Поток

Глава 1

Оковы Морфея спали с моего разума так внезапно, словно я всплыл посреди широкой реки где-то в Центральной Африке, куда меня занесло на второй год службы в Иностранном легионе, и где никогда не остывающий жаркий воздух обжигал лёгкие, разве что только это была не река, а всего лишь моя смятая постель, состоявшая из полусгнившего матраса, застеленного грязной простынёй, явно украденной из какой-то лионской больницы, судя по полуистёршемуся клейму и непонятно как оказавшейся здесь — в маленькой комнатушке над вьетнамским ресторанчиком, где тот самый обжигающий воздух насквозь пропах потом и специями, в изобилии добавляемыми в котлы с супом фо дабы заглушить вкус давно протухшей говядины, воздух, сбивавший меня с толку и не дающий понять нахожусь ли в осаждённом Дьенбьенфу или всё же сумел тогда вырваться с порядком поредевшей ротой парашютистов обратно к нормальной жизни, если, конечно, можно считать нормальной жизнь мелкого сутенёра у марокканских шлюх, обслуживающих русских моряков, неожиданно жадных до экзотических ласк вопреки всем рассказам о моральном облике проклятых комми.

Хоть я и проспал строго положенные мне семь с половиной часов (намертво вбитая привычка!), но тело ломило так, словно я всю ночь разгружал вагоны с углём, хотя чего уж там, действительно разгружал, только не вагоны, а грузовики, и не с углём, а с контрабандными турецкими фруктами, внутри которых явно прятались пакетики с гашишем, иначе к чему нанимать для разгрузки таких людей как я — крепких, молчаливых и всем знакомых на районе — если не для настолько мутного дела, ведь и в самом-то деле, апельсины можно разгрузить и посреди белого дня, просто дав на лапу инспектору небольшую взятку, да больше даже подачку, чем взятку, ибо все знают, что марсельским портом заправляет не полиция, а совсем даже другие люди, типа тех кто и нанимали меня на эту подработку, предлагая дельца покрупнее, словно я похож на ничего не понимающего дурака.

Штаны, до сих пор грязные и липкие от апельсинового сока, с трудом налезли на ноги, но какого-то чувства брезгливости я не испытывал, хотя стоило бы, о чём мне не раз говорила Изабель — двенадцатилетняя дочка одной из моих «подопечных», до сих не пошедшая по стопам своей матери и её многочисленных товарок лишь потому, что в свои двенадцать напоминала худобой и нестройностью восьмилетку, и потому зарабатывавшая шитьём и стиркой белья, как будто на дворе не двадцатый век, век японской электроники и немецкой техники, а самое что ни на есть средневековье с графами, герцогами, дворецкими и прачками; та самая Изабель, постоянно распекавшая меня за неопрятность и забесплатно стирающая мои вещи.

Выходить из конуры, что по недоразумению звалась «домом»,, совершенно не хотелось, но был у меня какой-то выбор, кроме разве что взять верный револьвер и пустить в лоб пулю, распугав клиентов у месье Нгуена — так звали посетители моего квартиродателя, хозяина той самой вьетнамской забегаловки, где я в любой момент мог получить бесплатную тарелку ароматного супа лишь за то, что однажды защитил его дрянную харчевальню от праведного гнева клиента, три дня сравшегося с несвежих продуктов, словно мне тогда было дело до клиента, Нгуена, чёртова супа фо и вообще всего, кроме крепкого сна, прерванного мерзкими воплями бельгийца (а на самом деле — вполне себе конголезца) Лео, за что Лео лишился парочки зубов, а я получил от Нгуена предложение работать в его забегаловке и жить над нею же — предложение столь глупое и смешное, что поначалу было принято мною за анекдот, хотя от жилья я и не отказался.

Улицы Марселя встретили меня удушающей жарой, давящим бурдоном автомобильной трассы и мерзкими воплями чаек, от которых не было спасения нигде и никогда, словно Господь Бог проклял нас этими звуками за наши грехи, в изобилии царившие вокруг с размахом библейских Содома и Гоморры, если, конечно, верить во всю эту религиозную чепуху, рассказываемую седыми старцами молодым идиотам, чтобы заставить этих самых идиотов совершить настоящую глупость вроде посещения церкви, уплаты налогов или ведения добропорядочного образа жизни, такого скучного, такого примитивного, такого... пустого.

Из тесного переулка я выскользнул на широкий проспект, настолько заставленный всякой дрянью типа брошенных автомобилей, гор мусора и тележек разносчиков пищи, что через них приходилось буквально проталкиваться, ругаясь, пинаясь, а иногда и вежливо здороваясь, если очередная недовольная рожа оказывалась старым знакомым, тотчас предлагавшим закурить и вляпаться в какую-нибудь авантюру, вроде той с ангольскими алмазами, тайком ввезёнными в нашу страну очередными африканскими инсургентами с целью выменять их на деньги или хотя бы на оружие для их очередной бессмысленной революции, закончившейся ровно в тот момент, когда мы с Жан-Жаком и его подружкой Амели и грабанули этих самых борцов за великое и светлое будущее их родного куска саванны, после чего полгода жили как самые настоящие короли, колеся по треугольнику Канны-Ницца-Монако и кидаясь деньгами налево и направо до тех пор, пока Амели не уехала с каким-то шейхом за море, а Жан-Жак не довёл себя с горя до состояния овоща наркотиками и абсентом.

Как бы то ни было, я убеждаю себя, что это была другая жизнь, происходившая в другом месте с другим человеком, каким-нибудь Шарлем или Эркюлем, сумевшим по итогу выиграть в Монте-Карло солидный куш, прикупить виллу на берегу моря и войти в свет очередным богатым парвеню, коего все презирают, но никто не хочет игнорировать, ибо его состояние настолько велико, что затмевает любые пятна на биографии... да, это была бы по-настоящему прекрасная жизнь для Шарля или Эркюля, но не меня — простого марсельского пса, уныло бредущего сквозь полуденную жару через душное марево трущоб к порту в надежде на то, что один из кораблей унесёт его в прекрасную страну, где человек, умеющий так много не будет таким ничтожным.

«Так много», говорю я случайно вслух и прохожие оглядываются на сумасшедшего, разговаривающего сам с собой, и я добавляю криком: «ТАК МНОГО!», словно действительно заслуживаю достойной жизни и все мои навыки состоят не в том, чтобы убивать людей днём и ночью, ножом, кастетом, пистолетом и голыми руками, не в том, чтобы растворяться в джунглях месяцами, питаясь личинками жуков, и не в в том, что пытать людей до тех пор, пока они не расскажут где же их чёртовы укрытия и кто их связной в городе; в общем, все те прекрасные навыки, с которыми устроиться в жизни можно... если ты хочешь закончить эту самую жизнь где-нибудь в подвалах Сюрте, и как только эти ублюдки не чесанули меня за ангольские брюлики, ведь мы же тогда отработали так грязно и наследили так сильно... но было — и прошло, что уж сейчас париться.

После очередного поворота порт раскрывается передо мной уродливой железной черепахой доков, складов, кранов и административных строений, щедро наполненных копошащимися людьми, снующими автомобилями и натужно гудящими кораблями от белоснежный лайнеров, лениво катающих туристов от курорта к курорту, до огромных танкеров, питающих чёрной кровью железное сердце нашей страны, сердце, перемалывающее своими челюстями простых французов, решивших словно честный труд способен дать им свободу, на поверку оборачивающуюся свободой лежать в гробу в возрасте пятидесяти лет.

Я гляжу на всё это великолепие, повиснув на заборе обеими руками до тех пор, пока ко мне не подходят два болвана в коричневой униформе охраны порта, презрительно сплёвывающие на асфальт и явно недовольные тем, что какой-то червь мешает им играть в карты во время смены — в самом-то деле, прекрасная работка для не обременённого интеллектом человека, которую я вполне мог бы потянуть, если бы не врождённая непоседливость, из-за которой я сбежал из детского приюта на улице Ришельё, а потом шлялся по всему Парижу, перебиваясь случайными заработками и мелкими кражами, типа той, которая и произошла сейчас — поэтому два идиота решили вытолкать меня с охраняемой территории и даже преуспели в этом занятии, попутно лишившись своих кошельков и часов, которые и оплатят мой сегодняшний ужин, а возможно и завтрашний обед, если, конечно, я не завалюсь к какой-нибудь сенегалке в обнимку с бутылкой дешевого шампанского и не проснусь утром в канаве на сен Рю.

Через полчаса я буду идти по улице, насвистывая весёлую песенку и считая себя самым счастливым человеком во всём мире, будучи твёрдо убеждён — если я когда-либо получу работу, которая будет доставлять мне удовольствие, я могу быть уверен, что это будет нечто большее, чем просто работа.