько же, сколько от ореховой скорлупы. И совсем невпопад завидую той белке, что делала скорлупки золотыми.

Булка заканчивается. Я набираю в грудь стылого воздуха, чтобы сказать извечное: «Не могу так больше!», но не успеваю.

Обнимаешь меня, сжимаешь так, что мне не шевельнуться, и целуешь. Горько, больно, сладко. Так сладко... Предательски кружится голова, сердчишко стучит, как полоумное, и уже совсем не холодно. Жарко. Настолько, что хочется снять с себя все до единой одёжки...

И тебе, кажется, тоже – жарко.

Неизвестно откуда вынырнувшие малолетки свистят нам вслед и гогочут, почти как утки в сражении за крошки. Наверное, это смешно, когда мужчина тащит женщину на руках, да ещё и целовать пытается на ходу. Хорошо, что недалеко, хорошо, что этаж первый, хорошо... потому что... жарко! Нестерпимо! Настолько, что одежда летит куда попало, несмотря на то, что ещё пол рабочего дня впереди.

– Мне пора, – говорю я спустя вечность. Когда снова становится холодно, настолько, что льняная простынь обжигает лопатки.

Пусто, горько, фальшиво, почти так же фальшиво, как и вся эта квартира, чистенькая, уютная, с анютиными глазками на обоях, снятая для таких вот свиданий. Всё что она может дать нам, несколько часов в неделю. А потом отпустить, чтобы мы разошлись, каждый... туда, куда поведёт его ветер. Увы, недалеко – заботы, работа, семьи, держат, покрепче якоря.

Мы будем свободны друг от друга, но ненадолго – до тех пор, пока осенняя меланхолия, не обернётся острой болью в груди, когда не жить, не дышать не возможно. Лечение одно – ядом, которым мы сделались друг для друга.

– Я тебя не отпущу, – шепчешь ответ на слова так и не сказанные мною.

Одной рукой подгребаешь меня к себе, другой наматываешь волосы на кулак, так, что я не могу пошевелиться без риска остаться лысой. Шепчешь знакомое заклинание горячечно, угрожающе и с мольбой. И мы оба знаем, что это не о том, что нам пора расходиться.

Теперь мне понятно, почему феминистки стремятся сделать нас похожими на мужчин. Остричь, в частности. Так мы менее уязвимы. Нас труднее взять в плен, заставить смотреть в горящие яростью глаза и слушать тысячу раз: «не отпущу». Без волос никто не возьмёт, не скрутит тебя и не докажет простым и действенным способом, что не всегда ты принадлежишь только себе.

И пусть у меня дрожат колени, и сил одеваться нет, настолько, что тебе приходится помогать, мне хочется улыбаться, а ещё показать язык, наивным дурочкам, искренне верящим, что в независимости счастье.

Ноги подкашиваются, когда я выбираюсь из машины. Ты всегда останавливаешься в одном и том же месте неподалёку от моей работы. Последнее, что я вижу, твоя улыбка – довольная и одновременно неприютно-несчастная, как будто у тебя отобрали, что-то очень ценное. Глупое сердце замирает...

Но это уже не важно. Разбитое сердце не повод опаздывать на работу.

Волшебная скамейка

Жаркий, пыльный июньский вечер дышал зноем. Солнечного диска уже не было видно, но небо ещё пылало алым и золотым. Насидевшись за день над учебниками по теории воспитания – экзамен приближался неумолимо – Алиса решила пройтись. До парка. Это было совсем недалеко.

Родители уехали в экспедицию, в Якутию, делать топографическую съёмку речки с красивейшим названием Удынтын. А значит, останавливать её было некому. Поэтому она натянула платье, то самое, что мама не одобряла – оно было коротким и обтягивало так же плотно, как чулки – и радостно нырнула в летнюю благодать.

Пока шла, на неё оглядывались и не только мужчины, и ей это нравилось. На улицах было уже пустынно, а вот в парке наоборот полно народу. Чтобы избежать толпы, Алиса, проскользнув в ворота, сразу свернула налево, и ушла вглубь парка, туда, где гуляли те, кто искал уединения.

Там у Алисы была любимая скамейка возле заброшенной песочницы. Когда она была малышкой, мама водила её туда поиграть. С тех пор здесь всё изрядно обветшало, но лавочка под развесистой черёмухой всё равно была самым любимым местом Алисы.

Но сегодня давняя подруга сыграла с ней злую шутку. Опустившись с размаху на сиденье, Алиса услышала пугающий треск и рухнула на землю вместе с останками скамейки, подняв тучу пыли и тополиного пуха.

– Позвольте вам помочь, – услышала она приятный баритон, и кто-то, плохо различимый, подхватил её за руку и поставил на ноги. Алиса хотела поблагодарить, но тут увидела, что произошло с платьем.

Замок, которым оно застёгивалось спереди, разошёлся, оставив её практически голой. И судорожные попытки прикрыть голую грудь – вопреки советам мамы Алиса не надела бюстгальтер – ничего не давали, платье упорно разъезжалось.

В глазах уже кипели слёзы, когда на плечи опустилась мужская ветровка, что легко скрыла и порванное платье, и голое тело. Только тут она догадалась посмотреть, кто же спаситель.

Им оказался парень чуть выше её ростом, загорелый до такого состояния, что даже карие глаза, казались светлыми на фоне почти чёрной кожи, уж не говоря о белых зубах с забавной щербинкой между передними резцами. Он не улыбался и глядел совершенно серьёзно, но в глазах его плясали озорные огонёчки.

Это было так забавно, что, несмотря на пикантность ситуации, она совсем не смутилась.

– Спасибо, – поблагодарила она, – я уж думала, что штраф за аморальное поведение мне обеспечен.

– Красота не может быть аморальной! – выдал парень, всё-таки заставив её сконфузиться. – Юрий, – представился он, – В основном, конечно, бездельник, но так же спасатель на ставку и по призванию.

– Алиса. В основном студентка, но на данный момент дева в беде, очень нуждающаяся в спасении. И раз уж мне так повезло, и вы спасатель, можно я проявлю наглость и попрошу вас проводить меня до дома? Там я переоденусь, и верну вам куртку. Это недалеко, – выпалила она, всё-таки немного стесняясь.

– Разумеется, – тут же посерьёзнел Юрий, – я и сам хотел предложить что-то подобное. Но может лучше вызвать такси? Чтобы не смущать вас... Можно на ты? – вопросительно улыбнулся он. И разулыбался ещё больше, когда она согласно кивнула. – Чтобы не смущать тебя прогулкой в таком виде. Хотя и так очень хорошо.

– Да. Так будет лучше, – согласилась Алиса и потянулась за телефоном.

– Нет-нет. Я сам! – не позволил он ей и набрал номер.

Юрий благополучно доставил Алису домой. А несколько лет спустя они вернулись к этой уже отремонтированной скамейке, чтобы показать гостям их свадьбы, где они познакомились.

Волшебная шляпка

Он появился в моей жизни, как истинный громовержец. Под грохот и скрежет металлолома.

Всё из-за шляпки: серой, фетровой почти такой же, как была у меня в детстве. Мне дедушка подарил её для роли в школьном спектакле, где я исполняла Старуху Шапокляк. Звёздный час запомнился настолько, что увидев похожее графитно-серое чудо, не смогла пройти мимо.

Так вот – она вскружила мне голову настолько, что безрадостно-лиловые небеса за окном маршрутки стали казаться нежными, таинственными, волнующими. Люди вокруг просто скучали или страдали от усталости, а я видела предзнаменования и ждала, сама не знаю чего.

Когда раздался стук металла о металл и на мои колени обрушился молодой человек с противоположного кресла, я с трудом включилась в происходящее.

Первое, что отметил замечтавшийся мозг, что от незнакомца приятно пахнет – мятой, одеколоном и кожгалантереей. Расстёгнутая куртка демонстрировала широкий обтянутый полосатой водолазкой торс. Синие, серые и голубые полоски, чередуясь, завораживали. Может быть, потому что моё лицо оказалось прижатым к ним так плотно, что звук бьющегося под ними сердца, заглушил истошные вопли других пассажиров и маты пострадавшего маршрутчика.

Не обращая внимания на окружающий хаос, Полосатый неспешно отодвинулся, поправил сбившуюся шляпку и, глядя прямо мне в глаза, спросил:

– Ты жива, Мери Поппинс?

– Жива, наверное, – пробормотала я, пытаясь отвести взгляд. Что-то в сверкающем взгляде светло-серых почти прозрачных глаз мешало сосредоточиться.

– Тогда пойдём, – протянул он мне руку.

Я только и смогла, что удивиться про себя интонации, такой как будто мы знакомы тысячу лет, и он имеет полное право распоряжаться.

Мы оказались посреди перекрытого аварией перекрёстка. Сердитые гудки, нетерпеливый рёв моторов, шум покрышек – вся эта какофония оглушала, а я продолжала покорно следовать за похитителем.

Почему похитителем? Из-за шляпки, конечно. Она внушала мне бредовые идеи о похитителях, приключениях и тому подобном.

Преодолеть стиснутый исковерканными машинами автомобильный поток оказалось непросто. Незнакомая рука уверенно, но осторожно то влекла меня за собой, то придерживала, не давая столкнуться, со спешащими вырваться из пробки, авто. Когда мы оказались на брусчатке вдали от шума и копоти, мне стало страшно. От мысли, что сейчас он отпустит меня, и я останусь одна, как лист, сброшенный деревом.

Еще один пронзительный взгляд.

– Пойдёшь со мной?

Мысли, как испуганные рыбки, прыснули в разные стороны и затаились по углам, с любопытством ожидая продолжения. Инстинкт самосохранения отключился. Я только и могла, что кивнуть головой.

Холодный гипнотический свет в глазах, сменился отсветом летнего солнца, заставил сердце сбиться с привычного ритма.

Идти пришлось недолго. Не успели мы войти в пахнущий свежим деревом дом, он принялся целовать меня. Так настойчиво меня ещё никогда не целовали. Тут я поняла, что означает – кровь вскипела. Всего два-три прикосновения, и я готова взорваться.

Оказывается взрыв – это не так уж и плохо. Это переход в новое измерение – от себя обычного, к чему-то другому, что ещё нужно обдумать и принять. Но это завтра. Сейчас же достаточно пледа брошенного на пол, огня и поцелуев, от которых неведомое электричество расползается по коже, заставляя искрить не хуже бенгальского огня. А ещё смотреть в глаза, в которых смешано столько оттенков, что легко запутаться, забыть себя и утонуть.

Потом он разгуливал по полупустому дому абсолютно голым, и это меня нисколько не смущало. Правда, на нём была моя «волшебная» шляпка, которая настолько ему приглянулась, что он решился её примерить.

Вернул её только тогда, когда подошло такси. Проводил меня до подъезда и долго целовал на прощание, а потом исчез в осенней черноте, шепнув на прощание: «Прощай, Мэри Поппинс».

Только, когда он ушёл, я поняла, что даже не знаю его имени.

Полюби меня

Поезд опаздывал на два часа. Курочкин вывалился из здания вокзала, битком набитого волнующимися людьми, и с тоской огляделся.

Курить хотелось неимоверно. Но в толпе тут и там мелькали форменные бушлаты. Платить штраф, а тем более общаться с их владельцами Курочкину не хотелось. Сделав вид, что пошёл прогуляться, Курочкин двинулся в ту сторону, где вокзал переходил в хозяйственные службы и постепенно терялся во мраке.

Подходящее место нашлось довольно быстро, проезд между двумя складами, перекрытый воротами. Между стеной и воротиной зазор достаточный, чтобы он мог в него протиснуться. За ними обнаружилась небольшая площадка, где под унылое освещение единственного фонаря переглядывалось трое абсолютно одинаковых серых ворот. Вида весьма строгого и благонадёжного. Сразу говорящего, что проникнуть не надо даже пытаться.

Курочкин и не собирался.

Побыстрее вытряхнул сигарету, щёлкнул зажигалкой и чуть ли не со всхлипом втянул вожделенную отраву внутрь и прикрыл глаза.

Курочкин вообще-то был некурящим человеком, но скопления людей повергали его в панику.

В детстве он видел фильм о давке во время похорон Сталина и с тех пор боялся, что его растопчут. А тут дурацкая командировка под самые праздники, и опоздавший поезд, и он один – среди всех этих взбудораженных людей...

– Мужчина, угостите даму!

Курочкин, только-только начавший приходить в себя, чуть не подавился сигаретой. Сунул полупустую пачку в бурую от грязи ладонь и дёрнулся к воротам.

– А прикурить?

Остро хотелось удрать и подальше. Но что-то в Курочкине было такое, что не позволяло ему бросить даму в беде. Пусть даже и такую. С узкими щёлками глаз на отёчном лице. Благоухающую химическим лимоном так, словно она выпила освежитель. И сияющую редкозубой улыбкой.

Дама с удовольствием затянулась. И подарила ему ещё одну улыбку.

– Минетик желаете? – предложила она. – С такого хорошего много не возьму...

Но этого Курочкин не расслышал. Ноги несли его обратно в толпу.

С тех пор Курочкин столпотворений не боялся. И курить перестал – совсем.

Сделка

К этому вечеру Юля готовилась долго, тщательно, не спеша.

Продумывая каждую деталь, каждую мелочь. Ведь одежда помогает, защитить себя от враждебного мира. А ещё не даёт рассыпаться, когда цепляться, кроме как за тряпки, уже не за что.

Именно поэтому извлекла из гардероба то самое бирюзовое платье, которое всегда придавало глазам особенно яркий оттенок Правда, руки, разглаживающие шелк, подозрительно задрожали. Усилием воли запретила им своевольничать, как когда-то приказала себе не думать и не вспоминать.

Воспоминания оказались огромным непроглядным омутом, загляни, увидишь только свое отражение. Но не переплывешь его, потому что под обманчиво-спокойной поверхностью, таится водоворот. В один миг утянет на дно и не отпустит.

Там в воспоминаниях она так же кружилась перед зеркалом, но на неё смотрел...

«Я не буду об этом думать!» – приказала она себе и прикусила губу. Боль отрезвила. Вернула в настоящее.

Надев платье, с удовольствием оглядела себя. Кукольная мордашка, изящная фигура – природа дала всё то, что нравится мужчинам и вызывает зависть подруг. Но бабушкины слова «не родись красивой», вспоминались чаще, чем хотелось бы.

«Продавать себя нужно дорого», – подумалось, совершенно, некстати.

Попыталась отогнать нелицеприятную мысль, но взглянув в глаза собственному отражению, лишь горько усмехнулась.

Да – продавать себя нужно так, чтобы у покупателя не возникло ни малейшего сомнения, что он приобрел самый лучший, самый необходимый товар, высшего качества. А самым действенным способом убеждения всегда была, есть и будет презентабельная упаковка. Кому интересно, что там внутри, в клетке приятной оболочки, если она мило улыбается, говорит то, что нужно и всё делает правильно?

Платье просто символ, символ того, что то было, и сегодня навсегда останется в прошлом, под тонким льдом на поверхности омута, который время присыпало чистым и нежным снежком. Никогда она не наступит на этот лёд – будет жить и заставит себя верить, что всё еще впереди.

Только почему-то очень гадко чувствовать себя товаром, который хотят спихнуть. И глаза подводят. Блеск в них вовсе не радостный. Более того сейчас они больше похожи на этот самый поганый омут, что притаился глубоко в душе и тянет потихоньку силы.

Тут Юля поняла, что сделка все-таки может сорваться. Подумала немного. Достала из холодильника матово-чёрную бутылку и сделала три больших глотка приторно-сладкой, карамельной жидкости. Через несколько минут решительности прибыло, как раз ровно настолько, чтобы в приподнятом настроении отправляться заключать контракт. Он обещал немало выгод этой самой упаковке, которая имела свои вполне определенные потребности.

Народ в ресторане оглядывался на них. Она подумала, что они будут красивой парой. Он представительный, хотя и не очень молодой мужчина, в меру внимательный и не слишком докучливый. Умный, но, слава богу, не тем умом, который позволяет, понимать людей, а сосредоточен на подсчете банкнот и умении увеличивать их количество. И она… сосуд, которому так не хватает пустоты. Но она умеет её изображать. Это, конечно, не одно и то же, но покупатель не заметит разницы.

Всё прошло, как по нотам, официантка даже прослезилась, когда спектакль был закончен, и они скрепили сделку блестящим кольцом на пальчике. Мило улыбаясь, вышедшему полюбоваться на их счастье персоналу, она думала о том, что продавать себя нужно красиво.

Счастливый обладатель повез её в гостиницу.

«Не иначе, чтобы проверить исправно ли работает приобретение», – ядовито подумала она, запивая эту мысль изрядным глотком виски, на всякий случай прихватила с собой фляжку в качестве анестетика.

Мысль о том, что она всего лишь аппарат, которому нужно пройти испытание, изрядно облегчило процесс испытания. Потряхивало её изрядно. Чтобы оправдать дрожь, нагло врать, нашёптывая, что никогда еще ей не было так хорошо. Только лицо спрятала в подушку, якобы от смущения, но на самом деле лишь для того, чтобы не выдать себя.

Вопросов к счастью не возникло. Будущее приобрело вполне определённые перспективы, радующие стабильностью и достатком, рядом с надёжным, пусть немного скучноватым человеком.

И всё бы хорошо, только пресловутые кошки, скребущие то, чего у аппаратов быть не должно, никак не давали заснуть. Заманчивые картинки ожидаемого будущего, никак не скрашивали и боль от царапин. Почему-то до этого казалось, что когда Рубикон будет позади, всё изменится.

Не получилось. К привычной убивающей все другие чувства тоске добавилось отвращение к себе. Чтобы сбить его привкус решила глотнуть ещё виски, но с удивлением обнаружила, что фляжка, припрятанная в сумочке пуста. Пришлось ограбить гостиничный бар, а потом думать, куда девать свидетельство того, что не всё так уж радужно в жизни.

В голову не пришло лучшей мысли, чем выбросить в окно. Отодвинув тяжёлые портьеры, поняла, что улика полетит, прямо на парковку, которую старательно засыпал первый снег.

В крупных, торжественно опускающихся на сонные автомобили, снежинках было что-то невероятно трогательное, уносящее назад в беззаботное детство. Тишина, какая в городе бывает только глубокой ночью, когда редкие автомобили устало шуршат, натруженными шинами, проникла сквозь оконное стекло и наполнила сердце.

Опуская штору, Юля уже знала, что будет делать.

Платье, связывающее множеством воспоминаний, оказалось в мусорном ведре, вместе с пустой бутылкой и фляжкой, прятать которые уже не было нужды. Контакты из телефонов отправились в никуда, а новенькое кольцо торжественно полетело в унитаз.

Уходить пришлось, надев пальто поверх белья.

Получилось зябко, но весело.

Шопен

Я всё-таки запуталась в этом чёртовом платье!

Споткнулась, но, к счастью, устояла на ногах, чуть не наступив в обманчиво-прозрачную глубину лужи. Подняла глаза к пепельным облакам, подобным клочкам ваты, которые ребенок клеит, создавая самую лучшую в мире картину – для мамы. Не ответив на моё молчаливое: за что? – тучи набросали в лицо крошечных дождинок – наверное, думают, что вода сможет заменить мне слёзы.

Какие могут быть слёзы, когда я уже вступила в тень огромного блистающего белым мрамором дворца бракосочетаний? Единственного места в городе, где если и плакать, то только от счастья.

Ну, раз плакать нельзя, значит будем улыбаться. Хорошо, что я немножко задержалась, и никто из гостей меня не знает. Растянула улыбку, и вовремя – меня встретили прямо у входа.

Юлька! Окатила ароматами ванили, персиков, лака для волос и чего-то ещё, что называется просто – счастье.

Я осторожно расцеловала напудренные щёки, отобрала букет из белых роз и бросила в толпу девчонок, вызвав восторженный писк, вручила тот, что принесла – малиново-красные розы в плену синей ленты.

– Думала, ты струсила, – шепчет Юлька.

– Разве способны двести взрослых напугать человека, которому пять раз в неделю приходится укладывать спать тридцать дошколят? Я же обещала, – пожала я плечами, тактично забывая о том, каким образом было вырвано обещание. Не только мужики не любят женских слёз.

– Ты чудо! – смеётся Юлька и отплывает в сторону жениха.

Вот для кого моё появление будет сюрпризом. Больше мне удивлять некого, я никого не знаю.

– Саша, познакомься, - воркует Юлька, – это Наташа.

Оборачиваешься. Не знаю, кто из нас начал дышать первым, но одно точно – держать себя в руках ты научился.

– Очень приятно, – дежурно улыбнулся и сразу отвернулся к парнишке рядом. Но трясущиеся руки и бешено дёргающуюся вену на виске тебе не скрыть. Если бы я могла, я бы предупредила тебя, кто будет свидетельницей на твоей свадьбе. Но официально мы не знакомы, и видела я тебя только на фотках. Я же не виновата, что беременные женщины забывают обо всём на свете, в том числе и показать фотки подружки по институту своему будущему мужу. А ты, наверное, и не спросил.

– Наташ, а это Денис, Сашин брат. Он свидетель, – продолжила знакомство Юлька.

Теперь улыбалась я.

Выше брата, стройнее, я бы даже сказала изящнее. Одна причёска чего стоит! Тщательно уложенные в беспорядок разноцветные пряди – где смешаны оттенки осенних листьев, в отличие от твоей скучной стрижки, где в природной черноте уже появились серебристые искры.

А глаза такие же, как у тебя – тёмно-карие с золотистыми крапинками. Но смотрят не подчёркнуто-равнодушно, а с восхищением.

Значит, не зря я наряжалась в синее, под цвет глаз, платье, похожее на греческий хитон, перехваченный пояском цвета граната. Ради такого взгляда можно пожертвовать привычкой носить широченные джинсы и маечки в обтяжку.

И плевать, что парень младше меня лет на пять, свадьба она и есть свадьба – обряды нужно выполнять. Да и познакомиться хоть с кем-то надо, не будет же счастливая невеста развлекать свидетельницу. Зачем? Пусть этим займётся, по обоюдному согласию, свидетель.

Вот он и занялся.

И это было бы даже приятно, если бы кожей я не ощущала твоего присутствия. Не видела воспалённых глаз, суетливых движений, слегка посиневших губ – в моменты волнения они у тебя всегда синели, – и не думала о том, как же могло всё так глупо сложиться.

Разве я виновата, что вас было двое – спасателей, решивших забыть о зачёте по физкультуре и кинуться выручать застрявшую в сугробе нескладёху, которая оказалась не в состоянии управиться с парой лыж. Виновата, что рядом с одним было уютно и спокойно, а с другим начинали дрожать колени, трепыхаться сердце и в животе порхали отнюдь не бабочки, а горело и плавилось – болезненное, пугающее – желание.

И ревность твоя – бешеная. И гордыня моя. И мой страх потерять контроль над собой. А потом ты застукал нас на скамейке, где мы посмели обняться. И всё понял – даже не спросив, и не дал шанс объясниться.

Ушёл!

Жизнь превратилась в безвременье, которое тянулось и тянулось. И спас от него тот, кого ты принял за соперника – кто был другом. Другом, который ничего не просил, потому что знал. Знал, что нет у него шансов. А вот ты знать не хотел. Я кричала тебе – обнимать человека можно, желая его ободрить, а не только для того, чтобы оказаться в постели. Но ты не слышал – ни тогда, когда уходил, ни тысячи раз в моих кошмарах.

Сколько раз я хотела пойти за тобой – в окно. Это он меня не отпустил, разменяв свою жизнь на мою депрессию. А я дура была – не ценила того, что имею. Но мы же бабы все такие? Дуры! Нам можно.

Он помог начать заново. Другая жизнь, институт, друзья. Девчонка, которая умудрилась на катке распороть себе бедренную артерию. И первую помощь оказывать, как назло, никто не полез, кроме меня.

Неблагодарной скотиной быть легче, чем быть тем, кому благодарность стараются выразить. Поверь. Я знаю.

И вот тамада, наконец-то, выдохся. Уставшая от свадебной круговерти, подружка сидит, прижимаясь к тебе. Мы все, попавшие в эту свистопляску, радуемся спокойной минутке и слушаем, как играет твой брат – Шопен: ноктюрн № 2 ми-бемоль мажор.

Может быть, исполнение и не идеально, но он настолько заворожён музыкой, что это невольно увлекает и вызывает уважение.

Однако, не у всех. Не успела музыка затихнуть, как Юлька начала канючить, требуя, чтобы я спела. Наверное, подумала, что мне будет приятно.

О, если бы я могла выразить мысли по поводу доморощенного караоке именно теми словами, что звучали у меня в голове, она бы, наверное, успокоилась. А так – пришлось соглашаться, чтобы это не выглядело набиванием себе цены.

Сотый раз за вечер прокляла собственную дурость – это она, проклятая, принудила меня напиться на выпускном и петь песни, заставляя несчастных слушателей лить слёзы. Налила стакан неразбавленного вискаря, выпила, наблюдая, как у жениха с невестой глаза синхронно становятся круглыми, и пошла.

Хорошо ещё Денис оказался настоящим джентльменом – довёл даму до рояля.

– Что петь будем? – спросил улыбаясь. А как петь, если дыхания нет – исчезло. И всё от улыбки – такой же, как у брата, когда он в глаза мне заглядывал, спрашивая: «Тебе понравилось?».

Подумала.

– Ваенгу знаешь?..

– Шопен? – догадался он, и, не дав мне ответить, заиграл.

Если ещё секунду назад я не знала, как буду петь, то теперь всё получилось само собой. Музыка стёрла границы.

«Дотянись рукой — твоя. Нельзя.… Нельзя.… Не смотри мне так в глаза. Нельзя.… Нельзя…...»

Глаза бесстыжие закрыла, чтобы не видеть. И отпустила всё, что копилось по капельке весь день, а может и целую жизнь. Что поделать, если песню эту как будто с нас писали?

Допела. И легко стало, радостно, как после покаяния во время исповеди. Столько лет мечтала встретиться, правду сказать. Оказалось, что не нужно этого. Как не нужна попытка отомстить.

Поняла – отомстили мы друг другу достаточно. Можно уже остановиться и подумать о счастье, что в твоей жизни только ещё появится через несколько месяцев, а в моей уже есть – о счастье с тёмно-карими глазами, в которых прячутся золотистые крапинки.

Холодная весна

– Не скажешь, что весна началась, – Надя оторвалась от экрана, и взгляд её утонул в серой свистопляске за окном.

Ему всегда хотелось узнать, о чём она думает в такие моменты, когда застывает, глядя в никуда, как будто видит сон наяву. Но в мысли, увы, не заглянуть, остаётся смотреть издалека, мечтать и даже не надеяться. Попытался заняться работой, но глаза сами вернулись к любимому лицу.

Профиль – не идеальный! Нос вздёрнутый, тонкая морщинка в углу не пухлых губ, лоб, подходящий для мыслителя с портрета, а не для девушки, упрямый подбородок. Но сколько он ни пытался – так и не нашёл более красивого лица. Снова поймал себя на желании прогнать из жемчужной глубины глаз вселенскую печаль. Чтобы было, как раньше, чтобы золотые искры играли под ресницами, озаряя лицо завораживающим ореолом внутреннего света.

Реальность вторглась в мечту, как всегда бесцеремонно, гремя дверями и улыбаясь обезьяньим лицом.

– Вы обедать собираетесь?

Оба неохотно оторвались от созерцания.

– Идите. Мне что-то не хочется, – вымученно улыбнулась Надя.

– Надежда Васильевна, что за выдумки! У нас работы куча, – обвёл он заваленные карточками столы, – и для этого нужны силы.

Это был запрещённый приём. Он знал, что она переживает, потому что не может выполнять работу так же, как и раньше. Но не мог позволить ей остаться голодной.

– Янина Алексеевна, – обратился он к вошедшей, в очередной раз подавив желание ударом стереть идиотскую ухмылку с её лица, – помогите Надежде добраться. Мне нужно сходить до машины.

Яна понимающе округлила густо накрашенные глаза и усиленно заулыбалась, открывая розовую полоску дёсен над мелкими, редкими зубами. Она так энергично кивнула, выражая согласие, что тощий хвостик взметнулся над головой, подобный чёрной змеюке, изготовившейся к броску.

Долго смотрел им вслед, пока не убедился, что добрались благополучно. Скользкие больничные полы любили преподносить неожиданные сюрпризы. Об этом он снова вспомнил, теряя опору при входе в крошечную комнатушку, служащую им столовой. Спасая цветы, упал на колени, зацепив сидящую возле входа Надю, и уронил на неё пару букетов.

Охнул, но не от боли, испугался, что сделал больно ей.

– Смотрите, кто пришел! – как всегда невпопад захлопала в ладоши Янина Алексеевна.

– Надежда Васильевна, а почему перед вами мужчины падают на колени, засыпают цветами, а нам ничего не достаётся? – неожиданно поинтересовалась Анна Михайловна, Надина соседка по столу.

Народ рассмеялся, Надя тоже. Пока веселились, он собрал цветы. Поздравил коллег с наступающим праздником и подарил всем по хрупкому нежно-жёлтому букетику. Раздавая, мечтал вручить всю охапку Надежде, присовокупить своё сердце и умолять о прощении.

Но вместо этого занял место рядом с Яниной Алексеевной и терпел бурю восторгов, что не могли не вылиться из неё, будто лава из жерла кипящего вулкана. Наливая ей чай, жалел, что нельзя вместо молока добавить цикуты, но продолжал улыбаться и поддакивать, даже не стал отодвигаться, когда она привалилась к плечу, мешая есть.

Старался вести себя естественно, как положено бойфренду, но в чём-то всё-таки прокололся. Об этом узнал позже. Змея умела не только греметь, но и жалить, впрыскивая под кожу хорошо испытанный яд.

– Интересно, как Надя теперь относится к снегу? Ну, после того случая? Считает ли она по-прежнему, что снегопады – это погода для влюбленных? – изображая невинность, спросила она в своём кабинете, куда он вынужден был пойти, чтобы помочь унести подарки.

Ярость погрузила его во тьму, полную багровых всполохов и биения крови в ушах. Очнулся, когда особо громкий хрип прорвался в сознание. Увидел синюшно-красное лицо с вытаращенными, перепуганными глазами, свои изодранные ядовито-розовыми ногтями руки. Испугался только, когда понял, что ему ничуточки не жаль. Отбросил потрёпанную пассию и выскочил на заваленный снегом задний двор.

Стоял, разглядывая пушистый белый ковёр, который расстелила на прощанье уходящая зима. Невидимые из-за снега вороны устроили перекличку, попутно выражая своё недовольство пурге. Их резкие вопли напомнили ему голос Янины Алексеевны. Поняв, что нигде не найти покоя, решил вернуться к работе.

– Прости, – только и сумел прошептать он, заметив, как сильно побледнела Надя, когда он вошёл в кабинет. Глядя в её синие от страха глаза, решил, что разгневанная подружка исполнила угрозу. Рассказала Наде правду.

Когда понял, что дело в исцарапанных руках, долго смеялся. Повезло, что непогода разогнала даже самых стойких пациентов, иначе жалоб не удалось бы избежать.

Пока Надя обрабатывала ранки, наблюдал за её лицом. Как всегда, испытывал дикое чувство вины, восхищение и щемящую нежность. Хотелось поцеловать каждый шрам на левой щеке, сказать, что они не только её не портят, но даже делают красивее. Пообещать, что он сделает всё возможное и даже больше, чтобы избавить её от следов аварии.

Промолчал, чувствуя, как вина, подобная мокрому липкому снегу, сдавливает грудь, мешает дышать, вытягивает жизнь. Оставляя только ненависть: к снегу, к несчастной девчонке, которая любой ценой хочет удержать его возле себя, к самому себе.

Сколько раз за этот кошмарный год он проклинал себя, сжимая нелюбимую в объятиях, мечтая сделать что угодно, лишь бы избавиться от вечно улыбающегося лица?

Если бы он только знал, что, послушав её однажды, попадёт в кабалу – навсегда.

– Андрей Николаевич, вы же не выгоните нас на улицу в такую погоду? – спросила Янина Алексеевна, глядя на сплошную белую кашу за окном.

Они втроём сидели в «столовке» и пили чай с трюфелями. С теми, что он втайне от Нади купил и спрятал на антресолях, куда они закидывали подарки от пациентов. Купил, потому что знал – Надя такие любит. А ему нравилось смотреть, как она берёт их тонкими, как у ребёнка, пальцами, вдыхает сочный аромат шоколада и, слегка закинув голову, откусывает малюсенькие кусочки. В этот момент ему хотелось прижаться губами к её губам и заглянуть в затянутые дымкой восторга глаза…

Не первый раз он подавился из-за бесцеремонности коллеги.

– Что Вы имеете в виду? – спросил он, когда прокашлялся.

– Отвезёте нас с Надеждой Васильевной по домам? Вам же всё равно по пути, – активно улыбаясь, ответила она.

Только у Янины Алексеевны получалось улыбаться именно так – активно. Выглядело это так, будто улыбка пыталась убежать с лица и спрятаться, а хозяйка подхватывала её и растягивала снова. И так сотню раз за минуту.

– Если у меня получится отчистить машину от снега, отвезу, – согласился он, стараясь сделать это как можно более безразлично, хотя сердце вдруг подпрыгнуло в груди, и говорить стало трудно.

Надя жила дальше Янины Алексеевны.

«Если согласится, сегодня же ей всё скажу», – решил он, сам ещё не до конца зная, что значит это «всё».

Признаться он хотел давно. Да и возможности были, всё-таки они проводили по шесть часов в одном кабинете. Но не получалось.

Стоило только приблизиться к ней на шаг, как волна безумного волнения охватывала его, и слова исчезали.

Да и слова эти, когда он мог их сложить в предложения, пугали своей сериальной затасканностью и обыденностью, совсем не отражая того, что он хотел сказать.

Если б можно было подойти, прижать её спину к своей груди, сжать ладони в своих и не говорить ничего – он бы так и сделал. Стоял бы и слушал, как бьётся её сердце, согревал дыханием озябшие плечи, вдыхал аромат её кожи. Но для этого ему нужно было поверить, что она хочет того же, а не получалось.

В каждой её улыбке, в каждом движении, в каждом новом платье – искал подтверждения. И вроде бы находил – особенно по утрам, когда они оба приходили на работу за час до приёма, смущаясь, переодевались, а потом долго пили кофе, молчали или перебрасывались короткими фразами. По утрам она всегда выглядела бледной, поэтому румянец, расцветающий на коже, был более заметен.

Сова от природы – он полюбил утренние часы настолько, что пробуждение в пять утра перестало казаться ему пыткой. Всё ждал хоть одного намёка...

Надя оторвалась от кружки с чаем и улыбнулась им обоим, как малым детям.

– Меня подвозить не надо, я хочу сегодня погулять.

Удивление, вызванное этим заявлением, ударило по нему как снежок, метко пущенный из-за угла.

Смешались разочарование, удивление и восхищение. Надина способность совершенно непредсказуемо реагировать на самые обычные вещи повергала его в онемение, близкое к восторгу.

Глядя на озадаченное лицо Янины Алексеевны, нижняя челюсть которой непроизвольно выдвинулась вперёд, он чуть не рассмеялся – она напомнила ему озадаченного мопса.

– Гулять?! В такую погоду? – «мопс» вытаращил глаза и сделался похож на иллюстрацию базедовой болезни.

– А почему бы и нет? Там очень тепло. Просто снега много, как в сказке…– выдохнула Надя, глядя в окно, и замолчала. – Самая лучшая погода для влюблённых, – добавила она, поднимаясь со стула. Быстро ополоснула свою кружку, спрятала в шкаф для посуды и вышла, оставив их обдумывать сказанное.

От Янины Алексеевны избавиться не удалось, хотя он намеренно задержался на работе, в надежде, что она его не дождётся.

А потом…

– Убил? – шёпотом спросила она.

«Этого не может быть!», – стучала в голове единственная мысль.

Он совершил преступление, пусть и непреднамеренно. Самонадеянность, как летняя резина на льду, подвела его. Слишком поздно заметил он человека на пешеходном переходе.

Можно оправдывать себя ураганом, можно льдом, на котором машина вертелась, словно запряжённая свинья, можно женщину, которую ему пришлось подвозить. На секунду отвлёкся на руку, что бесцеремонно оказалась на его коленке, и… едва заметное движение перед бампером… Удар! И страх – густой и липкий, как патока.

– Этого не может быть! – думал он, глядя в глаза спутницы, и видел там отражение собственного ужаса.

– Гони! – завизжала она.

И они помчались прочь, прежде чем он успел понять, что делает.

– Этого не может быть! – повторял про себя как заклинание, когда остановился возле дома Янины Алексеевны

– Я никому не скажу, – перед тем, как выйти, пообещала она, сложив руки, как будто собиралась молиться. Он не ответил.

– Этого не может быть! – шептал он, изучая бампер машины. На удивление, на нём не осталось ни вмятин, ни повреждений, только алая полоса чуть пониже фары.

Невидимый крупье сдал карты. Принимая игру, он ещё надеялся, что можно проиграть не слишком много.

Размер ставки выяснился на следующий день, когда он пришёл на работу и не услышал родной до боли голос и не увидел глаз цвета моря под солнцем. Коллеги дружно ругали нелюдей, которые, сбив человека, оставляют жертву без помощи.

Началась новая жизнь. Он приходил на работу и видел пустой стул, проклинал себя и метался. Без Нади жизнь рассыпалась на мелкие детали – он никак не мог их собрать.

Вот он стоит, прижав лоб к чугунному забору, и снег падает за воротник халата.

Впихивает деньги в сумку Надиной тётки, а она испуганно смотрит на него и говорит, говорит, говорит, но он ничего не понимает.

Подставляет руку навстречу толстенной игле, через которую аппарат с противным писком вытягивает кровь.

Поджигает в бокале зеленоватую жидкость и смотрит, как корчится пламя.

Все эти воспоминания смешиваются в странный коктейль. Имя ему – ужас.

Надя выжила.

Но страх не желал отпускать того, кто попал к нему в рабство. Всего лишь пара слов, и колесо завертелось снова, и он вместе с ним.

В день, когда Надю перевели из реанимации, Янина Алексеевна призналась в том, что давно не было ни для кого секретом. В любви. Только у неё появились новые доводы. Поэтому и призналась, что была уверена в том, что он не сможет отказать. Ведь это означало, что Надя узнает, кто сидел за рулем автомобиля, что её сбил.

Вот тогда он и постиг, что такое ненависть. Но держался, пытался объяснить, надеялся. Напрасно!

А самое обидное было в том, что он не мог винить женщину, которая увивалась за ним со второго курса. Понимал, почему она поступила так. Понимал, что сам виноват. Понимал, что заслужил наказание, а принять не мог!

Единственным спасением сделалась работа, а когда Надя появилась снова – радостью. Вот только Янина Алексеевна ни на секунду не давала забыть, что он находится в её власти.

Остаток дня прошёл в тишине. Переговаривались только коротко и по делу, никто не отвлекал, не заглядывал, не задавал глупые вопросы. Когда бумажная волокита закончилась, он унёс карточки в регистратуру.

Этим, конечно же, должна была заниматься Надя. Но когда она на костылях вернулась на работу – ему пришлось пригрозить увольнением, чтобы начальство согласилось на подобную «авантюру» – он взвалил эту обязанность на себя, чем вызвал немало понимающих улыбок и ярость Янины Алексеевны.

До конца рабочего дня оставалось совсем немного, но он решил не откладывать разговор, чтобы не дать себе шанса снова поддаться страху.

Из-за трясущихся рук дверь получилось открыть не с первой попытки. Надя прибрала на столах и собирала вещи.

Не говоря ни слова – он достал с антресолей бутылку подаренного пациентами коньяка, открыл её и налил себе полную кружку.

– Будете? – спросил он Надю, что смотрела на него округлившимися глазами.

– Наливайте, – согласилась она, от чего он чуть не выронил бутылку.

– За три года я ни разу не видел, чтобы вы выпивали, – прошептал он, плеснув ей чуточку коньяка.

– Я просто хорошо скрывалась, – улыбнулась она, и в глазах её заплясали знакомые лукавые огоньки, которые сменились слезами, стоило ей отпить.

– Я хотел поговорить… – решился он, после того, как она залпом проглотила два стакана воды.

– Обязательного сегодня? – перебила его она. – Просто сегодня я обещала тётушке не задерживаться. Она собралась в гости, но обязательно хочет убедиться, что я вернулась домой. А до её автобуса остаётся маловато времени.

– Я могу отвезти вас домой, – предложил он, внутренне проклиная себя за выпитый алкоголь.

– Хорошо, – согласилась Надя, – тогда, может быть, поговорим у меня дома. Тётушка уедет, а Васька нам не помешает.

– Васька? – переспросил он, холодея.

– Кот наш. Не бойтесь, он уже старенький. Так что? Едем?

– Едем, только мне придётся вызвать трезвого водителя. Я сам пока не могу, – виновато склонил он голову.

– Ничего страшного, – ободряюще улыбнулась она, и неожиданно легонько прикоснулась пальцами к его руке, словно желая ободрить, чем спровоцировала целый шквал чувств.

Они быстро собрались. Единственное, что его удивило, что Надя даже не спросила про Янину Алексеевну, которая почти всегда ездила с ним, но списал на суматоху.

Он отвёз Надю домой, потом её тётушку на автобус, затем заехал в магазин, купил кучу подарков и долго стоял под дверью, не решаясь нажать звонок.

Надя открыла двери сразу же, как будто сидела тут же, на скамеечке возле входа, и ждала. Ещё более хрупкая и непривычно беззащитная в светлом домашнем платье.

Молча приняла подарки. Пропустила его в свою комнату, но сама осталась в дверях, настороженно за ним наблюдая. Сначала он не понял почему.

Рисунки!

Комната небольшая – слева от входа пианино. Вся стена над ним – в рисунках.

Розы на подоконнике их общего кабинета. Синичка, что любит заглядывать к ним в окно. Руки, что-то выводящие в карточке – с удивлением узнал в них свои. Те же руки с чайным пакетиком. Фигура человека, задумчиво глядящего в окно – он. Смотрел и чувствовал, что Надя за ним наблюдает, но продолжал внимательно изучать рисунки, изо всех сил сдерживая улыбку, боялся, что она неправильно поймёт.

Потом тональность рисунков резко изменилась. Закружился в фантастическом танце вихрь, круша реальность в мелкие осколки. В них как в кривых зеркалах отражалось его лицо, размытое пеленой снежинок – испуганное, беспомощное, жалкое.

Тишина между ними звенела. Можно было услышать шум воды в чьей-то ванной, гомон воробьев за окном, сухой речитатив телевизора, шуршание терзаемой оберточной бумаги, когда он смотрел ей в глаза.

– Ты знаешь? – еле смог выдавить он.

– Теперь ты тоже, – порозовев, опустила она глаза.

О чём ты думаешь

Лиза смотрела, как искры, поднимаясь к небу, исчезают в прохладной темноте сентябрьской ночи, и с грустью думала о двух неделях практики, что исчезли в утробе у жадного времени так же быстро, как таяли эти яркие огненные слезинки.

Это была их первая почти самостоятельная работа в школе, и она никогда не думала, что будет вспоминать о ней с тоской. Причина грусти была проста и сидела рядом, время от времени подкидывая ветки в мирно потрескивающий костёр, вокруг которого спали их подопечные ребята.

Марк!

Верный помощник, благодаря которому – она была вынуждена честно признаться себе в этом, хоть гордость и бунтовала – практика прошла так успешно, что им даже доверили сводить детей в поход. Никогда бы она не подумала, что сокурсник, ничем кроме фанатичной любви к настольному теннису не отличающийся, сможет так легко найти общий язык с семиклассниками.

Парень одетый почти в такую же толстовку и джинсы, как она, делал вид, что роется в телефоне, а на самом деле наблюдал за соседкой.

– О чём думаешь? – неожиданно спросил он, пряча телефон, и натянул капюшон на русые вихры.

– Красиво, – неохотно ответила Лиза, не отрывая взгляда от язычков пламени, что приплясывали внутри костра.

– И всё? – изумился он, и недоверчиво покачал головой, как будто ожидал услышать другой ответ.

– Да, нет. А ты о чем думаешь? – Лиза попыталась перевести разговор.

– Я? Ломаю голову над вопросом, о чём может думать девчонка, которая полчаса смотрит в костёр и молчит. Интересно, чему ты улыбаешься. И почему ты не замечаешь того, что происходит вокруг тебя?

Лиза удивлённо посмотрела в глаза напарника, но насмешки там не отыскала.

– С чего ты взял, что я не замечаю, что происходит вокруг меня? Если я задумалась, это не значит, что я ничего не вижу.

В ответ Марк только недоверчиво хмыкнул. Лиза попыталась придумать, как доказать свою внимательность, но не нашлась.

– Раскрой тайну. Расскажи, о чём думаешь? О парне?

Лиза резко вскинула голову, от чего капюшон свалился с головы, явив миру рыжие кудряшки, перетянутые цветными резинками.

– Ну, если ты такой умный и всё знаешь, тогда зачем спрашиваешь? – сердито фыркнула она.

– Могу рассказать, зачем спрашиваю, – хитро прищурился Марк, разламывая на куски сухую ветку, прежде чем забросить её в огонь, – но тогда ты должна исполнить три моих желания.

– Новосельцев, а ты не обнаглел? Я тебе, что золотая рыбка исполнять твои желания? – попыталась возмутиться Лиза.

Получилось не совсем хорошо, потому что в конце она не выдержала и захихикала.

– Ершова, а ты не обнаглела? – передразнил её Марк, дёргая за косичку. – Ты в зеркало давно смотрелась? Самая, что ни на есть золотая!.. На рыбку может и не похожа, но кто тебя знает, вдруг ты русалка. Ног твоих я не видел. Вдруг у тебя там чешуя?

– А у тебя самого-то?.. – попыталась отшутиться Лиза, но испуганно замолчала, когда парень соскочил с раскладного стульчика и принялся расстёгивать штаны. – Ты чего?! – испуганно прошептала она.

– Хотел ноги тебе показать, – рассмеялся он, – Не боись. Не буду. Пошутил я. А то шпана проснётся, мы потом не отмашемся...

Лицо Лизы сделалось пунцовым.

– Рассказывай, давай, о чём можно грезить часами? Я вот могу мечтать только о еде и то во время занятий. А ты, – я видел тебя на потоке, – ты ж и лекции слушаешь в пол уха, сидишь, строчишь, а ощущение такое, что, бродишь мыслями далеко-далеко. Как ты при этом умудряешься быть лучшей ученицей в группе?

Лиза не нашлась, что ответить.

– Что молчишь то? Тогда давай я расскажу тебе свой маленький секрет, а ты за это мне поможешь. Ты думаешь, я на практику напросился с тобой, чтобы не иметь проблем с отчетом? Не, здорово, когда твоя напарница настолько мила, что напишет всё сама! Но... – тут он замешкался на несколько секунд. – В общем, я с пацанами поспорил, что поцелуюсь с тобой, – наконец, решился он.

От неожиданности Лиза нервно хихикнула, и снова повисла тишина.

Пока Марк яростно ворошил угли в костре, Лиза обдумала заявление.

– И что тебе мешает соврать, что у тебя всё получилось? – недоверчиво прищурилась она. – Боишься, что они будут спрашивать у меня, правда это или нет?

– Да, нет. Думаю, они мне поверят. – Марк не выдержал взгляда, отвернулся, скинул капюшон и запустил пальцы в сильно отросшие русые вихры.

– И? – спросила ответа Лиза.

– Это же будет нечестно. Как я потом пацанам в глаза смотреть буду?

Доведя причёску до вида «взбешённый ёжик», Марк принялся терзать шнурки кедов.

– И чтобы тебя не мучила совесть, я должна с тобой расцеловаться? – скептически уточнила Лиза. – Новосельцев ты ничего умнее не придумал? А как все люди ты не мог? Поухаживал бы за мной, глядишь и получилось бы. Или ты привык, чтоб девчонки сами тебе на шею вешались?..

– Лизка, не гони! – чтобы остановить поток ядовитых слов, он зажал ей рот ладонью. – Я две недели за тобой как привязанный бегаю, сумки таскаю, и штаны вместе с тобой в библиотеке просиживаю, но ты ничего не замечаешь... – Лиза попыталась вырваться, но не получилось. – Мечтаешь о чём-то! Я думал, у тебя парень есть!

Тут он убрал ладонь и прежде чем Лиза успела высказаться, наклонился и поцеловал.

Звук пощёчины всколыхнул лес.

Где-то совсем рядом заухала сова, ветер зашумел в ветвях, и даже река сердито забулькала... Оба замерли на пару минут, обводя взглядами спящих подопечных, но никто даже не шелохнулся. Потом взглянули друг на друга.

Казалось, даже лес затаился. Или они просто перестали его слышать из-за грохота сердец и шума крови в ушах. Потом Марк поцеловал её снова...

Лиза вспомнила об этой истории спустя почти три года, на выпускном. Когда Марк торжественно объявил, что они собираются жениться, и пригласил всех на свадьбу в сентябре.

– Ну, хоть сейчас расскажи, с кем спорил? – попросила она, когда поздравления закончились.

– О чём ты Лизунь? – хитро прищурился Марк, накладывая ей в тарелку салат. – Попробуй очень вкусно.

– Новосельцев, голову мне не морочь! Сознавайся, с кем спорил, что поцелуешь меня! Хочу поблагодарить человека.

– Так значит, за меня стоит благодарить? – обрадовался Марк, и попытался её поцеловать. Но Лиза отвернулась, поэтому получилось только чмокнуть в щёку.

– Не скажешь – будешь с Мурзиком сегодня на диване ночевать!

– Лизочка, солнышко, ну как ты можешь быть такой жестокой?! – театрально положив руку на сердце, заныл прижатый к стенке жених.

Лиза смотрела непреклонно.

– Ни с кем я не спорил, – признался он, после по-актёрски выразительных раздумий и попыток состроить жалобную гримасу, – просто ты мне нравилась очень, но никак иначе меня не замечала. Вот я и придумал пари...

Таксист моей мечты

Нет – это не блондин под два метра ростом нордического характера, как вы могли бы подумать, прочитав название. Против блондинов я ничего не имею. А что значит нордический характер – знать не знаю, но звучит красиво.

А мечтаю я о таксисте-роботе. О железяке с человеческим лицом. Можно и без лица. Главное, чтобы она не умела разговаривать.

Мечтаю сесть в автомобиль, назвать нужный адрес и... простите за тавтологию, мечтать. А не страдать от того, что абсолютно незнакомый человек забивает воздух вокруг тебя словами...

И я совсем не злюка, просто я люблю мечтать или думать – в тишине.

А в такси... У меня сложилось впечатление, что тишины там не бывает. Мало того, что автомобиль гудит, так ещё бубнит или, хуже того, орёт радио, и таксисты – все как на подбор – разговорчивые... до зубовного скрежета. Это я не о том, что они разговаривают так много, что зубы у них начинают скрипеть. Просто мне иногда кажется, что я слышу, как скрипят мои. Мне очень неловко, потому что и водители могут это услышать.

Молитвы мои были услышаны, не знаю кем, но мечта сбылась.

Просидев допоздна с подружками – болтали с ними разном – я вызвала такси. Представьте себе, вы в самом радостном расположении духа, а вам нужно сделать что-то не очень приятное. Вот с таким настроем я и села в автомобиль.

Поздоровалась, назвала адрес. Коротко, но не тоном – «эй, холоп, вези быстрее», а максимально нейтральным, чтобы не вызвать никакой реакции, кроме доставки к родному дому.

И мы поехали.

Только минуты через три-четыре я поняла, что в машине не слышно вообще ничего, кроме звука мотора. Ни тебе навязчивого радио, ни бесконечного монолога на тему, неважно на какую – главное, без него.

Далеко не сразу я поняла, чудо случилось – меня везут по ночному городу, и я не слышу ни единого слова из уст водителя. Вы не поверите, несколько минут я боялась даже дышать, чтобы не спугнуть это благостное состояние.

Сказать, что я обалдела, ничего не сказать. Только на следующее утро я узнала о последствиях своей впечатлительности.

Воскресенье, утро, подушка, с которой можно обниматься просто бесконечно и – звонок! Настойчивый телефонный звонок. Первые два я ещё смогла проигнорировать, то к третьему поняла – придётся брать. Иначе этот «хороший человек» никогда не отстанет.

– Александра? – поинтересовался мужчина, с совершенно незнакомым голосом, спровоцировав приступ паники.

Я попыталась быстро вспомнить-сообразить, что такого вчера было, после чего могли случиться вот такие вот звонки. Память не выдала ничего криминального. Посидели вчера с девчонками, мужчины присутствовали, но только метафизически, номер дать было попросту некому...

– Да, – ответила, но осторожно так, всё ещё надеясь на ошибку.

– Вы вчера кошелёк не теряли?

Простейший вопрос, а подействовал лучше всякого кофе. Рекорд по взлёту – другого слова не подобрать – с кровати был мною обновлён, а ещё по бестолковым метаниям по квартире в поисках сумочки и по скоростному вытряхиванию её содержимого.

– Кажется, теряла, – лепечу в трубку, а в голове остервенелые голоса назойливо напоминают, что не надо таскать с собой сразу все банковские карточки одновременно, что сегодня ехать поздравлять Ксюху с рождением сына, а подарок ещё не куплен...

– Будет удобно, если я привезу его минут через сорок? – спрашивает голос.

– ?! – так, кажется, пишут в книжках.

Это значит, что в ответ ты можешь выдать только потрясённое молчание. Ну, или бульканье, или кваканье, или... Неважно! Главное, что собеседник соображает быстрей тебя.

– Я вас вчера подвозил, – проясняет он ситуацию.

– Да, удобно, – спустя некоторое время родила я. – А имя моё вы откуда узнали? – Это чтобы не упустить шанс показаться ещё тупее.

– На банковской карте написано. – Голос спокойный, но слышно, что человек улыбается. Мысленно хлещу себя по щекам, но настолько увлекаюсь, что ещё один идиотский вопрос всё-таки сорвался с языка.

– А номер телефона?

– У вас в кошельке чек за оплату мобильной связи.

Уже потом, стоя на пустынной улице, я снова осознала степень собственного идиотизма. Ведь стоянка перед домом по случаю воскресного утра забита машинами, а в голове не уцелело ни малейшего воспоминания о том, на каком автомобиле я вчера явилась домой. И нигде не видно шашечек, чтобы можно было сориентироваться. Растеряно покрутив головой, я мысленно отвешиваю себе ещё одну оплеуху и начинаю судорожно рыться в карманах в поисках телефона...

Успела понять, что телефон остался дома, вспомнить, как брат дразнил меня «растыкой», когда я была маленькая, я могла бы обругать себя даже интересней, но тут дверь ближайшей машины открылась, оттуда выбрался невысокий мужчина в ярко-красной куртке, и, прихрамывая, направился в мою сторону.

Так стыдно мне давно не было. Я не только не узнала его лица, симпатичного, кстати, но даже не могла вспомнить была ли на нём вчера эта самая куртка или нет. В провале памяти под названием «поездка в такси» сохранилось только приятное воспоминание о тишине в салоне.

А он шёл и улыбался, по-доброму так, словно каждый день имеет дело с имбецилами, и это его нисколько не раздражает, чуточку растеряно и даже, как будто чуточку виновато. Занятая собственными переживаниями, я не сразу поняла, что он стесняется собственной хромоты. А когда сообразила в чём дело, на душе сделалось так тепло и ясно, что даже собственная глупость перестала напрягать.

Он молча протянул мне кошелёк.

– Спасибо. Я что-нибудь должна? – додумалась спросить я.

– Нет, – ещё разок улыбнулся он.

Глядя в светло-серые, как зимнее небо глаза, пыталась придумать слова благодарности, но не получалось, мысли скакали, словно машина по ухабистой дороге.

От нервного напряжения принялась искать ключи.

Поняла, что их нет. Не беда, если живёшь не один, или если замок автоматически не защёлкивается, но всё это не про меня. Вспомнила, что запасной комплект есть у брата...

– Что? Ключей нет? – спросил мой спаситель.

Я только кивнула.

– И телефон забыла?

Я снова кивнула.

– Ну, тогда пошли в машину, будем думать, что делать дальше, – предложил он, протягивая мне руку.

Кукушкин и Новый год

Больше всего на свете Василий Кукушкин не любил Новый год.

Да и за что его любить? Суматоха, суета, бестолковые подарки, пьяные пассажиры. Хотя к пьяным он относился спокойно, иногда они, конечно, утомляли, но раздражения не вызывали.

Единственное, что его устраивало – возможность заработать.

Только он не знал зачем. Ещё недавно он ответил бы, что нужно содержать семью. Но сейчас, когда жена – та самая, ради которой он вкалывал сутками, а она стеснялась демонстрировать его своим подругам, подала на развод – всё никак не мог придумать стоящей причины. Но решением её был доволен, потому что с тех пор, как она устроилась работать в городскую администрацию, ничем кроме как кошельком для неё не был. Такое отношение к себе любимому всё же царапало, хотя он терпел его больше года.

Деньги деньгами, а про обед забывать никак нельзя.

Именно поэтому, когда к нему в машину ввалился немолодой мужик в красной шубе, шапке набекрень и с белой бородой в руках, плюхнулся на переднее сиденье и заявил: «Спаси!» – Василий продолжил жевать пирожок.

Жареный с картошкой – необыкновенно, преступно вкусный, особенно в сочетании с горячим чёрным, как безлунное небо, и сладким чаем. Промотавшись с шести утра по городу, Кукушкин впервые за смену добрался до еды.

Мужик несколько долгих мгновений внимательно изучал жующего Василия, который смотрел на лобовое стекло – дворники периодически смахивали серебрящуюся в свете уличного фонаря снежную пудру. После этого вытащил из кармана помятую пятитысячную купюру и молча положил на приборную панель.

Василий слегка скосил глаза, откусил от гастрономического преступления ещё кусочек и продолжил трапезу. Мужик хмыкнул, достал из мешка портмоне, выудил ещё одну купюру такого же достоинства и положил рядом.

Василий на секунду оторвался от еды и так же молча уставился на возмутителя спокойствия. В глазах его отливающих отчётливой прозеленью, как у кошек, когда они злятся, мужик прочёл что-то такое, что заставило его заметно убавить спесь.

– Слушай! Я всё понимаю, – взмолился он, делая жест, похожий на тот, что делают, когда сдаются, – но мне надо быть в двух местах, а времени до полуночи осталось совсем мало. И если я не успею – мне хана!

Василий с сожалением отправил в рот последний кусочек пирожка и вытер салфеткой жирные пальцы.

– Помоги, а? – попросил мужик. – У меня тут подарки, – показал он на надутый красный мешок. – Их очень ждут. А я... – тут он замолчал на несколько секунд, пока Василий допивал чай. – Я не могу поехать, потому что домой опоздаю... Отвези по адресу? Передай. Поздравь с праздником. Ехать, конечно, далековато, но я тебе ещё накину, – тут он покосился на деньги, – ещё одну такую же.

– Пиши адрес, – скомандовал Василий, сгрёб деньги и пошёл выбрасывать мусор.

Обрадованный мужик управился быстро. Буквально через минуту его уже и след простыл. На переднем сиденье лежал мешок с подарками, а Василий держал вырванный их записной книжки листочек в клеточку с адресом и не верил собственным глазам.

Спохватившись, он бросился за мужиком, собираясь отказаться, но того уже нигде не было...

Двухэтажный кирпичный дом кутался в мерцающее снежное покрывало, будто красотка в меха. В окнах, выходящих на улицу, не было света, но калитка открылась сразу же, стоило ему нажать кнопку звонка, как будто кто-то стоял в ожидании возле домофона. С трудом переставляя непослушные ноги, Василий поднялся на крыльцо.

Входная дверь распахнулась, после яркого света улицы он на некоторое время лишился зрения. Но зато почувствовал, как обостряются чувства, когда человек перестаёт видеть.

В полной мере он ощутил аромат персиков, дорогого шампанского и запах чистого, здорового женского тела, сладость губ с лёгким привкусом чего-то химического, жар дыхания...

Он стоял в полной темноте, и его целовала женщина, силуэт которой он едва различал. Целовала жадно и страстно, прижимаясь к нему всем телом.

Разум попытался напомнить о том, зачем он сюда явился, но тут она дотянулась рукой до ширинки, и мозг сразу же отключился. Осталась только одна, пульсирующая ниже брючного ремня мысль – не прекращать!

Он целовал ненасытные губы, гладил ладное податливое тело и всем существом своим ощущал, как её колотит от возбуждения. Эта дрожь отзывалась в нём пьянящим восторгом, ведь никто его ещё так не хотел...

Не его! Как бы ему ни хотелось обмануть себя, она ждала не его, а того мужика, что заплатил ему, чтобы к ней не ехать. Это было обидно. Так обидно, что полыхающее от желания тело мгновенно остыло, как костёр, если на него плеснуть водой.

Он оторвался от вкусных, вкуснее он, кажется, и не пробовал, губ, наклонился и прикусил отчётливо выступающий сквозь тонкую ткань сосок, напоследок пытаясь запомнить ладонями ощущение мягкой, тяжёлой груди.

– Лучший подарок к празднику, но я совсем не уверен, что он именно для меня, – с некоторым затруднением выговорил он.

И ту же руки его опустели, несколько секунд он слушал в темноте заполошное дыхание и спешно приводил в порядок порядком разворошенную одежду.

– Кто это? – услышал он вопрос, который нужно было задавать минут двадцать назад, и невольно улыбнулся.

Раздался лёгкий щелчок, веранду залил поток голубоватого света. Кукушкин с тоской убедился, что руки его не обманули, за прошедшие годы она стала ещё более красивой.

– Ты?! – спросила хозяйка дома, но улыбаться ему уже расхотелось. Совсем.

Хотелось повалиться в кучу снега, отключиться и заморозить все те чувства, что вскипели снова, стоило ему снова увидеть её – Нинку Лазареву, свою первую школьную любовь.

Два года они просидели за одной партой. Два года он наблюдал за тонкими до прозрачности пальцами – она брала ими ручку и писала, совершенно неудобно зажимая между средним и безымянным пальцами. За губами цвета спелой малины, которыми она сжимала кончик карандаша, и это значило, что глубоко задумалась, и если её окликнуть, то ответит не сразу. За непослушными прядками пушистых волос, что выбивались из замысловатого пучка на затылке, создавая вокруг лица ореол, и когда солнечные лучи добирались до них, ему казалось, что вокруг её лица нимб. Два года он мечтал прикоснуться...

Но не получалось.

Она появилась в их классе в середине октября. В тот день небо разразилось проливным дождём, а у неё не было зонтика. Поэтому, пока училка её представляла, она стояла перед затаившим дыхание классом в мокрой облепившей тело блузке и улыбалась. Спокойно так, с пониманием. Никто не заметил в её позе ни капли смущения, но зато все увидели, что она не носит бюстгальтер.

Пока она шагала к его парте – учительница решила, что они будут сидеть вместе – на Василия снизошло этакое состояние бесшабашного веселья, которое позволяло ему время от времени развлекать весь класс.

Он молча подскочил, раскланялся как клоун, отодвинул стул. Но когда новенькая хотела сесть, остановил её.

– Позвольте вашу блузку, мадемуазель. Её срочно нужно просушить. Мокрая одежда отвлекает, не так ли?

– Кукушкин! – рявкнула математичка, но крик её утонул в радостном гомоне учеников, которые радовались незапланированному развлечению.

Девчонка должна была растеряться, однако продолжала улыбаться.

– С превеликим удовольствием, – ответила она. И остолбеневший Василий увидел, как она крутит верхнюю пуговицу. – Но чуть позже, когда мы останемся одни, – пообещала она таким тоном, что Кукушкина запылали уши.

Класс всё же посмеялся – над ним, однако в смехе чувствовалась неуверенность. Учительнице пришлось стучать по столу указкой, прежде чем удалось добиться тишины. А будущая соседка улыбнулась ему тепло, как будто они задумали этот спектакль вместе, и изящно опустилась на стул. Слегка оглохший Василий сел рядом, радуясь сам не зная чему.

Сейчас она стояла посреди пустой холодной веранды босая, в полупрозрачной комбинации, обхватив себя руками, и смотрела, смотрела – не отводя глаз и даже не мигая. А он стоял, смотрел на собственное отражение в её глазах и боялся выдохнуть.

Потом она спохватилась.

– Заходи! – мотнула она растрёпанными кудрями и открыла дверь.

Они оказались в просторной, слабоосвещённой гостиной. Оставив его на пороге, возле шкафа с зеркальными дверками, Нина стремительно пересекла комнату и поднялась на второй этаж. Вернулась в белом махровом халате, что укутывал её почти до самых пяток.

На столике перед угловым диваном стояли песочные часы и почти пустая бутылка с шампанским. Нина вылила остатки в бокал и жадно выпила, и только после этого вспомнила о нём.

– Что стоишь? Раздевайся, – приказала ему бывшая соседка по парте, и вдруг смутилась и покраснела.

Румянец её украсил, так же как и улыбка.

– Прости, я не это хотела сказать! Куртку снимай и проходи. У меня ещё вино есть... Хотя – ты же за рулём!

Беспрерывно болтая и суетясь, она чуть не силой помогла ему раздеться и усадила на диван. Сбегала на кухню и всё-таки принесла вино, потом спохватилась и вернулась с бутылками безалкогольного пива и большой тарелкой с фисташками. Сначала он порывался объяснить, зачем он здесь, но не получалось. Потом понял, что ей нужно время прийти в себя, и смирился. Через несколько минут она уселась в кресло напротив него.

– Ну, за встречу, – подняла она свою бутылку, и ему пришлось поддержать.

– С наступающим, – напомнил о празднике он, хотя в доме не было ничего, что напоминало бы о нём – ни ёлки, ни мишуры, ни гирлянд. Как будто в этом доме этот праздник не любили точно так же, как не любил его он.

И стало тихо, так, что он почти услышал, как падают песчинки.

– Что случилось? – устало спросила она, спустя несколько минут, пока оба делали вид, что заняты пивом и орехами.

– В смысле? – удивился её вопросу Василий.

Нина склонила голову набок, точно так же как делала в школе, когда они болтали о разной ерунде.

– Ну, я живу здесь уже два года, за которые ты ни разу ко мне не заглянул, хотя мы же одноклассники и твоя мама живёт на соседней улице. Ходят слухи, что ты разводишься. И вдруг ты неожиданно являешься... Значит, что-то случилось. Тебе деньги нужны? Или нужен юрист? – спросила она.– Я знаю несколько хороших – специализируются на разводах...

– А! – совсем, как ему показалось, не к месту воскликнул он, соскакивая с дивана. – Нет! Мне ничего не нужно! Точнее нужно!.. Нужно передать тебе подарки.

– Какие подарки? – удивилась она.

Пока он бегал на веранду за позабытым мешком и вытряхивал на палевого цвета ковёр разноцветные коробки, она смотрела на него как на безумного, но, когда он объяснил ей, в чём дело, в её глазах он увидел разочарование. И обиду, как у маленького ребёнка, который упустил воздушный шарик.

– Здорово! – натянуто улыбнулась она.

Выбрала самую маленькую коробочку.

– Остальное поставь на каминную полку, – распорядилась она, и на несколько минут исчезла.

Василий психанул было, и хотел уйти, но не смог. Помявшись пару минут у двери, вернулся и красиво разложил разноцветные, украшенные бантами коробки на каминной полке.

Как Нина вернулась, он не услышал, почувствовал взгляд. Она стояла, опираясь на стену, и наблюдала за ним, и глаза у неё были, как после пыток, измученные. В руках она держала бутылку коньяка. Стоило ему обернуться, она отлепилась от стены, налила бокал – до краёв, и одним махом осушила, заставив его непроизвольно дёрнуться, в бесполезной попытке остановить.

– Что ты так на меня смотришь, Васёк? – усмехнулась она, усаживаясь на диван.

Он невольно загляделся на оголившиеся ноги. В голосе её, что всегда звучал для него летним освежающим ветерком, услышал сарказм, только совершенно непонятно было к кому он относится.

«Ты красивая, а я кретин», – хотел сказать Кукушкин, но не смог.

– Неужто тебя теперь пьяные девушки пугают? Раньше ты лояльнее к этому относился.

В десятый раз прокляв себя, что ввязался в авантюру, Василий двинулся к выходу.

– Раньше тебя другое смущало, – продолжила Нина, не обращая внимания на то, что он уходит.

Следующая фраза поразила его настолько, что ботинок, который он пытался натянуть, выпал у него из рук.

– Зато сейчас не пугает, когда девушки к тебе пристают. Уже прогресс. Весь вечер тебя прождала, чтобы ещё раз попробовать. И ведь не зря же! Будет что следующие десять лет вспоминать.

Она ещё раз набулькала себе коньяка, но выпить он ей не позволил, хотя десять лет назад на новогоднем балу делал всё наоборот.

На той злополучной школьной ёлке она пробыла ровно двадцать минут. Пришла к церемонии объявления победителей в конкурсе «Театр никогда не умрёт».

В тот год нежданно-негаданно выискался спонсор, который раскошелился на призы победителям. Когда на сайте школы появилось объявление, что церемония награждения будет проходить в их школе, потому что в ней учится победитель, в школе начался небывалый ажиотаж. Ученики гадали, кто же счастливчик – в качестве награды обещали макбук эйр, – учителя сходили с ума, стараясь сделать так, чтобы родная школа хотя бы не опозорилась.

Тогда он, да и другие обалдевшие одноклассники – впервые увидели её с распущенными волосами. Тысячи пружинистых спиралей цвета бронзы до талии окутывали изящную фигуру в светло-сером шерстяном платье, в одночасье превратив одноклассницу в красотку, на которую загляделся даже инициатор мероприятия. Васькины кулаки непроизвольно, но очень сильно чесались, пока он смотрел, как тот пялится на Нину, вручая ей главный приз.

Пока народ восторженно охал и ахал, победительница исчезла за дверями актового зала, Василий догнал её в коридоре.

– Нин, постой! Ты куда? А как же праздник?!

– Вот он – мой праздник! – Она подняла вверх коробку, украшенную глянцевым синим бантом. Её глаза блестели, щёки разалелись, и улыбалась она, что называется, от уха и до уха.

– А у меня кола есть, – похвастался он двухлитровой бутылкой, – надо отметить твою победу. Только вот стаканчиков нет, но если ты не брезгливая...

Нина задумалась на секунду.

– Да не очень. Но ты должен поклясться, что не раскроешь эту страшную тайну, – потребовала она, состроив уморительную рожицу.

Они пробрались в пятый «а», замок которого легко открывался почти любым ключом, если знать, как правильно его проворачивать. Многие знали и пользовались кабинетом для приватных бесед, когда никого из учителей не было рядом.

Они действительно просто разговаривали, сидя на учительском столе и болтали ногами. В свете уличных фонарей она казалась ещё более красивой, загадочной и манящей. Распущенные волосы пахли цветами, и этот аромат окутывал их пряным облаком...

Ему до боли хотелось прикоснуться... но он сдерживал себя, хотя руки, как намагниченные тянулись к ней. Одновременно следил, чтобы Нина выпила как можно больше, и сторожко наблюдал, какова будет реакция. Готовясь к празднику, они с пацанами добавили в бутылки с колой немало водки.

Нина накручивала прядки на указательный палец, заливисто смеялась над его шутками, откидывая голову назад так, что он видел, как у горла пульсирует жилка, теребила подол платья, но в остальном держалась как и всегда.

До тех пор пока Василий, дождавшись, когда у неё язык начнёт слегка заплетаться, не набрался смелости чмокнуть её в губы... И зажмурился, ожидая, что вот-вот ему прилетит пощёчина, потому что, несмотря на долгие ухаживания и двухчасовые посиделки, он не был уверен, что этого не произойдёт.

Вместо этого она неожиданно притянула его к себе, оборвав повязанную как галстук мишуру, и принялась водить языком по его губам...

Испуганный подобным напором Василий с трудом вырвался, но она даже не позволила ему отстраниться, вцепилась в него и уставилась глазами, блестящими от непонятной ему радости.

– Что ты? Дай я попробую, какой ты на вкус! – потребовала она, окончательно убив в Василии желание целоваться.

– Ты?! Ты что?! – мямлил он отворачиваясь. – А если... Если? Если. Войдёт кто-нибудь! – озарило вдруг его.

К огромному его облегчению, Нина сдалась и отпустила.

– Хочу тебя. Поехали ко мне, предки сегодня на дежурстве, – совершенно будничным тоном предложила она и спрыгнула со стола.

Он тогда предложил ей разделиться. Сказал, что нужно быть осторожными, пообещал ждать на остановке возле школы.

И много лет пытался вытравить из памяти, как убегал, как пару раз свалился в снег, и как оглядывался, не видит ли она. Потом долго не мог придумать, что ей соврать. Решил сказать, что его задержал патруль ППС – время уже было больше десяти.

Не понадобилось. Поговорить с Ниной не получалось. Она либо делала вид, что не понимает, о чём он, либо смеялась. А он... он... он стал манекеном с лицом Васьки Кукушкина, который только и может – делать то, что ему прикажут.

К выпускному все в школе шептались о том, что лучшая выпускница крутит шашни – и не абы с кем, а с самим конкурсным спонсором. Однако это не помешало ей уехать учиться в Питер и пропасть на долгие восемь лет.

Тот новый человек, что замещал пришибленного виной Василия, кое-как сдал экзамены, вместо института пошёл в армию, а после служил по контракту, вернулся с желанием хоть кого-то сделать счастливым.

Построил матери новый дом и покупал ей всё, стоило ей случайно обмолвиться. Мать хоть и радовалась подаркам, но всё вздыхала. Женился на детдомовской девчонке – пообещал исполнять любую прихоть и исполнял...

А потом появилась Нина и поселилась неподалёку от его матери, в новомодном городском посёлке для «избранных». Вызвала кучу кривотолков среди знакомых, открыла дорогущий салон красоты и зажила, как и все люди, спокойно, и слухи доносили, что вроде бы счастливо, но без мужика.

Тогда у него появилось новое увлечение – иногда, незаметно наблюдать за ней. Но встретиться или поговорить даже не пытался. Не предполагал, что она помнит о том, что было. Ошибся.

Сейчас он хотел выяснить, насколько.

Отобрать спиртное получилось легко, а вот найти слова, чтобы спросить, не получалось.

Поэтому он сидел в кресле напротив неё, держа в одной руке стакан, в другой бутылку, а она наблюдала за ним, словно он решал подписать ей приговор или нет.

Ждала.

– Нин? – выдавил из себя он, но ничего так и не придумал. Молча влил в себя коньяк, который обжёг внутренности посильнее кайенского перца. Из глаз хлынули слёзы.

После тех посиделок и своего дурацкого фиаско он приобрёл отвращение не только к новогоднему празднику, но и к алкоголю, поэтому последние десять лет ничего спиртосодержащего в рот не брал.

– Ну что Нин? – передразнила его Нина. Сходила на кухню и принесла стакан воды. – Как был Кукушкин, так и остался, – горько вздохнула она. – Столько усилий потрачено, и всё зря.

– В смысле? – вытаращился на неё Василий. Прийти в себя никак не получалось, хоть вода и помогла.

– Знаешь, что в этой коробке? – кивнула она на коробочку с надписью «Нине». – Посмотри, – разрешила она. Сама же отвернулась и принялась рассматривать японские гравюры, висящие на стене вместо телевизора.

Если бы в коробке оказалась дохлая мышь или бриллиант размером с куриное яйцо, он, наверное, не так бы удивился. Там в рамочке со звёздами лежала их старая фотография, на которой они обнимались, изображая счастливую семейную пару.

В летнем лагере после десятого класса они участвовали в любительском спектакле, каком, Василий не помнил, но такую же фотографию много лет хранил в тайнике, в гараже. Там было ещё несколько, но эту он любил больше всего. А с тех пор, как ушёл от жены, фото переехало на тумбочку возле кровати, и видел он его сегодня – рано утром, когда собирался на работу. Только рамка была другая...

То ли от вида фотографии, то ли коньяк помог, но мысли приобрели необычайную чёткость и ясность.

– Нин, это ты что ли, всё подстроила? – Василий придумал, наконец, что спросить. И еле удержал улыбку, что бессовестно пыталась растянуть щёки в такой ответственный момент. Всё ещё боялся спугнуть.

– Я, конечно! – легко созналась Нина, и в глазах её заплясали те самые искорки, от которых он всегда млел, будто кот на солнце. – От тебя, Кукушкин, разве ж дождёшься!

Праздничная ночь

– Ну, почему ты такая? – шёпотом спросила Люба, осторожно вытирая её лицо.

– Какая? – всё ещё всхлипывая, попыталась улыбнуться Маша. – Неуравновешенная?

Слёзы никак не желали останавливаться, просачивались сквозь пальцы, капали на одежду.

– Чувствительная, – ласково улыбнулась подружка. Лицо под чёрным венком из атласных роз казалось необыкновенно нежным и одухотворенным.

– Мелодия очень красивая, – осиплым шёпотом попыталась объясниться Маша, – разве ты не видишь?

– Нет, я вижу другое... – начала Любаша и внезапно осеклась, как будто сказала лишнее. Отодвинулась и уселась рядом – на кровать, так же как и Маша, спиной к стене.

Задумались.

Сидели и наблюдали, как сумерки окутывают город сиреневой дымкой. Маша положила голову на плечо подруги.

Любина спальня казалась сейчас такой же загадочной, как и хозяйка. Привычные вещи: полки для книг, втиснутые между столом и фортепьяно, игрушки, сидящие на верхней полке, что с любопытством уставились на ставших уже почти взрослыми девчонок, открытки, Маша каждый год мастерила их подруге в подарок – всё изменилось, как будто зная о них что-то такое, чего они не знали о себе сами.

Хотелось снять с себя новое платье – нарядиться пришлось из-за праздника – и снова превратиться в обычную девчонку, что думает только об одном – сдать экзамены. Но Маша знала, что подружка – идейная вдохновительница костюмированной вечеринки на даче вместо привычного выпускного – не позволит.

– Окончание девяти классов отметить надо так, чтобы не забылось. После одиннадцатого нам будет не до этого, – непреклонно заявила она. И все с ней согласились, как, впрочем, и всегда.

И вот они сидят вдвоём, наряженные, как куклы: в костюмах белой и чёрной невесты – на шитьё истратили почти полгода – рядом, но как никогда далёкие друг от друга.

В дверь забарабанили.

– Открой, – попросила Люба.

Пожав подружкину руку, Маша пошла открывать.

Димка пришёл один. Некоторое время они стояли, молча изучая друг на друга, отыскивая знакомые черты в незнакомцах, в которых превратились.

Димка вырядился в смокинг, который в сочетании с белыми кроссовками и светлой шляпой смотрелся не строго, но изменил его до неузнаваемости. Даже знакомые чёртики в золотистых глазах спрятались. Сейчас на его лице Маша отчётливо читала удивление и что-то ещё такое, что заставило её густо покраснеть. Невольно защищаясь, она сделала шаг назад и попыталась прикрыть руками слишком смелый вырез платья.

Димкин взгляд тут же изменился, напряжение ушло.

– Это ж надо же! – выдохнул он. – Ну, ты и вырядилась! – быстро чмокнул её в щёку, и как всегда принялся паясничать. – Мне ж придётся тебя весь вечер охранять! – слезливым тоном заголосил он.

– Иванов, тебя что-то не устраивает в Машкином наряде? – выглянула из спальни Люба.

– Что ты, что ты! Меня всё устраивает, – поднял он руки вверх. – И в твоём, кстати, тоже, – показал он поднятый вверх большой палец.

Маша обернулась. Люба в чёрном платье выглядела обалденно. Маше особенно нравилась пышная юбка из прозрачной органзы, сквозь которую просвечивала вторая – коротенькая, обтягивающая и чулки с ажурными резинками. Плюс к этому глянцевитая волна тёмных волос, огромные кажущиеся бездонными глаза, необычно белая, не поддающаяся никакому загару кожа. Глядя на неё, Маша снова подумала о кукле.

– То-то же, – проворчала Люба, – Маш, бери сумочку. А ты бросай пялиться и веди нас на праздник, Сусанин.

– Прошу вас, сударыни, – принялся раскланиваться Димка, изображая шута горохового.

– Дверь закрыть не забудь! А то мамка меня живьём сожрёт, если хату вынесут, – приказала Любаня, и гордо зацокала вниз, умудряясь уверенно держаться на десятисантиметровых каблуках. Маша такой уверенности в себе не чувствовала, поэтому дождалась Димкиной помощи, хотя и выбрала более скромные туфли.

Он оставил её только перед самым выходом в подъезд, чтобы театрально распахнуть двери.

– Уважаемые синьоры и синьорины, прошу любить и жаловать – Чёрная и Белая королевы! – громко объявил он.

Пришлось выходить под дружный визг и улюлюканье красочной компании, что собралась возле автомобиля его отца.

Кто сказал, что шестнадцатиместный автобус не вместит в себя три десятка человек?

Маша почувствовала, что снова краснеет и попыталась спрятаться за Любу, но та ухватила её за руку и вытащила под вспышки телефонных камер. Изрядно взбудораженный народ фотографировал всё подряд, включая их чёрно-белую парочку.

У Маши зарябило в глазах. В пёстрой толпе одноклассников их наряды казались не такими уж вызывающими. Особенно на фоне костюмов русалок, что сверкали множеством страз на прозрачной ткани, поверх чего-то зелёного и голубого, напоминающего очень откровенный купальник. Это близняшки старались продемонстрировать отточенные танцами фигуры. Маша долго на них таращилась, пока не переключилась на отличницу Риту Безрукову в костюме Кармен, с таким вырезом на спине, что изящная татуировка на копчике блистала во всей красе.

В весёлой толпе Димкин отец в простых джинсах и шёлковой рубашке единственный выглядел, как нормальный человек, все остальные походили на участников маскарада. Впрочем, так оно и было – не беда, что это обычный выпускной.

В автобусе пахло такой едкой смесью парфюма, что у Маши на глазах выступили слёзы. Пришлось устраиваться впятером на трёхместном сиденье. Димка усадил Машу себе на колени. Она хотела вырваться, но огляделась и поняла, что большинство девчонок так и едет. Люба села рядом, между ними и Валеркой Боровиковым в костюме Карлсона, наряд очень шёл к его огненно-рыжим волосам, веснушкам и длинным медного цвета ресницам, за ними прятались слегка ошалевшие от происходящего глаза.

Когда к Валерке на колени уселась Мальвина в роскошном голубом платье – в ней не сразу, но опознался Антошка Иноземцев – Маша почувствовала, что сходит с ума. Поэтому поначалу не заметила странного поведения подруги, что оказалась зажатой между Димкой и Валерой. Пока Маша разглядывала фиолетовую фальшивую родинку на лице Антона, Люба изучала одноклассников с видом человека, который внезапно оказался в толпе буйнопомешанных.

«Наверное, у меня такое же лицо», – подумала Маша и пересела с Димкиных коленей на Любины.

Так сидеть было удобнее, потому что Любаня не вертелась на месте и не пыталась, как Димка, разговаривать одновременно со всеми, перекрикивая музыку.

– Что, Машунь, на Димке сидеть стало вдруг неудобно? – громко, так что услышал весь салон, спросил с соседнего сиденья бравый пират, удерживающий двух девчонок одновременно.

Дружный хохот на несколько минут заглушил музыку.

– Проверь, вдруг тебе понравится? – закричала Маша, когда народ чуть утихомирился. Её ответ вызвал ещё более буйное веселье, заставив дядю Витю притормозить и заглянуть в салон.

Димка встал, позволяя девчонкам устроиться удобней.

– Ты что, сам решил к Мишке податься? – спросила Люба, вроде бы и не громко, но её услышали.

В этот раз смеялась даже Маша.

Чтобы добиться свободы на время вечеринки, с родителями договаривались заранее, и это была самая сложная часть подготовки. По уговору, взрослые должны были приготовить дом к празднику и предоставить им возможность развлекаться так, как хочется. На даче остался хозяин – Машин отец, они с Димкиным родителем собирались присматривать за «молодежью» и обеспечивать порядок. А чтобы они не мешали празднику и не скучали, глядя как веселятся «детишки», им предложили занять баню, где они собирались смотреть футбол.

Праздник начался спокойно, если не считать музыки, от неё дом вибрировал, как от землетрясения в пару баллов. Все пили приготовленное шампанское, ели, болтали, перекрикивая друг друга, но когда появились водка, кто-то заранее разлил её в бутылки из-под минералки веселье начало быстро набирать обороты.

Вынырнув из круговерти танцев, Маша увидела, как Люба с Димкой подливают что-то в бокалы.

– Эй! Вы с ума сошли? Если отец узнает, он намноги выдергает, – закричала она, отбирая у Димки почти пустую бутылку, от которой разило спиртом.

– Маша! – досадливо поморщилась Любаня. – Ну, что ты как маленькая?

– Я?! – задохнулась она от возмущения.

– Пойдём, поговорим, – Димка подхватил её за талию и перекинул через плечо.

– Ты что делаешь? – взвизгнула Маша и попыталась вырваться, но Димка держал крепко.

Не обращая внимания на сопротивление, вытащил её из дома и понёс в сторону беседки. Дорогу он знал, но на улице стояла такая темень, что, как только они вышли из круга света, окружающего дом, Маша словно ослепла.

И сразу же перенеслась в другой мир: пахнущий влажной землёй, травой и свежестью, она особенно остро ощущалась после дурманящих ароматов дома. Лёгкий ветерок нежными тёплыми прикосновениями ласкал кожу. И тишина.

Музыка осталась где-то там, за границей света и тьмы. Здесь Маша слышала только шорох ветра, шум Димкиных шагов и грохот собственного сердца.

Димка без помех добрался до беседки и усадил её на стол лицом к себе.

Маша забыла всё, что хотела сказать, а когда тишина стала невыносимой, потянулась губами к его губам.

Их как будто озарило вспышкой молнии. Удар невидимого тока пронёсся по оголённым нервам. Скованные им в одно целое, они уже не могли оторваться друг от друга. Тела зажили собственной жизнью, наслаждаясь незнакомой и от этого ещё более восхитительной мукой.

В сознание их вернул шум драки неподалёку.

– А ну прекратили! – услышала Маша голос отца и испуганно встрепенулась.

Оттолкнула судорожно дышащего Димку, попыталась найти бюстгальтер, но быстро поняла, что в темноте это невозможно, натянула спущенное до пояса платье на плечи и рванула на голоса.

Отец отчитывал взбудораженных пацанов. Увидев дочь, сердито фыркнул, потом махнул в темноту.

– Уведи его, и посмотри, какая нужна помощь, – приказал он Маше.

Только после этого Маша увидела сидящего прямо на брусчатке Антоху, откинув голову, он зажимал лицо рукой, пытаясь остановить текущую из носа кровь. Роскошное голубое платье оказалось почти полностью залитым.

У Маши закружилась голова, а к горлу подкатила тошнота. Но, тем не менее, она решительно шагнула к Антохе и потянула его за собой.

– Осторожно, испачкаешься, – прогундосил он, поднимаясь.

– Ничего страшного, – попыталась успокоить его Маша, не узнавая собственного голоса.

Молясь про себя, чтобы никто не заметил, как ей страшно, повела Антоху в ванную на втором этаже и заставила умываться, а сама кинулась за льдом.

От холода кровь остановилась сама собой, заставив Машу облегчённо выдохнуть.

– Давай снимем с тебя платье, – предложила она.

Антоха сразу же убрал от лица полотенце, в которое она завернула мешок со льдом.

– Стой! – закричала она, перекрикивая гул музыки, – я сама! Повернись только.

Антоха подчинился, позволил ей расстегнуть молнию и стянуть с него платье. Увидев его полуголого в боксерах, кроссовках и голубых чулках с кружевными резинками, Маша не выдержала и расхохоталась.

Смеялась до тех пор, пока из глаз не полились слёзы, и живот не скрутило спазмом. Хорошо, что унитаз был рядом. Её вырвало. Страх выходил вперемешку с выпитым алкоголем и слезами.

Антоша сидел на бортике ванной, деликатно изучая узоры на кафеле, до тех пор, пока она не умылась и не уселась обессиленно на пол, опираясь спиной на унитаз.

– Крови боишься? – уточнил он, понимающе глядя на неё поверх полотенца.

– Боюсь, – согласилась Маша, испытывая непривычное чувство покоя, как будто пережитый страх объединил их.

– Я тоже… – признался Антоха, улыбаясь. Но глаза его цвета жжёного сахара выдавали тревогу.

– Слушай. Давай, я поменяю полотенце, – поднялась Маша.

– Нет, не надо. Вдруг тебе опять станет плохо?

– Не станет. Ты же рядом, – подбодрила она товарища и отобрала у него мешок.

В голове зазвенело, но прежнего липкого ужаса уже не было. Чтобы не испытывать себя, она быстро замотала мешок в свежее полотенце, а окровавленное забросила в стиралку.

– Молодец! – похвалил её Антоха, и расслабленно опёрся спиной об стенку.

– Давай ещё чулки с тебя снимем, а то я не могу спокойно смотреть на это безобразие.

– Завидуешь, наверное, что мои красивее твоих, – попытался отшутиться Антоха.

– Чему завидовать? Я от своих рада избавиться, – пожала плечами Маша, стягивая чулки. – Если бы не Любаня, я бы никогда в жизни не надела! Только ляжки парить! – заявила она, бросая их прямо на пол. – Теперь твои, – наклонилась она к нему, и только когда Антоха покраснел и отвернулся, вспомнила про провокационный вырез и что бюстгальтер остался в беседке.

Покраснела сама, но решила не останавливаться и потянула чулок вниз.

– Маш, ты, где потерялась? – Димка с маху открыл дверь и застыл на пороге.– Вы что творите?! – зарычал он, с размаху треснув кулаком об косяк.

Ответить они не успели, потому что слушать Димка не пожелал. Вылетел, как ошпаренный и на прощание оглушительно хлопнул дверью.

Маша и Антон, застигнутые на месте преступления переглянулись и рассмеялись. Получилось до слёз и надолго. Потом Маша пошла в гараж, чтобы принести Антохе сумку со сменной одеждой.

Глядя на него в шортах и майке – так на её взгляд, он выглядел значительно лучше, чем в эпатажном платье с открытыми плечами – Маша испытала острый приступ зависти.

– Подожди, я тоже переоденусь. Потом вместе пойдём вниз, – попросила она, и побежала в свою комнату.

Если бы не музыка, она, возможно, услышала бы шум и не влетела так неосторожно. Первое, что увидела, – ритмично двигающиеся, неожиданно белые на фоне загара ягодицы. Затем маленькие розовые ступни, лежащие на плечах, знакомую татуировку – филин на правом плече, блестящие лаком чёрные туфли на десятисантиметровых шпильках, и мерцающий чёрный сугроб из органзы, прямо у себя под ногами.

Этого оказалось достаточно.

«Бежать!» – отдало приказ подсознание. И она побежала.

Оттолкнула откуда-то взявшегося Антона и бросилась вниз.

В комнате, что служила Машиному семейству гостиной, близнецы устроили танцевальное шоу с раздеванием, поэтому на Машу никто не обратил внимания. Вылетев на крыльцо, она заметалась по участку, рванулась к беседке, но судя по характерным звукам, там уже решили «подышать» свежим воздухом.

Проскользнув мимо бани, Маша нырнула в дровяной сарай. Цепляясь платьем за невидимые препятствия, под треск рвущейся ткани, забилась в самый дальний угол, чтобы её нельзя было увидеть со двора.

Её трясло мелкой дрожью так, что стучали зубы. Сердце заполошно пульсировало. Глаза горели, но слёз не было. Чтобы не закричать, кусала руки и медленно раскачивалась туда-сюда, пытаясь унять растущую в груди пустоту. Не помогало.

Сознание, как на изломе, застряло на увиденном. Чтобы избавиться от «картинки», Маша попыталась сосредоточиться на окружающем.

Душная темнота пахла пылью, разогретым на солнце деревом и смолой. Ночь дышала жаром, шумела ветром, тихо потрескивала. Музыкальные композиции в доме менялись одна за другой, не в силах потревожить спокойствие привычной ко всему ночи.

Несколько раз слышала топот ног возле сарая, кто-то даже заглядывал, но, надёжно спрятанная за поленьями, она оставалась невидимой. Только спустя целую вечность, когда судорожные рыдания без слёз почти закончились, изредка пробегая волной по измученному телу, её обнаружили.

Валерка! Добыл где-то фонарик и не поленился заглянуть за каждую поленницу.

– Я нашел её, – отчитался он по телефону и, не говоря больше ни слова, сгрёб в охапку и осторожно потащил из тьмы. Маша только удивилась: откуда в таком доходяге столько силы?

На улице, стремительно наливаясь лазурью, светлело небо. Музыка в доме продолжала греметь, но радостных воплей и визга не слышалось. Появился Антоха.

– Тащи её в гараж. Там никого.

Они уложили безвольную Машу на заднее сиденье отцовского автомобиля, а сами уселись вперёд.

– Пить будешь? – спросил Антоха, на что Маша попыталась протестующе возмутиться, вышло невразумительное мычание, оно сразу же оборвалось, когда увидела, что он протягивает воду.

Тут она поняла, что пить хочет ужасно. С водой появились силы, а с ними и новая волна отчаяния. Губы непроизвольно затряслись, и по щекам дружно покатились слёзы. Чтобы не зарыдать в голос, пришлось прикусить ладонь.

– Ну, не плачь, – успокаивающе загудел Антоха.

Он перебрался к ней и обнял, окончательно разрушая Машины попытки сдерживаться.

– Вот вы где прячетесь! – услышала она голос отца и испуганно подскочила. Только чудом не стукнулась макушкой о потолок машины.

Отец с Димкой стояли возле открытой двери багажника.

– Шлюха! – белея, зашипел парень.

Маша попыталась прикрыться Валеркиной ветровкой, но получалось плохо, голые ноги бесстыдно торчали наружу, потому что вчера она всё-таки избавилась от ненавистного платья, зашвырнув его неизвестно куда. Из одежды трусики. С обеих сторон от неё заворочались, разбуженные шумом, Антоха и Валерка.

– Рот закрой! – предельно спокойно посоветовал ему отец.

По тону Маша поняла, как он зол.

– С тобой всё в порядке, дочь? – очень холодно осведомился папа.

На что Маша отчаянно закивала головой.

– Ну, и хорошо, тогда, будь добра, пойди, приведи себя в порядок и спустись вниз, гостям пора разъезжаться, – приказал он, – а с тобой нам есть ещё, о чём побеседовать, – остановил он дёрнувшегося к выходу Димку.

Пришлось выбираться из машины под недобрыми взглядами отца и бывшего уже парня. Хорошо ещё Валерка не забрал ветровку, и ей не пришлось идти через двор голой.

Большая часть компании собралась на веранде, где мать и тётя Валя, Димкина родительница, отпаивали народ чаем и лимонадом. Шагать пришлось в полной тишине, делая вид, что ей всё равно. Только один раз она споткнулась и чуть не упала, когда увидела закушенную губу матери и её осунувшееся лицо. Но Антоха – она даже не заметила, что он идёт рядом – поддержал и помог выровняться, не дав окончательно запутаться в ногах.

Люба, сияющая свежестью и чистотой, ждала в спальне, лёжа на заправленной постели и читая одну из Машиных книг.

– Нужно поговорить! – безапелляционно заявила она.

Внутри задрожала невидимая струна.

Маша поняла – ещё чуть-чуть и лопнет. Поэтому сделала вид, что не слышит. Молча похватала бельё и успела запереться в ванной, до того, как Любаня попыталась ворваться туда.

Сквозь шум воды слышала стук в дверь и вопли бывшей подруги, но старалась не реагировать. К счастью, длилось это недолго.

Ощущение внутренней дрожи не проходило, но она заставила себя одеться и спуститься вниз. Изображая абсолютное спокойствие, под перекрестьем трёх десятков пар глаз, взяла у матери стакан с лимонадом. Не видя ничего и никого, кроме искаженного яростью Димкиного лица, уселась на диван между Валеркой и Антохой, заставив первого залиться ярко-алой краской. Антоха, однако, оказался сообразительней, молча приобнял её за плечи.

Несколько секунд, улыбаясь, смотрела в ставшие совсем безумными Димкины глаза, пока он, в конце концов, не психанул и не выскочил на улицу.

За ним вышли, не прощаясь, его родители и потянулись одноклассники.

– Вы, двое, останьтесь! – распорядился, выходя за гостями, отец. – Я вас сам отвезу. Ещё не хватало, чтобы вы по дороге друг друга поубивали.

Антоха с Валеркой перебрались в беседку. Маша осталась наедине с матерью, попыталась найти слова, чтобы объясниться, но та молча бросила на стол кухонное полотенце и поспешно вышла, оставив дочь одну встречать новый день.

Муза

Анна всегда любила этот момент, ждала его, отсчитывая минуты. А когда он наступал, умирала и рождалась вновь. Спектакль отыгран, можно сбросить маску и погрузиться в мир аплодисментов, цветов и восхищения. Снова и снова она появлялась на сцене ради этих минут и наслаждалась преклонением толпы.

Сегодня она была хороша, и знала об этом. Длинные каштановые волосы разбросаны по хрупким плечам, которые еле прикрывала белая полупрозрачная органза. Глаза цвета сапфира возбужденно сияют, пухлые, старательно подкрашенные губы приоткрыты. Пышный венок подчёркивает сияющую кожу и мягкий безукоризненный овал лица. Грудь прикрыта ровно настолько, чтобы пробудить воображение. Тонкая талия перехвачена алым пояском. Окутанная волнами восхищения она ощущала себя королевой, у ног которой столпились подданные.

Мысль о собственном величии каким-то причудливым образом к дворцовым интригам, подарив кисловатый привкус огорчения. Волшебство сразу же пропало. Разочарованной Анне оставалось одно – доделывать своё дело. К счастью, годы, проведённые в театре, отточили её мастерство до автоматизма, поэтому она справилась.

Только оказавшись в тёмном салоне такси, позволила себе расслабиться. Даже бешеный успех в роли Офелии не мог смягчить разочарование от того, что роль Марии-Антуанетты досталась не ей.

Новый спектакль ставил столичный режиссёр, и попасть в основной состав мечтали все артисты. Анна была уверена, что главная роль достанется ей. И когда во время одного из прочтений авангардная знаменитость объявила, что видит в главной роли её молодую соперницу Снежанну, чуть не задохнулась от возмущения.

Только умение держать лицо спасло её от мерзкого падения в глазах коллег, что с любопытством поглядывали в её сторону. И она чуяла в этих взглядах не только сочувствие и понимание, но и ехидство, зависть, насмешку.

В голове никак не укладывалось, что эта белобрысая бездарность будет играть королеву, а ей придется исполнять роль очередной шлюшки короля Людовика XV.

Гордость пришлось проглотить. Подавив первое желание грохнуть папкой с ролью об пол, она смогла преодолеть себя. Изобразила радостное смущение и убедила коллег, что именно об этой роли и мечтала.

Обмануть удалось всех, кроме единственного человека, которого ей всегда хотелось, если не ввести в заблуждение, то хотя бы заинтриговать. Но за девять лет проведенных рядом с ним так ни разу не удалось сделать этого. Под отрешенным взглядом больших бархатисто-чёрных глаз мужа, она всегда чувствовала себя неуклюжим гадким утёнком, который зачем-то пытается обрядиться в чужие перья.

Рассказывая супругу о новой роли, она пыталась изобразить радостное возбуждение от предстоящей перспективы, сыграть нетривиальную роль. А в ответ получила замечание, что скоро ей исполнится тридцать лет. В этот момент испытала такую ненависть, что еле сдержала себя.

Сегодня видела его в ложе во время спектакля, но занавеса он не дождался. Его, как и всегда, интересовала только её роль. Оставил в гримерке цветы, коробочку с подарком так, чтобы заметили все любопытствующие и исчез. Все коллеги завидовали её счастью. Как же! Заботливый успешный муж, преподносящий изысканные презенты к каждой премьере. Красавец, знаменитость, мечта для любой дурочки!

Только вот покидать театр ей пришлось в гордом одиночестве. А дебелая Снежанночка улетела на байке в компании одного из молодых, но перспективных артистов.

Просторная двухуровневая квартира в самом престижном районе города, предмет зависти всех знакомых, встретила тишиной. Домработница давно закончила свою работу. Васька, огромный серый котище, которого Анна собственноручно подобрала на помойке, спал, свернувшись клубком в своём любимом кресле в гостиной.

Посмотрев на его довольную морду, Анна невольно улыбнулась и подумала, что хоть кому-то хорошо в этом пустынном доме. За все страдания, перенесенные на улице, Василий был с лихвой вознагражден переменчивой судьбой. Теперь его кошачье величество проживало в полной холе и неге, окруженное заботой и вниманием. Даже муж во всём потакал полосатому нахалу. О прошлой бесприютной жизни напоминала только изуродованная передняя лапа, нижняя часть её попросту отсутствовала. Однако это не мешало Ваське вальяжно разгуливать по апартаментам и иногда вырываться на свободу в поисках приключений.

Чтобы убедиться, что мужа нет дома, обошла всю квартиру. На первом этаже кроме гостиной находились кухня, столовая, библиотека, небольшая оранжерея, комната для гостей, два санузла и кладовка. Анна не поленилась заглянуть даже туда, чтобы не оставить мужу никаких шансов вывернуться. На втором этаже две спальни. Они с мужем жили раздельно, объясняя это разными темпами жизни. Каждая оборудована роскошной ванной и гардеробом. Предмет её гордости – тренажерный зал. Кабинет – его они планировали делить на двоих, но Анне там принадлежали только старинные напольные часы, которые она привезла с гастролей в Вене. И святая святых, мастерская мужа.

Везде Анну встречали темнота и тишина. И с каждой открытой дверью её раздражение всё нарастало. Некстати вспомнился отец невероятно довольный тем, что она выбрала себе в мужья сына его давнего и хорошего знакомого, который к тому же добился оглушительного успеха. Но известный в городе бизнесмен и меценат – папочка любил себя так называть – уже четыре года, как перебрался в лучший мир, а дочь осталась один на один с человеком, понять которого так и не смогла.

Чтобы дать выход эмоциям, шваркнула об пол в мастерской букет жёлтых роз. Тот самый подарок от мужа, что ждал её сегодня в гримёрке. Смысла ждать возвращения супруга не было. Поэтому, сняв, таким образом, накопленное напряжение, отправилась спать.

Проснулась из-за пристального взгляда, что чувствовала даже во сне. Муж сидел на подоконнике, и сосредоточенно чиркал карандашом в альбоме.

– Замри! – приказал он, и Анне пришлось в очередной раз подчиниться, уступая напору того, чем одержим был в такие моменты супруг.

Лежать пришлось достаточно долго. Тело затекло, требовало движения, но она терпела, зная каким необузданным, может быть гнев благоверного. Её терпение было вознаграждено. Захлопнув альбом, мучитель покинул свой пьедестал и спустился к ней. Нежно поцеловал её запястья, затем каждый пальчик в отдельности, когда же он добрался до губ, ослеплённая Анна, перестала понимать, на каком свете находится.

Всё оборвалась внезапно. Одним движением муж отодвинул её от себя и, подхватив альбом, вышел из комнаты. Она осталась одна наедине со своим возмущенным телом и растерянно замершей душой.

Гадая, чем прогневила злодейку-судьбу, Анна заставила себя подняться. Стараясь не думать о человеке, который числился её второй половиной, ни о том, где он вчера был, занялась приготовлением себя к обычному дню. Злые слёзы прорвались в ванной. Но всплакнув немного, вспомнила, что могут покраснеть глаза и нос – это помогло.

Вниз спустилась во всеоружии. Пышные волосы уложены в элегантный узел на затылке, глаза оттенены легким макияжем, так чтобы придать им большую глубину, губы сияют нежно-розовым блеском. Назло себе и своему желанию одеться в чёрное или красное, Анна выбрала тёмно-синее шёлковое платье, тщательно подобрала украшения, чтобы сволочь сидящая внизу ни в коем случае не догадалась, что ему удалось сделать ей больно. Хватит! Те времена, когда она пыталась достучаться до него, прошли. Сейчас пришло время жёлтых роз!

Муза! Для него она всего лишь муза!

Не живая женщина, не человек, хотя он всегда утверждал обратное. Только лишь образец, с которого можно штамповать бесчисленные копии, и неплохо на этом зарабатывать. А на заработанные деньги, он может купить себе столько шлюх, сколько пожелает. Если бы он хотя бы пытался держать её в неведении!..

Пусть он закидает её хоть миллионом уверений в том, что он работает только ради того, чтобы она жила, как королева. Она давно ему не верит. Отец оставил ей столько денег, что они могли бы позволить себе жить, не работая, и ни в чём себе не отказывать. Но его мужская гордость не позволяла ему тратить её средства. А вот оставлять её одну дома, почему-то совершенно не препятствовала.

Спускаясь, она внимательно следила за собой, чтобы не выдать кипящие внутри эмоции. Движения лёгкие, плавные, лицо умиротворённое, как будто не было никакого разочарования утром и обиды накануне.

Восхищённый взгляд мужа был достойной наградой. Он даже отложил газету, чтобы лучше её рассмотреть. И повинуясь невысказанному желанию, она приподнялась на носочках, подняла руки, изображая балерину, и закружилась, позволяя платью создать вокруг себя облако.

– Ты прекрасна! – произнёс он таким голосом, что у неё мурашки побежали по коже.

Домработница, занятая сервировкой стола, поспешила оставить их вдвоём.

Проводив её взглядом, Анна подумала о том, что не только она бросается исполнить любые желания мужа, и ехидно улыбнулась. Вложив в голос весь возможный в данной ситуации сарказм, разрушила семейную «идиллию».

– Но не достаточно, чтобы ты ночевал дома.

Яд достиг цели. Благоверный среагировал моментально, но сдержался и промолчал. Она сумела увидеть его гнев по изменившемуся цвету лица, по судорожно сжатым кулакам и стиснутым челюстям. Подумала, что теперь ей достаточно одной фразы, чтобы он был готов взорваться. Раньше же требовалось потратить немало усилий.

Чувствуя себя отомщённой, она изящно опустилась за стол и пододвинула к себе кофейник. Пока Анна, ангельски улыбаясь, разливала кофе по чашкам, муж наблюдал за ней. Затем, так и не сказав ей ни слова, вскочил и поднялся по лестнице. Грохот двери мастерской возвестил Анне о силе его недовольства.

Одержав маленькую победу, она спокойно позавтракала наедине с Василием, который не поленился влезть на мужнин стул в поисках вкусняшек.

Тихонько напевая строчки из ахматовского стиха: «Нет, у тебя соперниц нет, ты для меня не женщина живая…» – Анна покинула дом.

Садясь в такси, подумала о разбросанных по полу мастерской розах. Домработница в мастерскую не допускалась, значит, ему придётся собирать их самому…

До начала репетиции у неё ещё оставалась масса времени. Но дома оставаться было нельзя. Нужно было оказаться очень-очень занятой, на тот случай, если её план всё-таки сработает, и ей понадобится алиби.

Набрав по памяти знакомый номер, она почти шепотом, как будто опасаясь спугнуть абонента, спросила:

– Ты занят? Мне нужно поговорить.

Машина остановилась возле помпезного старинного здания канареечного цвета. В нём располагалась довольно известная в «определенных кругах» клиника. В основном сюда обращались для лечения похмелья или борьбы с лишним весом, но были среди них клиенты, которым требовалась более специфическая помощь.

Её встретила высокая брюнетка-администратор. Пришлось обозначиться. О том, что здание принадлежит Анне, никто не знал.

– Я к Радославу Александровичу. Мы договаривались.

Та фальшиво заулыбалась и принялась тыкать кнопки на компьютере бирюзовыми ногтями устрашающей длины.

Чтобы скрасить ожидание, Анна разглядывала плавающих в огромном аквариуме ярко-синих рыбок. Через несколько бесконечно долгих минут, появилась совсем молоденькая девочка в белом халате и проводила её.

Зайдя в кабинет, не сказала ни слова. Тот, к кому она пришла, сидел за столом и что-то выискивал в серых картонных папках. Секунду полюбовалась свежим румянцем, нежным как у девушки лицом, изящными, точными движениями. Подошла, оторвала руку от разложенных бумаг и молча положила её себе на грудь.

Время остановилось. Только сердце Анны билось всё чаще и чаще. А его ладонь вначале прохладная согрелась и даже стала чуточку влажной. На секунду Анна зацепилась взглядом за золотой ободок на безымянном пальце, его не было во время последней встречи. Но это не имело никакого значения. Здесь её власть была безграничной. Сознавая своё могущество, она потянула любовника за галстук и повела в смежный кабинет, где в полумраке притаилась знакомая кушетка.

Когда всё закончилось, она улеглась на эту самую кушетку голой, зная, что нагота будет его смущать, и наслаждаясь этим знанием. Она чувствовала себя слегка отяжелевшей, но в тоже время абсолютно свободной. Расправила волосы, так чтобы они эффектно обрамляли лицо и повернулась набок, сквозь полуопущенные ресницы наблюдая за его реакцией.

Он даже не пытался призвать её к порядку. Медленно одевался, превращаясь из мужчины принадлежащего ей «с потрохами», в известного психотерапевта, лечителя душ избалованных дамочек. Повернулся спиной, чтобы не видеть её, сел на пол возле кушетки и только после этого, позволил себе выдохнуть. Анна поняла это по расслабившимся плечам.

Наслаждаясь собственной властью, Анна запустила руку в его волосы, почти такого же цвета, как у неё, только чуть темнее, другую подложила под голову. Медленно перебирая мягкие гладкие волосы, размышляла о доме. Представляла жёлтые бутоны, их колючие шипы, что так легко проникают под кожу. Думала о том, какими жестокими могут быть эти укусы. Вспоминала запах роз такой нежный, манящий – любимый аромат мужа. Аромат способный скрыть любое зловоние, даже если в него добавить яд.

Картинка рассыпалась, когда мужчина рядом нарушил молчание.

– Расскажешь, что случилось?

– А разве это имеет какое-то значение? Знаешь, чего я больше всего хочу? Собрать в кучу все его картины и сжечь! И желательно вместе с художником.

Страшные слова повисли в тишине. И она пожалела, что дала им вырваться на свободу. Нужно было держать себя в руках, чтобы никто не мог даже подумать о том, что её трепетная любовь давно переросла в свою противоположность.

Чтобы уверенно сыграть несчастную жертву вспомнила, какие чувства не так давно вызывало в ней отрешённое и всегда немного грустное лицо мужа, его жёсткие смешные вихры, его ухоженные руки с карандашом в руках. Сердце сразу же заныло. Как же все-таки она его любила! И ведь до сих пор ей не удалось до конца извести это глупое, никому не нужное чувство!

– Скоро в Берлине откроется его выставка. А потом мы сможем хоть немного пожить спокойно. Я так надеюсь…

Она заставила свой голос задрожать и оборваться, как будто выдавая её самую сокровенную мечту. Потому, как на секунду тело любовника утратило расслабленность, поняла, что достигла поставленной цели. Слегка дернув его за волосы, притянула к себе…

Отдыхая, изучала знакомый глянцевый потолок. Пыталась понять, что же держит её, заставляя играть раз и навсегда навязанную мужем роль. Убаюканная Анна позволила памяти просочиться сквозь время к моменту, с которого всё началось. К дню её собственной свадьбы.

Отец не поскупился на расходы, стараясь сделать этот праздник для дочери незабываемым. Так и получилось. Но не благодаря батюшкиным заботам…

Когда жених перенёс её через порог роскошного номера для новобрачных, она была самой счастливой невестой на всей планете. Красавец-муж, признанный обществом талантливый художник, казался ей мечтой. Ничто не могло омрачить чистой радости, которая заполняла её всю без остатка. Радости было до безобразия много, и Анна думала, что лопнет, как мыльный пузырь.

Первым делом молодой муж усадил её в кресло, схватил лист бумаги, карандаш и принялся рисовать. Она не удивилась. За три года его ухаживаний, привыкла к тому, что человек, находящийся рядом с ней, иногда превращается в одержимого.

Позировать пришлось долго. Сначала в кресле, потом стоя в полумраке, в белье, которое предназначалось вовсе не для того, чтобы возбудить творческую фантазию. А когда они добрались до постели, она услышала от новобрачного то, что принять было невозможно.

– Я хочу, чтобы между нами никогда не было физической близости, – заявил ей жених, глядя ей прямо в глаза.

– Как не было?! Почему?! Ты меня не любишь?! – вскинулась она.

– Потому что всё это для животных... Сама посуди, как я могу видеть тебя своей музой и в то же время использовать, как обычную девку?! Пойми – такие отношения не могут быть долгими! – совершенно спокойно ответил он, словно в его словах не было ничего невероятного.

Она сидела на кровати рядом с ним, оцепенев от ужаса и отказываясь верить собственным ушам.

«Что он говорит? Разве всё время, что он потратил на ухаживания за ней, он не утверждал, что грезит только ею? Разве происходящее сегодня, не подразумевало того, от чего он предлагал ей отказаться?»

– Я всё равно уйду от тебя к другим, – уверенно подытожил муж.

Подумал немного.

– И ты не сможешь меня удержать. Спокойной ночи, дорогая.

Он поднялся, поцеловал Анну в лоб и тихонечко вышел из спальни, плотно затворив за собой дверь. Оставил её рыдать и смеяться в одиночестве.

В сумке завибрировал телефон и вырвал Анну из воспоминаний.

Первое что она подумала: «Началось»!

Решила не брать трубку и успокоилась. Не хотела портить себе последние приятные минуты. Прощание затянулось.

Уходя, она чувствовала себя утомлённой и почти счастливой. Если бы не пропущенный вызов с неизвестного номера и не ожидание...

Новость догнала Анну на сцене. Известие принёс полноватый светловолосый сотрудник полиции в неловко сидящем костюме. Увидев его издалека, она испытала чистейшую радость, но внешне у неё не дрогнули даже уголки губ.

Когда инспектор в сопровождении директора театра подошёл к Анне, та наблюдала за потугами соперницы изобразить из себя королеву и только за ней. Им пришлось трижды повторить новость, чтобы до неё дошло, о чём они говорят. Когда она упала, никто не успел среагировать и подхватить ее. Родная сцена приняла её в свои объятия так легко, что она не почувствовала удара.

Анна заслуженно считалась прекрасной актрисой. Ни у кого не возникло даже тени сомнения в глубине отчаяния, что нежданно обрушилось на неё.

Но больше всего она любила момент, когда можно было снять маску. Любила утонуть в аплодисментах и восхищении толпы. Однако эта пьеса затянулась.

Разве могла она предположить, что удар головой о пол может спровоцировать инсульт?

Всё было продумано и учтено ею. Странная привязанность мужа к розам, его аллергия на инсектицид, которым она несколько месяцев щедро обрабатывала все цветы в доме, запрет для домработницы входить в мастерскую...

Всё кроме этой досадной случайности.

Лицо Анны застыло в вечной маске. И никто больше не называл её Музой, не ловил каждое движение с карандашом наготове.

Согласно распоряжениям Анны, душеприказчиком назначили психиатра, который много лет назад лечил её депрессию, и с тех пор наблюдал. Он позаботился о том, чтобы она была окружена уходом, но никогда не навещал.

Кот и домработница проживали в роскошной квартире, нисколько не стремясь нарушить покой хозяйки, что стала вечной пленницей собственной игры.

Спектакль удался!

Она приходит

Она приходит в лес мечтать. Белейшей скатертью укроет круглый стол. Польётся в чашки ароматный чай. И для себя и для него.

А сосны будут в небо лишь смотреть. Туда, где солнце раскидает золото шатром. Согреет сердце, землю оживит и ничего не спрячет на потом. Бездельник ветер ветки взворошит, разбрасывая звуков тонкую вуаль. Щеки коснётся, волос распушит и унесётся в облачную даль.

И где-то далеко, под томный лепет вод, он лодочку раскрутит вдруг волчком. И тот, кто в лодке снова ощутит, как лес сосновый шепчется о нём.

Маленький остров

Ты видишь этот маленький остров? Еле заметный среди плещущих вод?

Здесь мы вдвоём.

Любовь, бурное озеро, рухнула в наши сердца, затопила, закружила, оторвала. Мир стал недоступен. Остался пустынный и жалкий кусочек суши. Отныне мы всегда вдвоём. Но как же нам выжить?

Оглянись!

Позади – мирные зелёные луга полные радости и покоя. Как невинные оленята, мы дышали там, в такт с природой, и не знали забот.

Впереди – свет. Но он так ярок, что больно не только глазам. Чтобы до него добраться, нужно преодолеть скалы, жаждущие отнять тепло и улыбки.

Вокруг – бездонная пропасть любви. Утянет в глубины и не отпустит.

Мы с тобой совсем одни.

У нас есть лишь маленький остров.

Пока ещё пустынный.

Но, может быть, мы сможем его оживить?

Поцелуй меня лето

Город прячет тайны за пестротой листьев.

Говоришь – у тебя нет тайн? Всего лишь жизнь, обычная жизнь.

Помнишь – ветер заберёт слова, как забирает листья?

Признаёшь – есть немного музыки. Забываешь добавить, что включаешь её, чтобы отделить себя... от себя.

Ту себя, что увлечённо молотит по клавишам, расставляя цифры по местам, так чтобы каждая обрела присущий ей смысл. От той, что бродит по ночам босиком по парку, считает, сколько листьев дерево может подарить небу, и дышит в такт биению волн.

Безумие – скажет любой. И будет прав.

Опасно бродить ночью по городу.

Но ты знаешь, ночью можно слушать перешептывание сосен, глазеть, как мигают звёзды, смотреть, как над миром парят облака. Как от этого отказаться?

Чтобы позволить себе безумие, нужно оправдание. Музыка!

Оглушить ту часть себя, что пытается защититься, выстраивая – по сути – клетки, и позволить себе просто быть.

Можно согреть вино, добавить туда апельсинов, мёда, корицы – налить в термос, шагнуть за порог...

Не забыть сказать себе – поцелуй меня лето.

Лето обязательно услышит.

Лето всегда с тобой.

Девушка с голубыми волосами

На страничке социальной сети у него значилось – люблю снег, мороженное и девушек с голубыми волосами.

А у неё... Это было неважно... Он всё равно её не замечал – ни в сети, хотя она и числилась у него в друзьях, как впрочем, ещё куча девчонок, ни в жизни. В садике они ходили в одну группу, а потом проучились в параллели одиннадцать лет.

Там в садике было просто. Достаточно было принести машинку, и все мальчишки были её. Мама всё волновалась, что она не играет куклами.

«Зачем же всё стало так сложно сейчас?»

Прежде чем сделать последний шаг, Люда долго разглядывала себя в зеркало, пытаясь запомнить себя такой, какая есть. Мама всегда говорила, что она самая красивая. Но это мама. Зеркало показывало симпатичное лицо, на работе она носила старое обручальное кольцо, что досталось от бабушки, чтобы не приставали с идиотскими вопросами и предложениями, но он не замечал.

«Я должна попробовать» – сказала себе. И принялась красить лицо.

«Это безумие!» – пытался образумить внутренний голос.

Люда отказывалась его слушать.

Недаром же она придумала план. Родился он на работе, спасибо уборщице Тонечке, та помимо их парикмахерской работала ещё в сауне.

От неё Люда узнала, как расслабляются парни из его хоккейной команды. Не поверила. Чтобы он... и вот так. Девчонки из салона посмеялись над её наивностью. Сказали – это жизнь. Таковы мужчины.

Два года назад, мама, она подрабатывала в этом салоне косметичкой, пристроила туда же Люду. Люде нравилось подстригать, а ещё больше нравилось иметь собственные деньги. Подразумевалось это ненадолго, окончит школу, поступит в институт... Но баллов не хватило. И вот вместо того, чтобы зубрить латынь и анатомию, Люда постигала житейские премудрости, работая как все два через два с семи утра и до девяти вечера.

Премудростей было много. Ледяной крупой сбивали они лепестки с цветов её наивности.

Мама не могла этому помешать. Ей улыбнулось счастье. Во время отдыха на море она познакомилась с очень решительным дядькой, он, не посмотрел на мамино беспокойство о детёнышае и забрал её жить к себе. Теперь мать и дочь разговаривали каждый день по телефону, но Люда была абсолютно свободна и могла попробовать добиться своего, не опасаясь, что у матушки случится инфаркт.

Ей не нужно было объяснять маме, зачем ей дорогущий парик с голубыми локонами. И она могла одеться... Нет, ничего особенного, но мама бы не одобрила. Джинсы – в обтяжку, топ – короткий, открывающий живот, и таким смелым вырезом, что под ним никак не удавалось спрятать кружево бюстгальтера. Пришлось успокоить себя тем, что многие так носят. Белые кроссовки под цвет новой объёмной куртки из искусственного меха. Макияж... мама пилила бы неделю, если бы увидела.

«Это не навсегда, – успокоила себя Люда, – я должна попробовать.

Отражение в зеркале отнеслось к заявлению скептически. Но ему простительно, слишком неземным оно выглядело. Как раз таким, как нужно, для безумного плана, придуманного Людой.

Со слов Тони, всё было проще простого. Если он интересовался девчонками за деньги, Люда решила, что может выдать себя за такую. Тем более она точно знала, как всё происходит.

До сауны, где собирались хоккеисты, можно было дойти пешком, но её с утра изрядно потряхивало, а мартовская ночь хоть и весенняя, но всё равно не подарок.

Всё прошло на удивление ровно. Даже объяснять ничего не пришлось. Когда подъехали к сауне, там стояло несколько машин, и не менее двух десятков разряженных девчонок шагало к дверям.

Таксист понимающе хмыкнул, но ей было всё равно, что он там подумал. Сунула деньги и поспешила догонять соперниц.

Вместе с девчонками прошла длинный коридор и оказалась в помещении похожем на спортивную раздевалку.

– Вот это да! Сколько девчонок! – к ним вышло несколько парней в простынях, что прикрывали бедра, почти как на картинках в учебниках истории. Люда, не раз слышала от Тони, что так будет, всё равно не знала, куда девать глаза. Парням было весело, в отличие от девчонок, их улыбки едва держались на абсолютно безучастных лицах. Парни смеялись, рассматривали их, выходили-входили, говорили, но Люда плохо слышала. Она искала, но Даньки не было.

Увлекшись, пропустила момент, когда её заметили, один из парней, потянул из толпы.

– Ты чего стесняешься, Мальвина? – спросил он, сжав её руку.

Если бы не кроссовки на высоченной подошве, они были бы одного роста, а так она сверху смотрела в искрящиеся карие глаза и чувствовала себя курицей без головы. В придуманном плане не было места другим. Она думала только о Даниле.

Попыталась вырваться, но пленитель, хоть и не производил впечатления здоровяка, держал крепко.

– Не бойся, я заплачу, – попытался он успокоить, но добился ровно обратного.

– Пусти! – дёрнулась Люда, но оказалась в тесных объятиях, спиной прижатой к груди незнакомца.

– Не психуй! Ничего страшного с тобой не будет, – уговаривал парень за спиной,

На их возню оглядывались, впрочем, без особого интереса. Люда готовилась с силой наступить на его босую ногу и бежать, но услышала знакомый голос и замерла.

– Что правда с голубыми волосами? – спрашивал невидимый ещё Данька, занавеска из розовых бусинок отодвинулась, впуская... её мечту.

Мечта уставилась с интересом. Правда, скорее, в вырез топика, чем на неё, но всё-таки. Сколько лет она ждала такого вот заинтересованного взгляда. С последнего звонка он совсем не изменился. Всё такие же хитрющие глаза, под тонкими на зависть любой девчонке бровями, открытая улыбка и милые ямочки.

– Точно! – помолчав, протянул он, растеряв блеск глаз и улыбку. – Кажется, Мальвина покорила Тимоху. Пусть посидит с нами, я заплачу. Остальные могут идти, – распорядился он.

– Э, нет! – перебил его кудрявый парень с драконом, вытатуированным на плече. – Эти две красавицы тоже остаются!

Не веря счастью, Люда взяла деньги, отдала часть администратору, получила в обмен полотенце, простынь, тапки и одноразовый набор для душа и вернулась в раздевалку.

Тот, кого Данька назвал Тимохой, сидел на лавочке в раздевалке.

– Вот она твоя принцесса, – довольно едко отметила одна из девчонок. Невысокая блондинка с тщательно уложенными локонами в чёрных чулках и трусиках с пышным бантом на попке, Люда успела разглядеть, прежде чем та, прикрылась простынёй.

– Спасибо. Без тебя бы я не заметил, – ответил Тимоха и забрал у Люды вещи. – Тебя как зовут? – спросил он, заставив впасть в ступор.

– Ммм... – попыталась ответить она. От страха получалось плохо.

– Мальвина! – захихикала вторая, маленькая смуглая худышка.

Это неожиданно помогло. Злость в небольших количествах всегда помогала ей собраться.

– Для тех, кто кроме детских сказок ничего не читал, можно и так! А вообще Мила.

– Зачем ты сурово так с девчонками? – упрекнул её Тимоха, помогая снять куртку. – Они пошутили. Можешь не раздеваться, – шепнул он на ухо, заметив её растерянность. Переобуйся только. Туда, – кивнул он на занавеску, – нельзя в обуви.

Они оказались в узкой комнате, её почти полностью занимал длинный стол, заставленный всякой всячиной – коробками с пиццей, пластиковыми контейнерами с салатами и суши, коробками с соком и банками с пивом. Всё это так вкусно пахло, что Люда сразу же вспомнила, что несколько дней не могла есть – слишком волновалась.

За столом сидело двое, но всё их внимание было поглощено шахматной доской. Тот, кто сидел к входу лицом, вместо приветствия махнул рукой, второй не расщедрился даже на это. Данила не было.

– Садись! – Тимофей отодвинул ей стул. – Пиво будешь?

Люда покачала головой. В другом конце комнаты виднелась полуприкрытая дверь, оттуда слышался плеск воды и слышался хохот.

– Если хочешь поплавать, могу тебя проводить, но народ там без купальных костюмов развлекается, – предложил Тимофей, заставив Люду вздрогнуть и покраснеть, а затем побледнеть, когда до неё дошёл смысл замечания.

Положение спасли девчонки.

Пока Тимофей помогал им устроиться – подносил зажигалки, разливал сок по пластиковым стаканчикам, придвигал тарелки с едой – Люда успокоилась. Девчонки держались совершенно спокойно, о чём-то расспрашивали, хихикали. Люда старалась подражать. Вставила в разговор несколько ничего не значащих фраз.

У неё получилось держаться спокойно. Ровно до тех пор, пока не появился парень с драконом, и не потащил за собой белобрысую Веронику, та даже не успела докурить, а ещё через несколько минут, в дверь позвонили.

– Презервативы заказывали? – спросила девушка-администратор, и, получив деньги, удалилась.

– Соня, пойди, передай подруге, – отослал вторую Тимоха. Мы пока побеседуем. Да, Мила, – обратился он к Люде, на что она не среагировала, забыла, что так назвалась.

– Тебя как на самом деле зовут? – спросил он, усмехнувшись.

Он сидел рядом с Людой, на диване, потягивал апельсиновый сок и смотрел так, словно знал о ней всё.

– Людка её зовут! – плёточным ударом обрушился знакомый голос. Пытаясь придумать, как ответить, она не сразу заметила Данькиного появления.

Тот прошлёпал к ним и уселся на лавку. С него ручьями текла вода, словно он только вынырнул из бассейна. Глаза его от злости сделались мрачными до черноты.

– Винокурова Людмила. Краса и гордость класса совсем недавно. После неожиданно низкие баллы на экзаменах, не поступление в универ и работа... Говорили, она кого-то там стрижёт. Можешь полюбоваться, кого и в каких местах она стрижёт!..

Тут Данька врезал кулаком по столу, так что шахматы с противоположного конца стола посыпались с костяным стуком, вернув миру двух пленных.

– Чеплыжка, ты охренел?! – спросил парень в красном полотенце, тот самый, что до этого никак не реагировал на происходящее.

Некоторое время сидели молча. Данилка баюкал ушибленную руку. Шахматисты ждали ответа, Тимофей держал Люду за руку, не давая закрыть уши. Раскалённые ненавистью слова падали на кожу огненным дождём.

– Да, я охренел! – прорычал в ответ Данилка. – Как увидел её, так и охренел. Когда мы были маленькие, её мамка нам сказки читала на прогулках. А потом рассказывала нам, какими мы вырастем. Сильными и самыми лучшими. Мы все ей завидовали. А она... – тут он ударил по столу второй рукой. От удара его передёрнуло, хоть это было не так сильно, как в первый раз. – В школе была недотрога. Ни с кем не гуляла, никого не замечала, мы думали, принца ждёт. Видно, дождалась!

Люда сжалась ещё больше, стараясь сделаться не заметной.

Хотелось одного – убраться как можно быстрее и как можно дальше. Она попробовала встать. Но не получилось. Взбешённый Данилка вскочил, схватил её за руку и дёрнул к себе так, что стул, на котором она сидела, с грохотом отлетел, рванул топик на груди... Вина, страх, стыд обессилили настолько, что она даже кричать не могла...

Они сидели в машине. Люда и Тимофей. А вокруг не было ничего. Только чернота. Если смотреть вверх открывалось совершенно невероятное. Невидимый сеятель рассыпал семена света по небесной пашне. Из-за того, что залив ещё прятался под снежной коркой и белел в темноте, казалось – земля и небо поменялись местами.

Люда пыталась объяснить, что случилось, но слёзы текли, не переставая, смывая с лица кукольную красоту, такую действенную и такую фальшивую, и получилось не очень.

Тимофей не торопил. Отобрал пачку с бумажными платочками, у неё никак не получалось открыть и выдавал по одному, пока не закончились, потом достал из бардачка пачку салфеток.

В окружающей темноте и тишине, нарушаемой лишь мерным гудением мотора, его присутствие почти не ощущалось. У Люды было ощущение – она разговаривает не с человеком, а бесконечным небом, и хотелось высказать всё. До единого словечка, что копилось все годы тайной влюблённости.

А когда слова закончились – осталась пустота. Оглушающая. Обессиливающая. Пугающая. Равнодушная.

– Поедем ко мне? – обернулась она к парню, соглашаясь на всё, лишь бы не оставаться одной. Один на один со своей неудачей, разочарованием и страхом.

– Хорошо поедем, – легко согласился парень, – К тебе. Ты переоденешься. А потом поедем смотреть кино. В Метелице есть ночной зал. Будем смотреть кино и есть мороженное.

Виски, кофе, шоколад

Это случилось со мной в одном городе, где я провёл несколько дней в командировке. Был мой первый день там, и работа закончилась чуть раньше обычного. От осмотра местных достопримечательностей мне удалось отбиться. Сослался на головную боль. И даже не солгал ничуть, только преувеличил.

Планировал отоспаться, но перед тем как подняться в номер зашёл в бар. Не успел обрадоваться тому, что никого нет, как на стул рядом со мной опустилась девица в красном.

– Как обычно? – разулыбался ей бармен, подтверждая мои подозрения о роде занятий соседки, на что она согласно кивнула.

Мысленно я приготовился отшить, но вместо того, чтобы попытаться завести со мной разговор, она сложила руки на стойку и устроила на них подбородок, наблюдала за работой бармена.

Не поймите меня неправильно, я никого не осуждаю, но когда командировки минимум два раза в месяц, постоянное назойливое внимание начинает раздражать. Поэтому я заранее готовился к атаке.

Но мамзель вела себя непрофессионально. Не пыталась закурить, заговорить, уронить что-нибудь. Я даже подумал, что она заснула, с открытыми глазами. Рассмотрел её детальнее – блондинка, ухоженная, симпатичная, но слишком простая для подобного рода занятий. Даже ярко-красная водолазка, красиво обтягивающая грудь, не спасала. Ей бы накраситься ярче, юбку покороче, волосы распустить, тогда бы...

«А что тогда?» – озадачился я, делая знак бармену повторить виски, но ответ так и не успел придумать. Девица повернулась ко мне и уставилась прямо мне в глаза, таким взглядом, будто я наступил ей на ногу.

– Что? – невольно спросил я.

Вместо ответа она приподняла тонкую бровь и отвернулась, чтобы получить у бармена кружку, что дышала ароматом шоколада, тончайшими струйками пара вбрызгивая в вены мира терпкую сладость.

Сделала глоток и прикрыла глаза. Выражение лица у неё стало такое, словно она хлебнула блаженства.

– Что это? – задал я вопрос бармену, но шёпотом, уж очень меня впечатлил взгляд.

– Горячий шоколад, – ответила она, облизывая испачканные шоколадом губы, – самый лучший в городе. И во всём мире.

– Прям таки лучший?! Как же так получилось, что в целом мире не научились готовить шоколад?

– Откуда мне знать? – пожала она плечами, не реагируя на иронию в моём голосе. – Главное, нам повезло. Андрей, приготовьте нам ещё по чашечке, пусть сеньор попробует вкуснотищу, – попросила она бармена, заставив меня вздрогнуть на имени.

Пока я сообразил, что она обращается не ко мне, девица успела оплатить заказ, и снова погрузилась наблюдение за барменом.

– Зачем? – попытался узнать я, на что она снова внимательно посмотрела на меня, но заметно мягче, чем первый раз.

– Зачем... – протянула она, смакуя это слово, так же как перед этим шоколад. – Затем, что дождь на улице, – кивнула она на потемневшее окно, ветер бомбардировал его каплями дождя вперемешку со снегом, будто пытаясь прорваться в помещение, – и совсем не хочется туда идти.

Тут она улыбнулась, но в глазах её, отчётливо читалось, она действительно этого не хочет, и что-то ещё...

– Совсем необязательно это делать. У меня большой номер и из окна замечательный вид... – удивляясь сам себе, предложил я.

Девчонка понимающе усмехнулась, и в глазах её я прочёл чуть ли не жалость.

– Что может быть заманчивее, попыток высмотреть красоту за окном в такую погоду? – снова улыбнулась она, заставив меня почувствовать себя полным дурнем.

Она о чём-то пошепталась с барменом, потом соскочила с табуретки и потянула меня за руку.

– Пойдём, я научу тебя любоваться видами...

– Сколько?.. – попытался спросить я в лифте. Но она не позволила. Зажала мне рот ладонью, пахнущей шоколадом. Глаза её цвета самого лучшего в мире горячего шоколада озорно блестели.

– Потом! – приказала она.

И снова уставилась на меня. В этот раз взгляд был другим. Гипнотизирующим. Я понял – сопротивляться бесполезно.

«В конце концов, кто она, кто я. Пусть поиграется» – смирился я.

Но снова засомневался, когда из лифта мы шагнули в темноту.

– Не бойся. Я не собираюсь тебя грабить, – захихикала она, когда я затормозил, и потянула за собой, – сейчас станет светлее.

В темноте прикосновение мягкой ладони казалось невероятно приятным, лёгкий запах духов, смешанный с ароматом шоколада, дразнил воображение, а голос приобрёл новые не слышные при свете нотки – стал глубже, мягче, милее... Осторожность моя спасовала, оставив меня шагать в темноте под приглушенный стук каблучков.

Почти сразу мы увидели дверной проём, по сравнению с окружающей чернотой он казался светлым... Вошли туда и оказались в просторной комнате с низким потолком, несколько кресел, диванчик, овальный журнальный столик... Свет попадал туда с улицы через стеклянные панели, за которыми бесновалось нечто невообразимое. Водяной вихрь, обсыпанный бисеринками света, корчился то ли в агонии, то ли в танце, аккомпанируя себе бешеным перестуком по стеклу, молодецким уханьем и присвистыванием...

Некоторое время мы молча сидели на обтянутом кожей диванчике – компаньонка моя сбросила обувь, непринуждённо забралась на диван с ногами и привалилась ко мне – и смотрели на приготовленный природой для нас спектакль.

Нас прервал звук шагов и мерное дребезжание посуды, достаточно сильное, чтобы перекрыть шум ветра.

– Сиди! – услышал я приказ, и снова подчинился, пообещав себе, это ненадолго.

Благоухание шоколада ворвалось в помещение вместе с ней, напомнив о сделанном ей заказе. Но это было не всё, поставив чашки на стол, она снова ушла и вернулась, неся в руках, чудесный экстракт способный вдохнуть жизнь в любого – кофе.

Я невольно потянулся навстречу, но она ловко увернулась и водрузила на стол поднос с шестью чашками воды живой.

– Нельзя! Уснуть потом не сможешь, – вернула она меня на землю.

– Тогда...

– Не спеши. Сейчас всё узнаешь, – пообещала она, снова забираясь на диван. – Надо закрыть глаза и слушать.

Она села на спинку дивана, заставила положить ей голову на колени и принялась осторожно перебирать пряди моих волос.

– Забудь, где мы сейчас. Слушай ароматы... и ветер. Представь, мы посреди пустыни, это забытый богом караван сарай, а там, в темноте дремлют наши верблюды...

Голос её ласковыми, согретыми солнцем волнами вливался прямо в душу, в такт движению пальцев, укачивая, расслабляя, убаюкивая...

Итог был закономерен. Я заснул. И проснулся, когда за окном начало светать. Лежал, закутанный в одеяло, на маленькой подушке, но не очень долго. Вспомнив, как я здесь оказался, вскочил очень быстро.

Буря закончилась, где-то внизу утренний город зябко ёжился в объятиях первого морозца, а я, как последний болван, рылся в карманах в поисках кошелька. Кошелёк, хоть и не сразу, но нашёлся. Деньги остались на месте, на месте были и часы и телефон.

Убедившись, все вещи при мне, я выдохнул спокойно, даже не догадываясь, что кое-чего я всё-таки лишился.

После работы снова заглянул в бар, но вчерашней моей подружки там не было. И бармен был другой, он ничего не знал. Тогда я обратился к охране, долго и подробно описывал девчонку, но они не смогли мне помочь. Хотя очень старались. За вечер я увидел штук сто самых разных блондинок – высоких, маленьких, худеньких, полненьких, страшненьких, гораздо более красивых, но нужной, среди них не было.

На следующий день история повторилась и снова безрезультатно.

Увидев за барной стойкой тёзку, обрадовался ему как родному брату.

– Как с ней связаться? – спросил первым делом, на что он лишь пожал плечами.

– Должны же быть у вас какие-то контакты, – настаивал я, когда он налил мне виски.

– Да какие контакты! Бывает у нас часто, но кто она и откуда, я не знаю, – огорошил он меня.

– В смысле? Она что? Не?.. – не договорил я, застыв со стаканом виски в руке, перебирая в голове детали.

– Не девушка лёгкого поведения? – понимающе улыбнулся бармен. – Не знаю, с чего вы так решили. Так на неё таращились. Она наша постоянная клиентка. Видимо работает рядом, бывает часто.

– Она же рассчитывалась карточкой? Значит – есть данные?! – ненадолго воспрял я духом. Но парень навстречу мне не пошёл, даже когда я аргументировал просьбы доводами с портретами давно умерших, но очень известных президентов. И не только парень. Ни администратор, ни охрана, ни даже управляющая гостиницей не хотели меня услышать. Несколько дней, забив на работу, я как одержимый пытался чего-то добиться...

– Успокойся. И не ищи, – порекомендовал мне невысокий седовласый дядечка, больше похожий на воспитателя детского сада, чем на начальника охраны в таком солидном месте. – Никто, ничего тебе не скажет, – отрезал он. – У человека своя жизнь, в которой нет для тебя места.

Я посмотрел ему в глаза и понял, что он знает, кто она и где её можно найти.

А ещё понял, мне не узнать этого никогда.

И понял – надо смириться. И у меня получилось – почти.

Только с тех самых пор я всегда останавливаюсь в этой гостинице и вечерами просиживаю в баре, ожидая, что рядом со мной сядет девушка, которую бармен, улыбаясь, спросит: «Как всегда?».

Михалыч

В эту зиму снега выпало мало.

Упрятало землю, но одеяло получилось в прорехах. В городе не заметно. А вот если выбраться – в поле траве нечем прикрыться...

Зачем он туда ездит – Михалыч не понимал.

Но за неделю надёргавшись на работе и весело и бурно проводив пятницу, в субботу утром испытывал неодолимую тягу. Она не давала ему спать, мешала смотреть телевизор и даже еду делала безвкусной. Непонятно зачем и к чему, нужно было вырваться из города, намотать четыре десятка километров, чтобы стоять и смотреть на бурые кочки, которые треплет ветер...

Перед тем как сорваться, смотрел на себя в зеркало. На свою собственную «морду кирпичом», так он называл собственное лицо, потому что по форме и цвету оно напоминало ему именно такую замечательную штуку, как кирпич.

Даже не штуку, а вещь. Михалыч искренне считал кирпич отличной вещью, и таким же прекрасным достижением цивилизации как настойка из голубой агавы. Да и может ли считать иначе начальник строительного склада?

На его личном кирпиче, блестели глаза, раньше они были серыми, а иногда и голубыми, но с возрастом стали такими же буро-зелёными, как пучки травы, что сиротски торчали из снежных прорех.

Глядя себе в глаза он задавал себе вопрос: «На хрена?». Но ответа не было. Намаявшись, к обеду выгонял машину. Ехал, громко костеря уродов на дороге. Может, среди тех, кому дома в субботу не сиделось, и не все были уродами, но Михалычу так думать было легче, да и привычнее.

Простояв на ветру минут двадцать, насмотревшись на скучное небо, оно никак не могло согреться во всё ещё ленивых солнечных лучах, успокаивался и, под бодрые хиты русских шансонье возвращался домой.

Дома, вытирая слёзы, чистил и резал лук, сердито кромсал сало кусками и наливал стопарь. После трёх жизнь становилась терпимой, а после пяти прекрасной.

Счастье всегда было так близко, главное не останавливаться...

Сын позвонил в первом часу ночи.

Вскочив от звонка, Михалыч некоторое время не мог сообразить, где он. Уснул на диване перед телевизором, зацепился взглядом за сериальчик... кто бы помнил, что в них показывают. А снилось ему поле – нет, не то, что вытягивало его из дома по субботам. Поле было картофельное, и картофель приходилось рыть, железной цапкой, с ручкой обмотанной рыжей от ржавчины проволокой, без перчаток. Ему что, у него уже тогда руки были, что тот самый кирпич, благо лето перед техникумом он провёл, не пиная балду, а подрабатывая на стройке.

А вот у Нинки, его личного горя, что досталось ему в напарники, руки от холода синели, а от цапки покрывались волдырями, они лопались, и никакие бинты не помогали. Нинку было жаль, тем более из-за ведра с картошкой её было почти и не видно, и он время от времени пытался прогнать её погреться.

Но Нинка не поддавалась. Смотрела непреклонно, и глаза у Нинки были ярче линялого осеннего неба, и она рыла и рыла проклятую картошку, участок им на двоих давали. И нужно было выкопать вне зависимости от того, сколько рук уцелело. А слёзы, которые не могла удержать, быстренько вытирала, стоило ему оглянуться.

«Гордячка!» – думал Михалыч, тогда он был просто Саньком. Но помимо воли восхищался подобной дурости. Ослёнок был маленький, но упорный. Даже когда ведро с картошкой перетягивало, и Нинка падала на землю вместе с картошкой, она всё равно продолжала. И так до последнего куста. Хотя Санёк не сомневался, что управился бы быстрее, если бы постоянно не оглядывался на неё.

– Приезжай, – приказал сын.

Михалыч спросонья запомнил адрес, но не понял, куда и зачем. Поэтому испугался только когда упёрся в шлагбаум первой городской. На территорию не впустили. Чтобы пристроить машину пришлось долго крутиться. Несмотря на поздний час, все места на стоянке были заняты.

А потом он долго искал травмпункт и очень удивился, когда не нашёл там сына. Тогда догадался позвонить.

– Ты где? – голос сына звучал картоном, если его рвать на куски.

– Я в травмпункте. А ты?

– В травмпункте? – переспросил сын, и пропал надолго. Михалыч успел подумать, что связь пропала. – А ты там что делаешь? – тон у сына стал мягче.

– Ну, итить твою налево! Что я тут могу делать?! – совершенно справедливо возмутился Михалыч. – Тебя ищу!

В ответ снова молчание. Молчание... У Михалыча совершенно неладно застучало сердце.

– Я на третьем этаже. В кардиореанимации...

Как домчал до реанимации Михалыч не помнил. Ноги донесли. А в голове заполошное: «Мишка! Сынок! Как же?!»

Крашеные в цвет кофейной бурды стены неслись мимо, гудели бетонные ступени под ногами, люди в халатах и без шарахались от запыхавшегося Михалыча – он спешил к сыну.

И только когда увидел сына живым и с виду здоровым, под дверью, над которой крупными синими буквами было написано: «кардиологическая реанимация № 1», вспомнил как оно – дышать. И успокоился.

И в правду, что делать двадцатишестилетнему парню в реанимации? Вот же он! Высокий, на голову выше Михалыча – тот в последнее время ловил себя на мысли о том, что вроде бы стал ниже ростом – красивый, девчонки, болтающие в сторонке, нет-нет да поглядывают.

«Что случилось-то?» – хотел спросить Михалыч, но не смог – губы вдруг перестали слушаться, пол под ногами задрожал, словно рядом включили отбойный молоток. Лицо сына бледное, осунувшееся с искусанными губами и покрасневшими веками поплыло перед глазами, воздухом над раскалённым солнцем асфальтом.

Догадаться, почему здоровый с виду сынок дёрнул его в больницу, оказалось не сложно. Сложнее понять, насколько всё должно было быть плохо, если мать не могла ему запретить.

Как же ей... должно быть было плохо , если сын решился позвать его?!

Некоторое время Михалыч метался по больничному коридору, пытался найти место, где земля не будет качаться под ногами. В груди хрипело и булькало. Упёрся руками в стену, попытался отдышаться, стало легче.

Пошёл к сыну, глянул на него и...

Перед глазами возникло лицо Нинки. Такое же удивлённое и испуганное, как тогда, когда он двадцать семь лет назад с горки свалился.

Это было тридцать первого декабря. В общаге оставались самые невезучие из невезучих, те, кому очень далеко добираться, или билетов не достать. Ну и, конечно, Нинка не могла среди них не оказаться, с её-то везением. Он узнал об этом, когда, встретив с родителями пришествие нового года, вырвался к друзьям в общагу, где они собирались отметить по-настоящему.

Нинка сидела в холле на диване, завернувшись в клетчатое одеяло, рядом с Капой, вахтёршей. Та по общежитским преданиям отмечала праздники в общаге последние сто лет. Они попивали чай из гранённых стаканов без подстаканников, и смотрели телевизор. Точнее Нинка смотрела, а Капа рассказывала, перекрикивая телевизор, громко швыркая чаем, всё время подливала себе из здоровенного эмалированного чайника, и время от времени сморкаясь в линялое вафельное полотенце.

Лицо у Нинки было спокойное, и она даже улыбалась, но Санёк заметил, что она трёт висок, стараясь делать это так, чтобы Капа не заметила.

– Нинка, ты чего здесь сидишь?! – заорал он на весь холл, сам ещё не зная, что творит. – Мамка моя тебя ждёт, а тебя всё нет и нет! Бегом одевайся, а то обидится! Схватив ошеломлённую Нинку в объятия, потащил её в сторону лестниц.

– Давай одевайся! – шептал он ей в ухо. – Чем сидеть с этой старой дурой, пошли лучше гулять.

Минут через десять, они вылетели в объятия новогодней ночи, в тот год она выдалась тёплой и снежной. Обошли все городские ёлки, покатались со всех горок и покачались на всех качелях, что попались им на пути. Он болтал непрерывно, шутил, а Нинка слушала его и смеялась так заливисто и звонко, что глядя на неё становилось смешно, и так радостно, что он не чувствовал земли под ногами, словно кто-то невидимый нёс его на руках. Именно, поэтому, забравшись на самую высокую городскую горку, он решил скатиться, стоя на ногах.

Нина пыталась отговорить, но остановиться он уже не мог. Напуганная Нинкими умоляющими глазами, удача отвернулась от него. Стремительно несясь с горки, он споткнулся о невидимую глазу выемку, и вместо того чтобы красиво скатиться, взлетел и вывалился с горки. Ему повезло – дворники насыпали возле горки довольно большие кучи снега.

Он не помнил, как свалился с двухметровой высоты. Помнил безбрежное головокружительное счастье, подобно волне оно несло мир в прекрасное далёко. Он лежал в куче снега, смотрел в седое от невидимых облаков небо и в Нинкино перепуганное лицо и вздрагивал от её обжигающих слёз. Они падали ему на лицо, пока она откапывала его.

Даже сердитый дядька в травмпункте в мятом белом халате, он долго осматривал и щупал его на обитой дерматином кушетке, не смог спугнуть это лучезарное чувство. Оно сделалось и вовсе ослепительным, когда зарёванная Нинка привела его в общагу...

Тут Михалыч понял, раскачивает его вовсе не от счастья, это плачет сын. Его взрослый, сильный, умный и гордый Мишка, плачет, как тот самый мальчишка, что умолял его вернуться домой.

Сыну тогда было десять. Мать отпустила их на рыбалку. С ночёвкой. Но рыбалка не получилась. Дождь начал накрапывать на выезде из города, чтобы превратиться в полноценный ливень, из-за него вода в озере кипела ключом.

Видимость была никакая, поэтому, решив вернуться, они ехали со скоростью не больше двадцати километров. Приехали поздно, Мишка давно и глубоко спал. Будить его Михалыч не стал. И к счастью.

Сын не увидел того, что увидел он, неловко, из-за дорогой ноши, отворив дверь в родную квартиру. Нинка сидела на кухне, на коленях у типа с кафедры, где она работала. Пьяная, нестерпимо красивая и чужая в спущенном до пояса платье...

Держала в руке стакан с пурпурным вином. Его вроде бы и немного было, но когда посудина, звякнув, разлетелась на куски, лужа на кафеле получилась гигантской и такой же вызывающе красной, как прикушенная Нинкой нижняя губа.

Он так и не нашёл слов, чтобы сказать ей что-то, и она не нашла.

Даже потом, когда пошли разводиться. Постояли рядом, помолчали возле, покрытых ядовито-жёлтым лаком, дверей суда и пошли обратно, каждый в свою сторону. Так и не сказав ничего друг другу. Спасибо телефонам, разговаривать не было необходимости. Им остались лишь короткие сообщения, лоскутки от порванных в клочья писем, тех самых, что они так и не смогли отправить друг другу.

За шестнадцать лет так и не сказали друг другу ни слова.

И по сбивчивым объяснениям сына понял – уже и не скажут. Инфаркт. Обширный. Да и что он мог сказать Нинке, которая за шестнадцать лет стала доцентом и завом той самой проклятой кафедры. Нинке, которая иногда заглядывала к нему во сне, а на яву их связывали только несостоявшийся развод и поручительство за кредит на квартиру сына. И даже это было бы не нужно, если бы сын взял деньги, что Михалыч ему предлагал.

Доктора ничего не объясняли. Сын нервничал. Время двигалось улиточным шагом. Но узнать ничего было нельзя, оставалось ждать. Чтобы занять сына, послал добывать кофе, а сам остался придумывать, как убедить ребёнка поехать домой отдыхать.

«Если бы здесь была Нина...» – тоскливо подумал, понимая, она-то нашла бы слова убедить сына. Нинка всегда могла убедить, особенно детей. Может быть, потому что тянулась к ним. Но после неудачной второй беременности, доктора запретили им даже думать. Они вроде бы смирились, но он всегда знал, она страдает, только не знал, что сказать, чтобы утешить.

«И докторскую не защитила...» – прицепилась дурацкая мысль. Со слов сына, он знал, у матери планов – не меньше, чем у него кирпича на складе.

– И в Рим, так и не съездила, – поддакнула девчонка.

Михалыч оторвался от созерцания собственных сжатых до боли кулаков. И замер. Было отчего. Девчонка выглядела пугающе. Белая и с косой... Далеко ниже пояса. Красивая. Даже очень. Но не той красотой, от которой на душе тепло. А той, что пробирает до самого донышка, где спрятаны страхи, выгоняет их из темноты, заставляет прочувствовать, ощутить ничтожество...

– Пора нить резать, а не получается, – пожаловалась она и глянула, на дверь реанимации, сквозь её пластиковое окошко лился свет, совсем недавно он казался белым, но рядом с девчонкой потемнел. Зрачков у неё не было, сплошные ртутные озёра, а не глаза, полные ожидания. – А не видно под твоей. Тебя слишком много, я не могу добраться, не перерезав твою. Две нельзя, – скорбно подтвердила она догадку Михалыча и отвела взгляд.

– А Нина? – уточнил Михалыч, он так обрадовался, что перестал бояться.

– А что Нина? – дёрнула худеньким плечом девица. – Если хочешь, твоя нить очень длинная. Пока не закончится, я не вернусь.

– Что делать надо? – в лоб спросил Михалыч.

– Освободи её нить.

Девчонка поднялась с каталки, где сидела, свесив укрытые белым балахоном ноги. Они оказались в поле.

Михалыч сразу его узнал! Недаром ездил. И темнота не помешала. Всё так же качались травинки на ветру. Но в темноте он увидел – от каждой в черноту неба уходит тончайшая светящаяся нить. Не размышляя, нашёл две былинки так тесно переплетённые между собой, что не различить где одна, где другая. И две нити. Обе доверчиво льнули к ладошке. Отделил себе ту, что короче, она сразу же оплела запястье.

Белая тут же оказалась рядом.

– Держись! – холодно улыбнулась, обрезала освобождённую травинку и сжала его ладонь своей. Нить потянула их обоих вверх, туда, где дышало сиянием бесконечное море звёзд.

Последнее, что увидел Михалыч на земле, далеко-далеко – тёмный больничный коридор, в пятне света льющегося из окошечка реанимации, плачет его сын, уткнувшись в плечо матери, а Нинка гладит его чёрные кудри и что-то успокоительно нашёптывает.