Постремус

Постремус

Постремус

Глава 1

Вечер пятницы

Трамвай дёрнулся и остановился. Свет внутри мигнул. Кого-то толкнуло. Кто-то что-то выронил. А кто-то выругался вполголоса. Тем временем Иван сидел непреклонно у окна, прижавшись плечом к холодному стеклу. В этой давке не то, чтобы ему повезло сесть на сидение. Как никак он вошел на первой остановке. Ему точно не повезло с погодой. Апрель. Грязный, мокрый, никакой. Уже не зима, но ещё и не весна толком. Так, переходный период, когда снег превращается в серую кашу, а деревья стоят голые, как провода. Лужи на асфальте отражали свет фар и фонарей - лишь жёлтые разводы, дрожащие от ветра. Иван смотрел на все это через холодное окно и думал, как ему не заболеть в такую хмурую, противную погоду. Как никак деньги нужны, а на больничный он не умеет уходит - просто не знает как.

Его кто-то прижал его к плечу. Час пик, пятница, все едут домой. А давление со стороны не прекращалось. Из-за этого каждый толчок трамвая отдавался болью.

Иван особо не принюхивался, но явно чувствовал сырость. Приятных запахов не было. Кто-то курил на остановке и занёс запах табака с собой - такой дешёвый, едкий, прилипчивый.

— ...а он мне говорит: «Ты отчёт не сдала». А я ему: «Я сдала, у меня письмо есть». А он... — Где-то рядом говорила женщина по телефону, и её голос пробивался даже сквозь гул колёс.

Иван не вслушивался. Голос сам поселился в его разуме.

Окно запотело. Иван протёр ладонью запотевшее стекло. Круг получился неровный, как иллюминатор. В этом круге было видно мокрую улицу, серые многоэтажки и редких прохожих, спешащих домой.

Ему хотелось тишины. Не такой неловкой и временной, какая бывает между разговорами, а настоящей. Чтобы ни голосов, ни звонков, ни музыки, ни этого бесконечного, изматывающего шума, который преследовал его с утра до ночи.

Трамвай качнуло на рельсах. Иван прижался лбом к стеклу.

За окном медленно вырастал стадион. Новая бетонная громада, подсвеченная прожекторами. А на его месте раньше был лес. Потом бесконечная стройка и сейчас вот он стоит в ожидании важных матчей чемпионата мира по футболу. Иван видел его каждый день по пути на работу и обратно. Стадион не вызывал у него ничего. Когда-то, в детстве, он, может, и болел за местную команду, но сейчас это уже не важно.

Он перевёл взгляд на парковку перед стадионом. Там стоят несколько машин. Наверное сейчас проходит матч открытия арены. Там должно быть шумно. Тихо там лишь ночью. Просто представить: ты сидишь на одной из открытых трибун на верхнем ярусе и смотришь на город, который гудит внизу, но тебя не достаёт.

— ...передайте за проезд! — голос кондуктора вырвал его из мыслей.

Иван полез в карман за кошельком. Протянул карточку. Кондукторша - пожилая женщина с уставшим лицом - провела терминалом, вернула, даже не взглянув на него. Она видела сотни таких лиц за день. Иван был лишь следующим.

А долгая поездка продолжалась. Люди рядом с ним поменялись. Кто-то наступил ему на ногу, извинился, не глядя. Кто-то слушал музыку в наушниках так громко, что басы пробивались наружу. Тук-тук-тук, как сердцебиение чужого человека.

Иван закрыл глаза.

Он думал о доме. Не о том доме, куда возвращался сейчас, а о другом доме. Которого у него никогда не было. Маленький, у леса, с печкой, с тишиной за окном. Без телефона, без телевизора, без людей. Только он и огонь. Он часто думал об этом.

— Следующая остановка - Металлургов. — объявил голос.

Иван открыл глаза, поднялся, протиснулся к выходу, стараясь никого не задеть. Двери открылись с шипением. В лицо ударил холодный,сырой воздух, пахнущий бензином и тающим снегом.

Иван спрыгнул на асфальт. Двери за спиной закрылись, и трамвай уехал, увозя в своём жёлтом брюхе всех этих людей, которых он никогда не запомнит, но которые надоели ему за эти жалкие несколько минут.

Вокруг было тихо. Так тихо, что он на секунду замер. Только капли с козырька кап, кап, кап. И ветер, шелестящий прошлогодним мусором.

Он постоял так несколько секунд. Потом поправил воротник и пошёл к дому.

Перепрыгивая через лужи, он встречается со своим двором, который встретил его привычной картиной: стройплощадка, затянутая сеткой, грязь под ногами, пара припаркованных машин, лужа размером с озеро прямо перед подъездом. Иван обошёл её по краю, ступая по битому кирпичу, и вошёл в подъезд.

Внутри было темно. Лампочка над дверью опять перегорела. Иван достал телефон, включил фонарик и тут же пришло уведомление о низком заряде батареи. Телефон выхватил облупившуюся краску на стенах, почтовые ящики с торчащими квитанциями и дверь лифта.

Кнопка вызова не горела. Лифт не работал. Значит сломался, а не застрял. Иван вздохнул и подошёл к лестнице. В это старой многоэтажки подниматься вверх по лестнице опаснее, чем на лифте. Да и путь не быстрый - восьмой этаж. Занятие спортом, которое лишь повредит, подумал Иван.

Он шел медленно и в этом было что-то почти медитативное. Ступенька за ступенькой. Шаг за шагом. Вот бы за это платили деньги, а не за то, чтобы разговаривать и терпеть людей.

На третьем этаже он услышал музыку - глухие басы, доносящиеся из-за одной из дверей. Кажется, кто-то начинал выходные пораньше. На пятом - запах жареной рыбы, густой и устойчивый. На седьмом - плач ребёнка, приглушённый стенами.

Обычный вечер. Обычный дом. Обычные люди.

Иван пришел к своей двери. Наверное идия с тем, чтобы мечтать о деньгах, поднимаясь по лестнице, не была такой уж и хорошей. Всего пару минут, а ноги подкашиваются. Полный рабочий день ведь длиться восемь часов. Хотя можно 2/2, но двенадцать часов в день - это усилие для спортсмена.

Квартира с номером 47 и глазком, внутри которого горел свет. В кармане пиликнул телефон, но он не достал его. Руками он ищет ключи. Всегда, в нужный момент, их сложно найти. Но всегда находятся. Иван вставляет ключ в замок и проворачивает его. Дверь открылась бесшумно. Из квартиры пахнуло теплом и чем-то домашним.

Он перешагнул порог и закрыл за собой дверь. В прихожей было тихо.

Иван на секунду замер, прислушиваясь. Не гудел холодильник, не бубнил телевизор, не доносились голоса из комнат. Разве может быть так спокойно в полноценной семье с двумя детьми?

Иван повесил куртку на крючок. Поставил ботинки на полку и прошёл в коридор.

Тишина была успокаивающая, как вода, в которую погружаешься после долгого шумного дня. Она никак не давила. Иван поймал себя на том, что идёт медленнее, чем обычно, стараясь не нарушить эту тишину скрипом половиц.

На кухне горел свет. На плите стояла еще теплая кастрюля. Из-под крышки поднимался пар. Значит все дома. Надя, жена, сейчас не на улице с детьми.

Иван лишь налил воды в чайник, поставил на плиту и сел за стол, глядя в одну точку. А точнее на трещину в кафельной плитке над раковиной, которую собирался заделать уже полгода.

— Привет.

Иван вздрогнул. Надя стояла в дверях кухни. Муж даже не услышал, как она подошла.

— Ты чего такой? — спросила она. — Я тебя звала, ты не отвечаешь.

— Не слышал, — сказал Иван.

— Понятно. — Надя подошла к плите, заглянула в кастрюлю. — Я котлеты сделала. Будешь?

— Попозже.

Надя кивнула и села напротив, смотря прямо на него. Иван чувствовал этот взгляд, хоть и не поднимал головы. Она хотела поговорить. Ей нужно было поговорить. Весь день она провела с детьми, весь день варила, убирала, проверяла уроки, и теперь ей нужен был тот, кто выслушает ее. Но не его.

— Я сегодня с младшим в поликлинику ездила, — начала она. — Два часа в очереди. Представляешь? Два часа. У него опять этот кашель, который не проходит. Врач сказала, что, возможно, аллергия. Надо анализы сдавать. Я записала на вторник, но тебе придётся с ним ехать, потому что у меня с утра маникюр... Ты меня слышишь?

— Ага, — продолжает смотреть Иван на кафель.

— И ещё. Ты обещал к маме съездить. У неё шкаф развалился. Она мне три раза звонила. Я понимаю, что ты устал, но ей же нужна помощь. И картошку не забудь отвезти.

Чайник закипел. Иван встал, снял его с плиты, потянулся за кружкой. А Надя продолжала, хоть и ушла с кухни. Сначала с коридора, потом из ванны. Её голос доносился отовсюду, и Иван не мог от него спрятаться.

— ...и ещё родительское собрание в среду. Я не успеваю, может, ты сходишь? У Веры опять проблемы с математикой, учительница просила подойти отдельно...

Сколько хлопот. Иван насыпал кофе в турку. Залил кипятком. Размешал. Каждое движение медленное, обстоятельное, как будто от точности этих действий что-то зависело.

В коридоре затопали ноги. Младший, Лёня, ворвался на кухню, держа в руках пластиковую машинку. Он был в пижамных штанах и футболке с динозавром. И на этой футболке пятна от сока на груди, один рукав закатан выше локтя.

— Пап! — Он дёрнул отца за штанину. — Поиграешь со мной? У меня тут гонка. Смотри, это красная, она самая быстрая. А это синяя. Она тоже быстрая, но у неё колесо отваливается.

Иван просто молчит и мешает кружку.

— Пап, ну пап!

Иван посмотрел на сына. Пять лет ему. А что было пять лет назад, кроме его рождения? Вспомнить невозможно.

— Попозже, — сказал он. — Папа устал. Давай чуть-чуть попозже.

Лёня постоял ещё секунду, глядя на отца снизу вверх. Ждал, что тот передумает. Потом развернулся и ушёл в комнату, волоча машинку за собой по полу. Пластик скрёб по линолеуму.

Через минуту из комнаты раздался крик. Дочь, что заканчивает четвертый класс, что-то не поделила с братом.

— Папа! Он опять мой планшет взял! Я уроки делаю, а он!..

— Я не брал!

— Брал!

— Не брал!

Иван взял кружку с кофе и пошёл в зал. Ему нужно было просто сесть. Просто пять минут. Просто чтобы никто ничего не просил.

Он включил телевизор. На экране возникла юмористическая программа. Какой-то канал. Тринадцатый? Девятнадцатый? Не важно. Это одна из тех программ, что идут вечно, перетекая из года в год. Ведущий в блестящем пиджаке что-то рассказывал, размахивая руками. Зал смеялся.

Иван сделал громче. Смех заполнил комнату: громкий, механический, закадровый. Он прибавил ещё. Ему нужно было, чтобы этот шум перекрыл всё остальное: голос Нади из ванной, крики детей из детской, мысли в собственной голове.

Телевизор хохотал. Иван смотрел в экран, но не всматривался. Просто слушал шум, как слушают дождь.

— Иван! — Рассержананя Надя стоит в дверях. В руке у неё был пульт, который она забрала его со стола и телевизор стал тише. — Зачем так громко прибавлять? У детей уши закладывает. Я тебя зову, ты не отвечаешь. Ты вообще меня слышишь?

— Ага.

— Что ты агакаешь? Ты как будто не здесь.

Иван ничего не ответил. Он был здесь. Но такой ответ еще больше рассердить ее.

Надя постояла ещё немного, глядя на него, ожидая ответа, но он так и не поступил.

Телевизор на экране продолжал смеяться. Теперь почти беззвучно.

Звонок родителей. Телефон завибрировал на журнальном столике. Так коротко, требовательно. Иван скосил глаза на экран. «Мама».

Он знал, о чем будет разговор. Он знал его содержание, знал интонацию, знал паузы между фразами. Можно было не отвечать. Но тогда она перезвонит. И ещё раз. И ещё.

Иван взял трубку.

— Да, мам.

— Ваня, ты уже дома? Я тебя не отвлекаю?

— Отвлекаешь. — подумал он.

— Нет. Говори.

— Сынок, отец собрался чинить шкаф. Ты же знаешь, ему нельзя ничего поднимать. Приедь завтра, пожалуйста.

Иван закрыл глаза.

— Хорошо мам. Постараюсь.

— Ты в прошлый раз тоже говорил «постараюсь». А уже неделя прошла.

— Знаю. Я приеду. Правда.

— Ну смотри. А то мы уже старые, помощи ждать не от кого...

Она говорила ещё что-то - про погоду, про соседей, про то, что картошка в погребе промёрзла. Иван слушал краем уха, вставляя «да» и «конечно» в нужных местах.

Когда он повесил трубку, в груди остался знакомый осадок - смесь вины и раздражения.

Из детской донёсся пронзительный крик.

— Папа-а-а! — кричит Лёня.

Следом грохот. Что-то упало.

Иван поднялся с дивана и пошёл в детскую. У двери столкнулся с Верой которая вылетела в коридор с криком

— Он опять мой планшет взял! Я ему не давала! Он его сбросил с кровати, а теперь орёт, что это я!

— Я не брал! — донеслось из комнаты сквозь плач. — Она сама дала! А теперь отбирает!

Из ванной выглянула Надя. В одной руке у неё было полотенце, в другой щётка для волос.

— Иван, разберись с ними! Я целый день с ними одна! Я больше не могу!

Иван стоял в коридоре, и его тянули во все стороны одновременно. Он ничего не сказал. Просто зашёл в детскую, поднял планшет с пола, положил на стол.

— Всё. Спать. Оба.

— Но я ещё не доиграла! — возмутилась Вера.

— Спать.

Он вышел и закрыл дверь. За спиной тут же возобновилась перепалка. Тише, но всё равно перепалка. И так всегда с детьми.

Телефон завибрировал снова. На этот раз сообщение. Иван взглянул на экран. Костя, коллега из отдела. Тот самый Костя, который вечно всё сдаёт в последний момент, а потом просит помочь.

«Иван, привет. Отчёт реально горит. Шеф завтра будет смотреть, а у меня ещё половина не готова. Ты же вчера свой закончил? Скинь хоть набросок, я подгоню под свои цифры. Выручай».

Он набрал ответ:

«Скину завтра утром».

Подумал. Стёр. Набрал заново:

«Ок».

Телефон пиликнул — Костя прислал смайлик. Поднятый палец вверх.

Иван бросил телефон на диван. Работа должна быть в рабочее время. Но отдыха никакого.

С экрана ударил хохот. Закадровый смех. Такой громкий, лающий, какой-то даже агрессивный. Комик на сцене развёл руками, и зал взорвался аплодисментами. Иван лег на диван и в его голове лишь этот смех с экрана. Он перебивал все: голос Нади, помощь родителямролителям, просьба коллеги и

Смех бил по ушам.

Пора спать.

Он нашёл пульт и выключил телевизор.

Смех пропал. Лишь из-за стены приглушённые голоса детей. Из ванной шум воды. А сверху шаги соседей.

Тишина не наступила. Тишины не было.

Прошло время. Ночь. Надя уснула, отвернувшись к стене. Дети перестали перешёптываться в своей комнате. Иван лежал в темноте на спине и смотрел в потолок. Глаза уже привыкли к темноте, и он различал трещину в штукатурке, которая шла от люстры к углу. Он смотрел на неё каждый вечер. Каждый вечер она становилась чуть длиннее.

За стеной, у соседей сверху, что-то загудело. Сначала глухо, потом громче. Музыка. Блатная, с гитарой, с хриплым голосом, который выводил что-то про волю и про любовь. Шаги стучали тяжёлые, неровные. Кто-то уронил что-то, потом грохот, звон. Женский голос что-то крикнул. Мужской ответил. Музыка продолжалась.

Иван закрыл глаза. Заткнул уши подушкой. В висках стучало. Усталость была не физическая. Как никак он не мешки таскал. Это была другая усталость. От голосов. От лиц. От ожиданий. От того, что он всем должен - жене, детям, родителям, начальнику, Кости из отдела, соседям, которые сверху. Должен слушать, должен отвечать, должен помогать, должен быть. Но он не хотел быть. Он хотел исчезнуть. Или чтобы все исчезли.

— Я так устал. Вот бы мне остаться одному. — прошептал он губами.

Соседская музыка наконец стихла. В наступившей тишине стало слышно, как где-то далеко, за окном, лает собака. Одиноко, протяжно.

Сон наконец-то одолел его.

Солнце. Бьет. В глаза.

Иван открыл глаза и зажмурился. Свет был яркий, непривычный, совсем не апрельский. Он лежал на спине, в той же позе, в какой заснул, и несколько секунд просто смотрел в потолок, ожидая, когда мозг включится.

Трещина на потолке. Всё та же. От люстры до угла.

Иван протянул руку к телефону, но тот разряжен. Забыл поставить на зарядку. Он повернул голову. Одеяло откинуто, подушка смята. Надя встала, видимо, уже давно.

Из коридора не доносилось ни звука. Из детской тоже.

— Проспал, — пробормотал он и потянулся к телефону. Экран не включался. Заряд сел.

Он встал, натянул домашние штаны, прошёл в коридор. Дверь в детскую была приоткрыта. Иван заглянул внутрь. Кровати заправлены. Или, может, не разбирались с вечера. На полу разбросанные игрушки. Планшет Веры лежал на столе, экраном вниз.

— Надя?

Ответа не было.

Он прошёл на кухню, а на столе вчерашняя кружка, которую он так и не убрал. В раковине пара тарелок. На плите та же кастрюля, что и вчера. Еда в нем прокисла.

Иван пожал плечами и подумал: Надя обиделась, собрала детей и уехала к матери. Такое бывало.

Он включил чайник. Достал турку, насыпал кофе. Засыпал мимо, просыпал на столешницу чёрные крупинки на белом пластике и не стал убирать. Нужно торопиться и идти на работу. А потом вспомнил: сегодня выходной.

Чайник закипел. Иван залил кофе, размешал, взял кружку и прошёл в зал. Включил телевизор и услышал этот противный писк. Вместо передачи там было изображение с разными цветами.

Иван переключил канал. Ещё один. Ещё. Писк. Писк. Писк. Нет изображения.

Он выключил телевизор.

— Профилактика. — сказал он вслух. — Как не вовремя.

Голос прозвучал громче, чем он ожидал, и он осёкся. Звук собственного голоса в пустой квартире показался чужим, как будто кто-то другой произнёс это слово за него.

Он отхлебнул горячий кофе и обжёг язык.

А после услышал странный звук. Сначала он был далёкий, приглушённый стенами. Потом он понял. Где-то лает собака. В доме. Этажом выше. Или ниже.

Лай был необычный. Не такой, как когда собака просится гулять или лает на прохожих. Этот лай был отчаянный, непрекращающийся, взахлёб, с подвыванием. Иван слышал, как собака мечется: когти стучали по полу, потом звук удалялся, потом возвращался. Лай прерывался только затем, чтобы набрать воздуха, и начинался снова. Его голова прояснялась из сна. Это лает не одна собака. Их множество. И не только собаки. Кошки так же выли.

Животные выли все разом - в унисон, вразнобой, перебивая друг друга, затихая на секунду и начиная снова.

Иван поставил кружку кофе возле дивана и вышел на балкон. Холодный воздух ударил его. Сверепые, воющие голоса собак стали громче. И их голоса разносятся по всему городу.

Иван осматривает двор, улицы. И никого не видит. Окна соседних домов не горят светом. Хотя бы одна квартира, куда света не попадает много. Но нет. Свет в окнах не горит.

— Что все это значит?

Глава 2

Желание

Дверь подъезда захлопнулась за спиной с глухим стуком. На улице было серо. Апрельское небо висело низко, затянутое кучей облаков, которые быстро плыли по небо. Ветер гнал и гнал их куда-то. Мокрый асфальт блестел после ночного дождя, а может, просто таял оставшийся снег. Большие лужи в которых ничего не отражалось из-за ветра все также лежат, как преграда.

Иван сунул руки в карманы куртки и пошёл через двор. Ключи звякнули в кармане. Телефон с ним. Даже если он сел - без него никуда. Особенно когда на улице хор собак и кошек.

Собаки лаяли со всех сторон. Из окон, из домов, с верхних этажей, с нижних. Низкий, утробный лай крупного пса доносился откуда-то справа, из подъезда соседней хрущевки. Слева визгливое тявканье, с балкона на пятом этаже. Протяжный вой из дома сзади, из которого он только что вышел. Собаки заливались в разных тональностях, перебивая друг друга, затихая на секунду и начиная снова.

К ним примешивалось кошачье мяуканье. Не тихое, не ласковое, а требовательное, испуганное, пронзительное. Где-то кошка орала не переставая. Её голос срывался на хрип, но она продолжала. Другая мяукала из подвального окошка. Третья сидела на открытом балконе второго этажа и смотрела вниз, на Ивана.

Тот остановился.

Шум был непрерывный. Он наслаивался сам на себя. Лай на лай, вой на вой, мяуканье на мяуканье. И все это превращалось в какую-то дикую пьесу. Такого Иван никогда не слышал. Такого не бывает. Даже весной, даже в брачный сезон, даже когда все собачники района выходят гулять одновременно. Такого не бывает.

— Да что за день такой. — сказал Иван вслух. Голос прозвучал тихо, почти жалобно, и тут же утонул в собачьем хоре. Он потёр виски. В голове шумело так, что нельзя было сконцентрироваться просто на том, чтобы дойти до продуктового.

Тишина не может наступить для Ивана никогда. Это его проклятие. Как он сам считает.

Как бы то не было, нужно идти дальше и перешагивать, перепрыгивать через лужи. Вдруг Иван заметил машину на парковке. Дверь в нее была открыта. Старая «Лада», приткнутая у бордюра. А рядом никого. Внутри тоже. Иван бросил взгляд в салон, проходя мимо. Ключи торчали в замке зажигания.

— Забыл закрыть. — пробормотал он себе под нос и пошёл дальше.

На детской площадке никого. Хотя на коробке уже растаял снег. В свой выходной детишки должны пинать мяч. А качели скрипели на ветру. Одна с облезшим сиденьем, другая перекрученная цепями. Скрип был мерный, тоскливый: вперёд-назад, вперёд-назад.

Иван идет дальше по знакомому пути.

У соседнего подъезда стояла сумка. Обычная хозяйственная сумка. Такая клетчатая, с ручками. Она лежала прямо на асфальте, а рядом были рассыпаны яблоки. Четыре или пять штук. Они раскатились в разные стороны, как бильярдные шары после удара. Иван посмотрел на сумку. Посмотрел на яблоки. Грязные. Не съеденные. Не тронутые.

Все это не его дело. Не закрытая машина, пустая площадка, раскиданные яблоки. Ивану нужно за продуктами и отдыхать от роботы.

Продуктовый находился в паре метров. В обычной хрущевке. На цокольном этаже, под вывеской, которая мигала по вечерам, а днём просто висела серым пластиком. Он ходил туда каждый день: за хлебом, за молоком, за вкусняшками. Обычный субботний утренний маршрут. Но необычный день.

Пару ступенек вниз, железная дверь с облупившейся краской, вывеска с надписью «Продукты 9-9». Иван спустился и увидел, как эта железная дверь закрыта. Иван взялся за ручку, потянул. Заперто.

Он дёрнул ещё раз. Ручка не поддавалась. Но на часах был уже десятый час. Магазин работает с девяти. Каждый день. Так написано на табличке около ступенек.

— Опять Катюха опаздывает? — сказал он вслух. — Вот блин.

Иван поднялся и оглядел двор. Пусто. Ни души. Только всё тот же лай, всё то же мяуканье.

Он вспомнил про хлебный ларёк на углу двора. Маленький, с зеленой крышей, где продавали свежие батоны и пирожки. Может, там открыто.

Нет.

Ставни опущены, на двери висит замок.

Рядом аптека. Тоже закрыто. Иван подошел и дёрнул ручку. Бесполезно. Салон связи через дорогу так же закрыт. Но там внутри горит свет. Единственный. Он осветляет собой новый телефон «Гелакси S9». Остальные модели стояли на своих местах, но кто бы их продавал не был на своем месте.

Он отвернулся и задумался. Что-то было не так. А вот что конкретно - понять сложно. Может, просто его двор сегодня такой тихий? Может, он просто зря переживает?

Иван пошёл к арке между домами, чтобы выйти на большую улицу. Собаки и коты не успокаивались.

Он прошёл вперед. Улица встретила его похожей картиной. Иван остановился у края тротуара и медленно повернул голову влево, потом вправо. Ни души. Это могло быть не удивительно увидеть в выходной день для небольшого городка, но не для миллионика.

Две полосы, тротуар, остановка. Обычная районная дорога, которая вела к центру. Обычно здесь шумели маршрутки, грохотал трамвай, сигналили машины. Сейчас совсем по другому.

Трамвай стоит на путях, а двери в нем открыты. Как будто водитель только что высадил пассажиров. Но ни его, ни пассажиров нет. Ряды сидений, поручни, реклама какого-то йогурта над окнами. Ни одного человека.

На проезжей части замерли машины. Несколько легковушек, микроавтобус, старая «Газель». Они стояли не на парковке, а прямо посреди дороги, как будто замерли на ходу. Одна машина вообще врезалась в фонарный столб. Но не сильно, просто въехала на малой скорости, смяв бампер. Дверцы некоторых машин были открыты. Кто-то пытался выйти? Куда? Зачем?

Иван идет неспешна и осматривается вокруг.

Есть вещи, разбросанные на тротуаре. Сигареты, пиво, семечки. Их место в мусорном баке. Но нет. Они лежат на земле в таком положении, как будто их и не бросали, как мусор. Пиво не допито, семечки не съедены.

Иван подходит к остановке, как в него врезается собака. Он оглядывается на нее, она оглядывается на него и бежит дальше, как будто что-то рыская, в поисках.

На остановке он заметил очки для зрения. Они лежал там, как будто потерянные. Он взял их и надел. Осмотрелся еще раз вокруг, но картина не изменилась. Ему все это не мерещиться. Пришлось лишь снять очки, которые давят на зрение. Все же у Ивана хорошее зрение.

Он шёл дальше. На углу заметил кофейню. Ту самую, где иногда покупал кофе по утрам, когда в морозе ждал свой трамвай. Дверь туда была приоткрыта, и он заглянул внутрь. Пусто. Ни души.

— Сегодня без капучинно. — сказал Иван и закрыл дверь.

В ушах стоял непрерывный гул. Он смотрел на пустую улицу и чувствовал холод внутри. Не от погоды. А от пустоты города, в котором жизнь не должна замирать. Ни на секунду.

Что-то случилось. Что-то необъяснимое.

Иван свернул на проспект и замер.

Упавший пассажирский самолет маячит на горизонте. Он был огромный. Самолет регионального направления лежит в дребезгах по среди девятиэтажек и хрущевок. На этом фоне он казался чудовищно, невозможным большим. Его разорвало на две части. Передняя лежала на дороге, смяв асфальт и разбросав обломки на десятки метров вокруг. Задняя задралась вверх, открыв рваный срез металла, проводов, изоляции. Крыло зацепило крышу пятиэтажки и часть дома был снесёна. Некоторые балконы висел на арматуре. Просвечивались квартиры чужих людей. И все это кошмарное действие горел.

Горело топливо, двигатели. Огонь был оранжевый, яркий. Чёрный дым поднимался над перекрёстком: густой, маслянистый, тягучий. Он уходил в серое небо и там же растворялся.

Иван стоял и смотрел. Его ноги как будто приросли к асфальту. Руки повисли вдоль тела. Он стоял и смотрел, и мир вокруг него сузился до одной единственной картинки, которую мозг отказывался принимать. Ни сирен, ни криков, ни пожарных. Только треск пламени вдалеке. Только собачий лай вокруг. Только он и упавший самолет вдалеке.

— Упал самолет, а я даже не услышал этого? — говорит вслух Иван, с дрожью в голосе. — Не проснулся от взрыва ночью? Быть не может...

А потом пришёл страх. Он ударил сразу, как током. Откуда-то изнутри, из-под рёбер, поднялась волна ледяного, животного ужаса и захлестнула с головой. Сердце рванулось и забилось где-то в горле. Дыхание перехватило. Тело вспотело.

Он испугался и убежал. Куда его глаза глядят. Куда страх гнал его. Бежал, не разбирая дороги. Ноги сами несли его по дороге, по лужам, по грязи. Прочь.

Город летел мимо него. Такой смазанный, дёрганый, размытый.

Светофоры на перекрёстке работали по своему таймеру, но никто не остановится. Никто не поедет. Иван пробегает на красный, даже не взглянув по сторонам. Какая разница, если машин нет.

Детская коляска стояла на тротуаре. Одна, без движения. Иван споткнулся взглядом об эту коляску и чуть не упал. Что-то внутри сжалось. Он побежал дальше.

И ветер гнал его подальше от самолета, как будто помогая ему, как будто приняло его за облако, которое нужно гнать.

Иван не знал, сколько бежал. Минуту? Пять? Десять? Точно долго. Адреналин зашкаливал в нем. Время потеряло смысл. Остался только стук сердца в ушах, только хриплое дыхание, только мелькание серых домов и пустых окон.

От бессилия он упал на каком-то перекрёстке. Чужом. Незнакомом. Здесь он, кажется, никогда не был, хотя жил в этом районе всю жизнь. И перестал бежать. Он сел на холодный асфальт, где ездят автомобили и посмотрел на небо. Сердце колотилось так, что казалось выпрыгнет. Пот заливал глаза. Он дышал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Постепенно сердце замедлилось. Дыхание выровнялось. Неконтролируемый страх начал отступать. Не исчез. Он дал место другим мыслям. Иван вытер пот со лба, и рука его дрожала. Он посмотрел на нее, потом перевел взгляд на ботинки. Грязные. Мокрые. Один шнурок развязался и волочился на воздухе.

Иван начал думать. Контролировать свой страх, тревогу.

— Людей нет. Ни одного. — начинает он рассуждать. — Я вышел из дома пару минут назад, и за это время не встретил ни души. Двор был пуст. Улица была пуста. Магазины были закрыты не потому что сегодня выходной, а потому, что их некому открыть. Пустой трамвай. Разбитые машины. Одинокая коляска и никакого плача ребенка. Лишь вой сотен собак... И упавший самолет.

Иван сидел и смотрел на свои ладони. А на них линия жизни, линия судьбы. Он никогда в это не верил. Как рука может предсказать будущее? А как просьба в некуда, настоящее желание может сбыться?

— И всё-таки я остался один.

Никто не ответил. Никто не возразил. И это успокоило его. Ведь на работе, на любые его замечание, недочеты, его отчитывали. В семье никто не прислушивался к его мнению. Все всегда было так, как захочет Надя. И родители не ставили Ивана за родного сына. Скорее так - игрушка. Радует - хорошо. Бесит - можно и ударить. У него даже не было выбора куда идти по профессии. Мать с отцом все решили за него. Как и с женой. И на старости лет они решили, что Иван им обязан до могилы всем. Деньгами, трудом, помощью по дому.

Он никогда не жил своей жизнью. И после этого осознания к нему пришло спокойствие. Все люди, что бесили его - исчезли. Никто не позвонит. Никто не попросит. Никто не будет говорить с ним, когда он не хочет говорить. Никто не будет требовать, ждать, обижаться. Ни жены. Ни детей. Ни родителей. Ни коллег. Ни соседей.

Никого.

Иван вдохнул. Медленно, полной грудью. И выдохнул.

Он поднялся с мокрого асфальта, отряхнул штаны и пошел медленно, тихо обратно. Через те же улицы, мимо тех же брошенных машин, тех же пустых окон. Но теперь он видел всё иначе. Как будто пелена спала с глаз. Как будто он проснулся второй раз за это утро. Теперь по-настоящему.

Птицы пели. Среди постоянного лая и воя он услышал их. Впервые за взрослую жизнь. Синица, воробей, сорока. Всех их он различал, потому с детства прислушивался к ним. Иван остановился у дерева и посмотрел на него. Там высоко на ветке сидел жаворонок и смотрел вдаль. Птица допела, встряхнула крыльями и улетела. Иван проводил его взглядом и пошёл дальше.

Ветер стих. Лужи на асфальте отражали небо, которое началось проясняться. Иван смотрел на них и видел перевернутый мир. Тот, в котором он сейчас? Или тот, в котором он был?

Воздух был другим. Таким свежим, чистым. Без примеси выхлопных газов, без смока от заводов, без дыма печек из деревянных домов. Он пах мокрой землёй, талым снегом и чем-то ещё. Едва уловимым, сладковатым.

И небо. Иван наконец-то смог оценить его красоту, никуда не спеша и не тревожась. Облака плыли. Они двигались быстро, торжественно, как огромные корабли в сером море. Одно облако наползло на другое, слилось с ним, изменило форму. Где-то выглядывало голубое полотно.

Иван продолжал идти мимо пустых улиц, и город казался ему не мёртвым. Нет. Он казался ему спящим. Как будто все просто ушли на минуту и скоро вернутся. Как будто сейчас откроется дверь подъезда, выйдет женщина с сумкой, пробежит ребёнок с ранцем, проедет машина. Но двери не открывались. Дети не бежали. Машины стояли. Иван шёл и чувствовал то, что никогда ранее не получалось прочувствовать. В нем поселилось умиротворение. Не счастье. Не радость. А отсутствие боли.

Ему встретилась собака. Она сидела у края тротуара, возле входа в сквер. Небольшая, дворовая, с чёрной шерстью и белым пятном на груди. Одно ухо стояло торчком, другое висело. Шерсть была мокрая, грязная. Видно, что она была дворовой собакой. Она не лаяла, не скулила, не бегала. Просто сидела и смотрела на Ивана с любопытством. Тот остановился переж ней. Собака поднялась и замахала своим хвостом. Она подбежала к единственному человеку и кружилась перед ним.

— Ты чья? — спросил Иван.

Собака, разумеется, не ответила. Она уселась у его ног, и хвост вилял туда-сюда, туда-сюда.

— Ясно. Ты никого не зовёшь. В отличии от других псов, ты никого не потеряла. Наверное, даже не понимаешь к чему они разорались.

Те собаки потеряли своих хозяев в одно мгновение, и не могли понять, куда те делись. Они выли, лаяли, скулили. Все они звали их.

Иван осознал это и устремился дальше. А собака пошла за ним.

— Почему ты за мной идёшь? — спросил Иван. — Есть хочешь?

Собака не отвечает.

— Ну ладно.

И они пошли вместе. Собака шла рядом, чуть позади, цокая когтями по асфальту. Иногда она забегала вперёд и оглядывалась назад, проверяя идёт ли Иван. Потом возвращалась. Хвост её не опускался. А лай вокруг не стихал, но теперь он звучал иначе. Как фон катастрофы для сотен домашних животных.

Иван вернулся в свой двор, к своему дому. У подъезда собака на секунду замерла. Иван открыл дверь подъезда и пошел к себе.

В подъезде было все так же темно. Иван поднялся по лестнице к лифту и заметил, как собака забежала за ним.

— Ты чего? — удивляется Иван. — Так сильно голодна? Да я бы тебе вынес поесть.

Пес напрыгнул на него и машет хвостом.

— Хорошо. Раз никто мне не скажет «нет», то можешь погостить у меня.

Лифт, конечно же, не работал. И теперь никогда не заработает. Иван пошел по лестнице вверх. Собака поднималась за ним по лестнице, деловито обнюхивая ступеньки и углы. На площадке третьего этажа она задержалась у чьей-то двери, поскулила и пошла дальше. Иван не стал её звать. Он просто шёл, держась за перила, считая этажи. Четвёртый. Пятый. Шестой. Седьмой. Восьмой.

Квартира. Пустая квартира. И другие квартиры теперь тоже пустые. Иван открыл свою, а собака метнулась первая.

В квартире казалось темнее, чем это было с утра. Кружка с кофе всё ещё стояла. Он взял ее и выпил. Холодное кофе не вкусное.

Собака этим временем ходила по квартире и обнюхивала все. Иван зашел на кухню, открыл холодильник и кинул на пол палку колбасы для собаки.

Его спокойствие, умиротворение куда-то пропало.

Он пошел в зал и включил телевизор. Из него все так же идет писк и эта картинка с разными цветами. Выключил. Включил. Но все без изменений. Иван уткнулся в черный экран и замолчал на несколько минут. Где-то на кухне собака жевала колбасу.

— Я совсем один... Даже на тв некому поставить программу. А ведь эфир идет, прерываясь лишь на профилактику... На всей Земле я остался один. Вот блин. Как жить в мире, где никого нет?

И Иван рассыпался внутри на две части. Одна радуется, что его никто не потревожит, а другая в отчаянии таком, что не ясно, как жить дальше. Жить или выживать?

Эти два течения боролись в нём, сменяя друг друга. Радость - отчаяние. Свобода - ужас. Покой - тоска. Он сидел и чувствовал, как его раскачивает из стороны в сторону, от одного берега к другому.

В таких раздумьях и закончился день. Иван не ел, не пил, не ходил в туалет. Он смирялся с новой жизнью.

Собака у дивана не тревожила его. Вместо этого она выбрала сон. Ей что-то снилось. Ее лапы дергались. Иван посмотрел на нее.

— Что мы будем делать? — спросил он шёпотом.

Собака не ответила.

За окном медленно гас дневной свет. Серое небо становилось тёмно-серым, потом чёрным. Комната погружалась в сумерки. Иван не включал свет. Просто лежал и смотрел, как тени на стенах становятся длиннее.

Ближе к ночи собачий лай за окнами начал стихать. Не полностью. Лишь где-то далеко ещё выли, ещё скулили пару собак. Но это уже не тот непрерывный, захлёбывающийся хор, что стоял с утра. Собаки устали. Охрипли. Выдохлись. Остались только самые упрямые. Их одинокие голоса в разных концах района, которые всё ещё звали тех, кто уже никогда не отзовётся.

Иван слушал этот затихающий лай и думал.

— Я получил то, о чём просил. Но оказалась все абсолютным одиночеством... Теперь мне с этим жить?

Глава 3

Пустой мир

Воскресенье следующего дня. Иван просыпается от внезапного будильника на 12 часов. Мелодия звучит из детской. Звенит планшет Веры. Он лежал на спине и смотрел в потолок. Трещина от люстры до угла никуда не делась. Как и собака рядом с ним.

Иван встал и пошел в детскую выключить будильник. Собака, что лежала с закрытыми глазами, сразу взбодрилась и пошла за Иваном вслед.

— Вера, зачем тебе будильник в выходной день? — сказал Иван и сразу опомнился. — А да. Точно. Веры же теперь нету. И Лени. И Нади...

Иван пробудился сразу. Ему не нужно было время на раскачку. Из-за этого в его ушах вновь точно слышался собачий лай вокруг.

Без душа, без кофе, Иван собрался, оделся и вышел на улицу. Ему нужен был город. Ему нужно было идти.

Открыв дверь, собака выбежала первой.

— Ты. А почему ты не гавкаешь?

Собака посмотрела на него и не ответила.

— Наверное, ты хочешь на улицу... Стоп. Я надеюсь, ты не успела насрать, нассать у меня?

Собака не ответила. Она лишь виляла хвостом.

Иван вышел во двор. Все такой же пустой, как и вчера. Машины стояли на парковке с теми же открытыми дверцами. Качели на детской площадке все так же скрипели на ветру. В лужах по прежнему отражалось серое небо. Он прошёл через арку между домами и вышел к улице, к дороге. Ветер гнал по асфальту мусор. Светофоры по прежнему работали по таймеру.

Все так же, как и вчера.

Иван обернулся, а собаки уже не было. Она покинула его. Ему оставалось лишь оглядеть пустую улицу и пойти дальше.

Серая, пустая улица уходила вперёд. Иван шёл по тротуару, засунув руки в карманы, и слушал окружение. А точнее постоянный собачий лай. Здесь, на открытом пространстве, он распадался на отдельные голоса. Где-то слева, из окна на пятом этаже, захлёбывалась лаем мелкая собака. Где-то справа, из-за угла, доносился низкий, утробный голос крупного пса. Тот не лаял, а выл, долго и тоскливо, на одной ноте. Ещё дальше ыбл целый хор, несколько собак одновременно.

Иван шёл сквозь этот вой, и ему казалось, что он идёт сквозь чужую боль. Каждая собака звала своего человека. Он хотел прислушаться к пению птиц, к ветру или насладиться небом, но этот вой был как тревогой. Он бил в уши, в голову и не давал расслабиться. Вой нагонял тревогу. Иван не хотел об этом думать, но от этого никуда не деться. Ему казалось, что этот звук уже внутри него. Такое чувство, что ему кричат болью в аду. Зовут именно его. Перед глазами Ивана проносятся мысли того, что сейчас чувствует все домашние животные. Эта боль пронизывала его. Он не знает, что делать. Как быть. Эта не та тишина, которую он хотел.

Иван закрыл уши ладонями, но лучше не стало. Он закрыл глаза и шел вперед, на интуиции. И лай не отступал. Он преследовал его, как тень. Менял тональность, громкость, расстояние, но не исчезал.

Раздражение вновь окутало его, и он заорал как только мог. Долгий, пронзительный крик, которым он никогда не кричал. Вообще.

Несколько секунд и Иван падает на колени. Боль стихла. Раздражение ушло. Наверное, ему всегда стоило кричать, когда сил терпеть уже не было.

Собаки никак не обратили внимание на этот крик. Лай продолжался. Ивану лишь оставалось поднять глаза и перевести дух, но перед его взглядом всплыл тот самый самолет.

Он не планировал туда идти. Ноги сами понесли его туда. Самолёт все так же лежал на проспекте. Только огня не было. Все, что могло гореть, сгорело. Весь огонь потушил дождь, что прошел ночью. Обломки лежали повсюду. Часть шасси валялось на тротуаре. Кусок обшивки с синей полосой застрял в ветвях тополя. Крыло разрушило чею-то квартиру. Багаж рассыпался из разорванного грузового отсека: чемоданы, сумки, рюкзаки. Чья-то рубашка, детская курточка, женский плащ. Вещи, которые люди взяли с собой в полёт. Вещи, которые должны были прилететь в другой город. Они лежали на асфальте, намокшие от дождя, покрытые обломками. Иван перешагивал через них, стараясь не наступать.

Он подошёл ближе. Разорванный фюзеляж нависал над ним, как мёртвый кит. Внутри было темно. Пахло гарью, пластиком и, может, изоляцией. Иван остановился у края разлома и заглянул внутрь.

Там могли быть тела. Сотни трупов. Но раз все исчезли, то и умирать некому. Пассажиры, стюардессы, пилоты. Ивану только не понятно, как упал самолет, которым должен быть управлять автопилот. Наверное, он только взлетал.

Салон был пуст. Кресла стояли рядами. Некоторые вырваны с корнем, некоторые на месте. Пристяжные ремни висели свободно. Пол был усыпан обломками, бумагами, чьими-то вещами. Иван стоял и смотрел в эту пустоту. Он хотел разглядеть ее получше и шагнул внутрь. Пол скрипнул под ногами. Осторожно, держась за искорёженный поручень, он прошёл в салон. Кресла. Откидные столики. Багажные полки наверху. Некоторые открылись, и оттуда выпали сумки. На одном из кресел лежала раскрытая книга. На другом наушники, провод которых запутался в ремне безопасности.

Иван шёл по проходу, и в голове у него звучали голоса. Не настоящие. Скорее воображаемые. Он представлял, как здесь могли быть спасатели в оранжевых жилетах, которые пробирались бы через эти обломки и пожар. Как медики бы склонялись над ранеными. Кто-то кричал бы от боли, кто-то звал бы близких. Шум, суета, сирены. И среди них он. Возможно он бы спасал, возможно стонал бы от боли.

Но здесь ничего этого не было. Только тишина. Только пустые кресла.

Он всегда боялся летать. Не то чтобы до дрожи, но никогда не хотел садиться на самолет. Он боялся, что случиться именно это. Падение, удар, темнота. Иван старался гнать эти мысли, ведь по итогу считал такие мысли глупыми. Если бы самолеты были бы опасными, то их бы отменили. Вот только как себя спасти, если ты падаешь с неба на землю?

Страх ушел. Теперь он стоял внутри упавшего самолёта. Живой.

Он провёл ладонью по спинке кресла. В кармашке лежала инструкция по безопасности. Жёлтая, с картинками: как пристёгнуть ремень, как надеть маску, как открыть аварийный выход. Он вытащил её, полистал. Бумага была мятой.

Он положил инструкцию обратно и прошёл дальше, к аварийному выходу. Дверь была на месте. Закрытая, не повреждённая. Рядом на стене висел красный рычаг: «Потянуть в случае аварии».

Никто не потянул.

Иван пошёл дальше. Кабина пилотов. Дверь была приоткрыта, заклинена в перекошенном проёме. Он протиснулся внутрь.

Приборная панель перед его взглядом. Ряды кнопок, тумблеров, экранов. Всё погасло. Кресла пилотов пусты. На одном из них лежал планшет. Должно быть, с полётной картой. На другом фуражка с золотой кокардой. Иван взял её в руки. Повертел. Положил обратно.

Он стоял в кабине и смотрел через лобовое стекло на улицу. Сквозь паутину трещин был виден стадион. Иван вышел из кабины. Спустился по накренившемуся полу к выходу и спрыгнул на землю.

Солнце ударило в глаза. Он зажмурился, вдохнул свежий воздух и вновь услышал: птицы пели в кронах тополей, ветер гнал мусор по асфальту. Иван пошел дальше, лишь обернувшись назад. Огромный, разорванный, пустой. Ещё вчера он вызывал у него ужас. А сегодня доказательство того, что его желание исполнилось. Как будто упавший самолет был не катастрофа, а музеем.

Иван пошел дальше. Путь его упал на новый стадион. Около него были баннеры. По всем улицам, что вели к нему так же высели плакаты, готовящие город к предстоящему чемпионату мира по футболу. Мячи, флаги, эмблемы. Главны улицы города была завешаны к празднику, которого уже никогда не будет.

«Мы ждём тебя, мир!»

Мир не приедет. Мир исчез.

Иван подошёл к фан-зоне. Она была пуста и огорожена забором. Внутри сцена, большой красный экран. Здесь бы собирались боленщики со всего мира, чтобы смотреть матчи своих сборных. Только сейчас Иван осознал величину такого события. Все эти месяца подготовки он считал ерундой. Бессмысленным мероприятием. Ну футбол. Ну кубок. Его это не касалось. Он не болельщик, ему всё равно.

Он пошёл дальше. Под ногами была новая ровная брусчатка, явно второпях уложенная. Её постелили специально к чемпионату, заменив старый разбитый асфальт. Новые изящные фонари, кованые. Новые скамейки с деревянными сиденьями, ещё пахнущие лаком. Новые урны. Новые указатели на английском языке.

Иван провёл ладонью по фонарному столбу. Краска была гладкой, чуть шершавой. Он подумал о том, сколько рук прикоснулось к этому столбу: рабочие, которые его устанавливали, маляры, которые красили, прорабы, которые проверяли. И он.

Он поднял голову к баннеру, который висел прямо над ним. Футболист на плакате широко, искренье улыбался. Как умеют улыбаться только люди, которые занимаются любимым делом. Иван смотрел в эту улыбку и думал о том, что она фальшивка. Не потому что футболисты улыбался не искрене, а потому что теперь эта улыбка не для кого. Она висит над мёртвым городом и улыбается никому.

Он пошёл дальше. В конце проспекта, над крышами домов, возвышался тот самый стадион. Арена с открытыми трибунами. Это выделяло его от остальных. На таких трибунах, наверное, хотелось бы побывать.

Огромная бетонная чаша нависала над ним, закрывая полнеба.

Иван стоял перед одним из входов стадиона и смотрел вверх. Это не просто здание, а, скорее, существо. Огромное, молчаливое, затаившее дыхание.

Он перепрыгнул через турникеты и оказался у входа. К его удивлению вход был открыт. Не распахнуты настежь. Нет. Просто приоткрыты, как будто кто-то вышел на минутку и забыл закрыть. Может, охранник исчез прямо на посту. Может, их вообще не запирали в тот день.

Иван прошёл во внутрь.

Коридор встретил его прохладой и полумраком. Стены здесь были серыми, бетонными, без украшений. Вход был не парадным. Простым, чтобы несколько сотен человек могли спокойно покинуть стадион, после окончания матча.

Иван шёл вперед медленно и читал таблички на дверях: «Раздевалка хозяев», «Раздевалка гостей», «Судьи», «Медицинский кабинет».

Он заглянул в одну из раздевалок. Просторное помещение с рядами шкафчиков. И у каждого был свой номер с именной футболкой. Места пока заняты местной командой. Им можно.

Иван зашел. Он никогда не был в футбольных раздевалках. Только видел по телевизору. Здесь пахло потом и каким-то спреем. На стене висела доска с тактической схемой: стрелки, кружки, номера игроков. Тренер что-то пытался донести до своих игроков.

Он подошёл к шкафчику, на котором висела футболка с номером «сорок четыре». Потрогал ткань. Она была синтетической, лёгкой. Иван попытался представить человека, который носил её. Молодой парень, наверное. Быстрый, сильный. Он выходил на поле под рёв трибун, забивал голы, радовался и злился, падал и вставал. А теперь его нет.

Иван вышел из раздевалки и пошёл дальше по стадиону. Он миновал пресс-центр. Столы, мониторы, стулья и спонсоры. Прошёл мимо стоек с аккредитацией. И наконец попал в туннель, откуда выходя на поле.

Он шагнул вперёд и замер.

Поле лежало перед ним: огромное, зелёное, залитое солнцем. Ворота стояли на своих местах с обвисшими сетками. Линии разметки: белые полосы на зелёном.

Трибуны поднимались со всех сторон. Ярус за ярусом, ряд за рядом. Тысячи пустых кресел. Черные и оранжевые. Они уходили вверх и вдаль, и Ивану показалось, что они смотрят на него. Пустые сиденья смотрели на единственного игрока.

Тишина здесь была другой. Не такой, как в городе. Там тишина была нарушена собачьим лаем, ветром, пением птиц. А здесь, в чаще стадиона, звуки внешнего мира гасли. Оставался только ветер.

Иван пошёл к центру поля. Каждый шаг отдавался эхом. Трава мягко пружинила под ногами. Он остановился в самом центре. Оттуда, где происходит первое касание. И огляделся вокруг.

Трибуны. Ворота. Небо. И никого.

Тысячи людей на этих креслах. Крики, песни, волны болельщиков. Футболисты на поле. Судьи со свистками. Операторы с камерами. Дикторы в комментаторских кабинах. Весь мир должен был смотреть на это поле.

Иван закрыл глаза.

Он попытался представить этот шум. Рёв трибун после забитого гола. Гул разочарования после промаха. Музыку, которая играет в перерыве. Голос диктора, объявляющего замену.

Он открыл глаза. Ничего не изменилось. И вдруг он почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Сжалось, скрутилось в тугой узел. Вчера какая-то часть его сознания всё ещё ждала, что всё вернётся. Что Надя войдёт в дверь с детьми. Что зазвонит телефон. Что за ночь все пройдет. А уже сегодня он смирился.

Он поднял голову к небу. Облака плыли медленно, равнодушно. Солнце грело лицо. Ветер шевелил волосы. И тишина стояла такая, что он слышал, как кровь стучит в висках.

Он хотел тишины и получил тишину. Он просил одиночества и остался один.

Позавчера, лёжа в постели перед сном, он был уверен: он устал от людей. От их голосов, их требований, их присутствия. Ему казалось, что тишина - это счастье. Значит этого он и хотел на самом деле. Теперь ничего не поделаешь. Ошибки не исправить. Не перед кем не извиниться, не поговорить, не рассердиться. Стоя в центре поля он ощутил эту умиротворённость.

Он опустил взгляд на траву. Она была зелёной. Не такой яркой, как на картинках, но живой. Росла себе, не зная, что мир кончился. И он вдруг позавидовал этой траве. Она не думает. Не помнит. Не просит тишины, а потом не боится её.

Он развернулся и пошёл к выходу. Арена больше никого не встретит. Она больше никому не нужна.

Наконец-то закончилась пасмурная погода. Всю эту неделю Иван не видел солнца с голубым небом. Как и не чувствовал нормально голод. Он надавил на него так резко, что умиротворение Ивана закончилось.

Желудок напомнил о себе глухим спазмом. Иван остановился около стадиона и вспомнил, что ничего не ел. Чашка кофе. Вот и весь его рацион за эти дни

Иван решил вернуться домой. Что-нибудь достанет. Что-нибудь приготовит. Но зачем? С таким вопросом он и остановился около продуктогового магазина. Впереди, зажатый между двумя девятиэтажками, стоит он. Вывеска над входом зелёная, с белыми буквами. Большие витринные окна тянулись вдоль всего фасада, забранные изнутри лёгкими жалюзи.

Иван подошёл ближе. Заглянул в магазин, приложив ладонь козырьком к стеклу. Ряды полок. Касса. Холодильники. Всё на месте, всё нетронутое. Он дёрнул входную дверь. Она оказалось закрытой, разумеется. Желудок заурчал.

— Наконец-то бесплатная еда. — сказал Иван себе и отошел на шаг. Оглянувшись по сторонам, он заметил камень. Он оказался прилично тяжелым. Со всего своего размаха, насколько у него достаточно мощности, Иван кинул этот камень и проломил стекло. И в тот же миг сирена. Звук был пронзительным, режущим. Он ввинтился в уши, отразился от стен соседних девятиэтажек и вернулся эхом. Иван замер. Камень выпал из руки и глухо стукнулся об асфальт. Сердце рванулось и забилось где-то в горле. Иван испугался.

Он стоял не дыша. Сирена выла, и выла, и выла. Прошла минута. Его никто не арестует. За ним не приедет охрана, а зеваки не попытаются остановить его.

— Ну да. Никого же нет. Теперь это все мое.

Теперь нет морали. Есть только он и его потребности. Он и его выбор. Теперь лишь он решает, что верно, а что нет.

Иван перешагнул через осколки и вошёл внутрь. Сирена продолжала выть над головой, но теперь этот звук его не пугал. Он был как собачий лай.

Внутри оказалось светлее, чем он ожидал. Солнечный свет проникал не только через разбитую витрину, но и сквозь остальные окна, рассеиваясь сквозь жалюзи. Свет в помещении был выключен. Иван пошёл вдоль полок, заглядывая на продукты. Он решил взять все, что хотел. Все сладости, что казались ему привлекательными. Все напитки, мороженное, чипсы, замороженные пиццы, наггетсы. Все, что было излишком для него в его жизни.

Иван набрал целую коляску, открыл дверь и покатился домой. Сирена выла своим гулом, провожая его.

Он шёл по пустой улице, жуя шоколадку. Вкус был приторным, сладким до тошноты. Но он ел. Потому что мог.

Солнце клонилось к закату. Длинные тени от домов ложились на асфальт, и воздух стал прохладнее. Апрельский вечер ещё помнил о зиме. Иван шёл через двор, катя тележку, не обращая внимания на лужи. Он устал. Ноги гудели от долгой ходьбы.

Подойдя к своему подъезду он увидел пса, что бросил его.

Та самая чёрная дворняга с белым пятном на груди. Он лежал, положив голову на лапы, и смотрел вперед. Прямо на Ивана. Собака ожидала его реакции.

— А что ты тут делаешь? — сказал Иван и собака поднялась земли и замахала хвостом. — Ты меня ждала?

Собака гавкнула.

В груди что-то дрогнуло. Он не звал её. Он не просил идти за ним, но она ждала весь день у этого подъезда.

— Ты почему не ушла? — спросил он тихо. — Тут же никого нет. Ты могла уйти куда угодно. Зачем ты меня ждала?

Собака посмотрела на него. Глаза у неё были тёмные, влажные, и в них не было ни страха, ни сомнения. Только доверие. Только ожидание. Как будто она знала что-то, чего он сам о себе ещё не знал.

Иван присел на корточки. Собака тут же ткнулась мордой в его ладонь. Он погладил её по голове неуверенно и неловко. Он не гладил собак с детства. Странное чувство. Эта собака была нежнее, чем жена.

Пёс замер под его рукой, как будто боялся спугнуть момент. Только хвост продолжал ходить из стороны в сторону мерно и успокоенно.

— Наверное, это судьба. — сказал Иван. — Как обычно бывает? Человек выбирает для себя собаку, а с тобой все наоборот.

Глава 4

Барсик

Иван лежал в постели и смотрел в потолок. В квартире было душно. Даже сквозь открытое настежь окно не тянуло прохладой. Лишь холодный холодный воздух по ночам мог продуть. Наступил май, и в это время обычно отопление отключают. Но оно до сих гудело где-то в подвале и горячая вода бежала по трубам, нагревая чугунные рёбра батарей не переставая. Они пылали жаром, как зимой, как в самые лютые морозы, хотя за окном стоял май.

Иван отбросил одеяло от себя и сел на кровати. Майка прилипла к спине. Его лицо пропитано потом. Даже голым невозможно уснуть в такой духоте.

— Надо что-то делать с этими батареями. Летом будет еще хуже. — сказал он вслух.

Он встал, подошёл к окну, облокотился о подоконник и вздохнул. И тишина. Собачий лай, такой рьяный, шумный, навязчивый исчез. Иван слушал эту тишину каждое утро и понимал, что она значит. Домашние животные, что были заперты в квартирах, умерли от голода. Из домашних остался только он - пес, что ухватился за Ивана. Сейчас он лежал на полу и спокойно спал.

— Барсик. — позвал Иван негромко.

Пёс открыл глаза, зевнул и стукнул хвостом по полу.

— Гулять?

Барсик вскочил мгновенно. Глупое, кошачье имя, но собака сразу откликнулась на него в первый раз. Иван даже не думал давать ему имя. Не думал оставлять его в своей квартире. Но и прогнать собаку он не мог. Поэтому и приютил. Сначала окликал ее просто «собака» или «эй», но в один момент просто вырвалось это имя, которое и прилипло к псу.

Иван надел легкую одежду, взял собачего корма и пошел со свои подручным на улицу.

Погода стояла солнечная. Без единного облачка. Во дворе, где ездили машины, ходили люди, начала зарастать трава. Она лишь пробивалась, но ее сила была большой. Без постоянного притоптывания ей легко пробиваться через треснувший асфальт и брусчатку. Да и воздух стал свободнее. Особенно сейчас - в мае, когда все расцветает - это особенно бьётся по носу.

Иван с Барсиком подходят к киоску, где их уже жду несколько собак. Под навесом стоят несколько мисок и несколько ведер с тазиками. Когда-то этот киоск торговал газетами, журналами и сигаретами, а сейчас стал местом, где Иван кормит собак и кошек, что выжили за этот месяц.

Сегодня у кормушки было трое.

Лохматый пёс неопределённой породы: крупный, косматый, с обрывком верёвки на шее вместо ошейника. Он лежал у ведра с водой, положив голову на лапы, и смотрел на Ивана мутными, усталыми глазами. Когда-то он, наверное, сидел на цепи.

Той-терьер с дрожащими лапками сидел на бордюре и трясся, хотя было тепло. Маленький, рыжий, с выпученными глазами и нервной складкой на лбу. Его хозяйка, наверное, носила его на руках, кутала, кормила с ладони. А потом исчезла. И той-терьер остался один в пустой квартире, пока какая-то случайность не выпустила его наружу.

И та самая рыжая дворняга с подпалинами, что столкнулась с ним в первый день. Теперь она не убегала. Стояла и смотрела внимательно, когда Иван подаст еды. Подходить ближе она боялась.

Иван присел на корточки и насыпал корм в миски. Барсик сидел в стороне и не подходил. Он не лез к чужим мискам, не рычал, не ревновал. Просто сидел и спокойно, терпеливо, смотрел на Ивана, будто понимая, что эти троим поесть важнее, чем ему.

— Вот и хорошо. — сказал Иван, поднимаясь. — На сегодня должно хватить.

Он проверил ведро и тазики. Воды ещё достаточно. Поправил миски, чтобы не перевернулись ветром. Потом развернулся и пошёл дальше, через двор, к улице. Барсик побежал за ним.

Они вышли на улицу. Здесь брусчатка также зарастала. Асфальт на дороге ещё держался, но на обочинах уже поднимался дикий кустарник.

Иван шёл и думал о том, что ему нужно пополнить запасы. Корм для собак, еда для себя. Всё, что можно хранить и не испортилось.

И ещё он думал о том, что впервые за много лет у него есть дело. Настоящее дело. Есть причина жить - заботиться о тех животных, что выжили.

Барсик бежал впереди, обнюхивал кусты, метил столбы. Хвост его качался из стороны в сторону, как флаг. Он был счастлив настолько, насколько может быть счастлива собака, которая нашла человека.

Иван смотрел на него и впервые за долгое время чувствовал что-то, отдалённо похожее на покой. Не радость. Не эйфорию. Просто отсутствие раздражения, стресса и тревоги. Как будто всё встало на свои места.

Они шли по пустой улице. Барсик бежал впереди, смешно подпрыгивая на трёх лапах. Четвёртую он иногда поджимал просто так, по привычке, без всякой причины. Солнце поднялось выше, и день становился тёплым, почти жарким. Птицы пели в кронах тополей, и их трели разносились по пустой улице, как оркестр на похоронах.

Барсик вдруг остановился.

Иван заметил это не сразу. Он шёл, глядя под ноги, перешагивая через трещины в асфальте. Потом поднял голову и увидел, что пёс стоит как вкопанный посреди дороги. Шерсть на загривке поднялась дыбом. Суровая чёрная полоса вдоль спины, от шеи до хвоста. Барсик не рычал. Он просто стоял и смотрел в сторону, во двор, за угол.

— Барсик? — позвал Иван.

Из-за угла выбежали собаки. Несколько крупных псов. Стая. Грязная шерсть свалялась в колтуны. Рёбра торчали сквозь шкуру, как стиральная доска. У одной собаки на боку был шрам, старый, затянувшийся коркой. У другой обрывок ошейника на шее, врезавшийся в кожу так глубоко, что вокруг образовалась гниющая рана.

Голодные, брошенные псы. Из домашних животных они превратились в диких. Они окружили Барсика, пока Иван стоял в стороне и не понимал, что делать. Уйдут ли эти собаки или с их нужно накормить?

— Целых шесть собак. А Барсик зол на них.

Серый пес прыгнул на Барсика. Без предупреждения, без лая. Просто сорвался с места, как пружина, и врезался в Барсика грудью. Пёс отлетел на асфальт, взвизгнул, перевернулся. В ту же секунду остальные бросились следом. Чёрная с проточиной вцепилась Барсику в заднюю лапу. Ещё одна мелкая, но юркая, прыгнула на шею.

Собака визжала и не могла сопротивляться.

Этот звук ударил по Ивану сильнее, чем любой кулак. И рассудок отключился. Он заорал диким воплем, который вырвался из горла, как рвота. Иван бросился вперёд, размахивая руками. Он ударил ближайшую собаку ногой и попал в рёбра. Пёс взвизгнул и отскочил. Вторая обернулась к нему, оскалилась и прыгнула. Иван выставил руку, и челюсти сомкнулись на кисти. Боль была острой, горячей, как кипяток. Он почувствовал, как зубы прорывают рукав куртки, как впиваются в кожу, как течёт кровь. Он закричал снова, но теперь от боли, и ударил собаку кулаком по голове. Раз. Другой. Она разжала челюсти и отскочила, оставив на его руке рваную рану. Сразу же на него набросилась серая собака и схватилась ему в ноги. Следом и другая. Сила, что сдерживала Барсика, ослабла и тот встал на свои лапы, грызясь с оставшимися собака. Из-за укосов по ногам, Иван упал на землю. В мгновение он заметил палку рядом с собой и поднял ее. Серая, огромная собака уже собиралась разгрысть шею своей будущей еде, но человек успел ударить ее с размаху палкой и попасть прямо в глаз. Та завизжала и отбежала в сторону. Палкой Иван и отбился от другой собаки. На адреналине он встает на ноги и машет по остальным, постоянно крича. Он закрывает собой Барсика. Со стаи достаточно. Они рычали, скалились, но пятились медленно, неохотно назад, как будто не хотели признавать поражение. Потом они развернулись и побежали. Стая скрылась за поворотом, и через минуту их шагов уже не было слышно.

Иван стоял посреди улицы, тяжело дыша. Палка выпала из рук и покатилась по асфальту. Рука горела огнём. Ноги становились ватными. Кровь капала с пальцев оставляя тёмные пятна на сером асфальте.

А потом он услышал скулёж.

Барсик лежал на боку. Задняя лапа была вывернута неестественно, и на шерсти блестела кровь. На шее рваная рана, из которой толчками выходила алая кровь. Собака пытался поднять голову, но падала обратно, как будто шея больше не держала. Он скулил тихо, жалобно, и этот звук был страшнее всего, что Иван слышал за месяц одиночества.

— Барсик... — выдохнул Иван и опустился на колени к нему. — Барсик. Барсик, посмотри на меня.

И пес смотрел на него, не прекращая скулить. Иван проглотил комок в горле.

— Сейчас... Сейчас мы пойдём домой.

Он подсунул руки под собаку - одну под грудь, другую под задние лапы, - и поднял. Барсик был тяжёлый. Килограммов пятнадцать, не меньше. Он прижал его к груди, чувствуя, как собачья кровь смешивается с его собственной, как шерсть щекочет лицо, как сердце Барсика колотится прямо у его груди.

— Потерпи, — шептал он, поднимаясь. — Потерпи, пожалуйста.

Ноги сами несли его обратно, не смотря на боль, не смотря на тяжелый груз. Иван шел через ту же улицу, мимо тех же пустых окон. Только теперь он не смотрел по сторонам. Не замечал ни травы, пробивающейся сквозь брусчатку, ни птиц, ни неба. Он видел только дорогу перед собой и чувствовал только тёплое, дрожащее тело у своей груди.

Барсик скулил. Тихо, на одной ноте, как будто пел предсмертную колыбельную. Его кровь капала на одежду Ивана, на асфальт, на ботинки. Тёмные капли на сером. Целая дорожка из капель.

— Тише, тише, — говорил Иван. — Почти пришли. Потерпи ещё немного. Пожалуйста.

Он не знал, что делать. Иван говорил с ним, пытаясь успокоить. Просто чтобы заглушить этот скулёж. Просто чтобы не слышать собственные мысли.

Они прошли мимо кормушки. Собаки всё ещё были там. Они подняли головы, когда Иван проходил мимо. Проводили его взглядами. Рыжая сделала шаг вперёд, будто хотела пойти следом, но остановилась. Она знала запах крови.

У подъезда он на секунду замер. Как открыть дверь? Руки заняты. Он прижал Барсика к груди одной рукой, и пёс заскулил громче, а второй нашарил ключи в кармане. Пальцы не слушались. Ключ выпал, звякнул об асфальт.

— Да нет же. — разозлился Иван, но наклонился, чтобы поднять ключ. Барсик заскулил сильнее. Кое как ему удалось открыть дверь.

Теперь Ивану придется подняться на восьмой этаж. Ступенька за ступенькой. На третьем этаже он остановился перевести дух. Руки дрожали. Спина взмокла. Собственная рана на кисти все еще кровоточила. Барсик дышал часто и поверхностно. Грудь вздымалась и опускалась, вздымалась и опускалась.

— Ещё немного, — сказал Иван. — Ещё пять этажей. Ты же сильный. Ты выбрал меня. А значит я тебя спасу.

Барсик лизнул его руку. Слабо, едва коснувшись языком.

Четвёртый этаж. Пятый. Шестой. На седьмом он споткнулся и чуть не упал. Он вцепился в перила, прижал Барсика крепче. Пёс взвизгнул.

— Прости. Прости, пожалуйста.

Восьмой этаж. Дверь квартиры открыта. Ее незачем закрывать. Иван вошел в нее и шагнул эту в духоту. Войдя в комнату, он осторожно опустил Барсика на диван. Пёс рухнул на бок, как тряпичная кукла, и заскулил, пытаясь зализать рану на лапе.

— Нет, — сказал Иван. — Не трогай.

Иван разорвал с себя футболку одной рукой и кинул ее около Барсика. На кухне была аптечка. Иван побежал туда и рыскался, пока Барсик продолжал скулить.

— Подожди. Я сейчас.

Наконец он находит ее и открывает. Внутри лежат бинты, таблетки, зеленка, перекись водорода и обезбаливающие. Но много чего тут для человека. Не для собаки. Об этом он сразу подумал, а после посмотрел на свою окрававленную руку. Он открывает бутылочку перекиси и обливает ею свою кисть. Больно. Щиплит. Но Иван терпит. После он выпивает обезболивающие. Две таблетки за раз. Уже после обливает свои порезы и на ноге

Пора помочь и Барсику. На столике жены Иван находит ватные диски и берет их с собой. Подойдя к собаке, он садиться рядом и намачивает этот диск перекисью, что осталась. Руки Ивана дрожали, так что ему пришлось быть аккуратным, чтобы не повредить Барсика сильнее. Как может он прикладывает ватку к ране на шее Барсика. Пёс взвизгнул и дёрнулся. Иван отдёрнул руку.

— Прости! Но я должен!

Он снова приложил вату. Барсик заскулил, но не дёрнулся. Только задрожал лапами. Иван, стиснув зубы, промыл рану. Перекись зашипела, запузырилась белой пеной, смешиваясь с кровью. Он промокнул чистой тканью, потом взял бинт. Неумело и криво наложил повязку. Получилось слишком туго в одном месте и слишком слабо в другом. Но повязка держалась.

С задней лапой было хуже. Она не просто кровоточила, она была повреждена. Может, перелом, может, вывих. Иван не понимал. Он вообще ничего не знал. Он не ветеринар, не травмотолог. Ему лишь оставалось помочь тем, чему он научился за жизнь. Он присел на корточки и просто смотрел на искалеченную лапу, и чувствовал, как внутри поднимается отчаяние.

— И что делать? — сказал он вслух, пока Барсик смотрел на него, не отрываясь.

Иван вздохнул и взял ещё бинт. Он обмотал лапу, как смог, стараясь зафиксировать сустав. Получилось уродливо. Но, может, сойдёт. Может, заживёт.

Он дал Барсику воды, поднеся миску к самой морде. Пёс полакал немного, потом уронил голову на покрывало. Глаза его закрылись. Дыхание стало ровнее и не таким частым, как раньше.

Иван сел на пол, привалившись спиной к дивану. На нем слишком много крови, которая успела уже подсохнуть и стать коричневой.

— Ты только не умирай. — сказал он. — Пожалуйста.

Глава 5

Помочь, как можешь

Утро закончилось. Солнце в зените, и тепло стоит такое, как будто сейчас лето. Майский свет завалил пустые улицы. В кроне тополя надсаживался скворец: длинная переливчатая трель, похожая на азбуку Морзе.

Иван шёл, прихрамывая на правую ногу. Каждый шаг был тяжёлым. Его кровь застыла, но рана от укусов осталась. Ему нужно было перебинтовать себя ради лучшего. Вот только все, что было в аптечке закончилось на Барсике. Одну руку он держал прямо, боясь за нее, а другой держал телефон.

Он открыл браузер и набрал в поиске: «укусила собака чем лечить инфекция». Телефон задумался. Значок загрузки крутился, крутился, крутился. Иван ждал, перешагивая через трещину в асфальте. Нога подвернулась, он поморщился, но не остановился.

Наконец поиск выдал результаты. Форум. Ещё форум. Медицинский портал. Иван открыл первый. Собачий сайт, где владельцы обсуждали питомцев. Тема: «Укусила бездомная собака, помогите советом».

Он читал на ходу, щурясь от солнца, бившего в экран.

— У нас такая же история была. Мужа цапнула дворняга, рана вроде небольшая, а через два дня руку раздуло. В больнице сказали заражение. Кололи антибиотики неделю. Круто. А что именно кололи?

Иван моргнул, поднял голову, посмотрел вперед и увидел знак аптеки вблизи. Опустил взгляд обратно.

— Без антибиотика никак. В пасти у собаки столько бактерий, что даже маленький укус может привести к сепсису. Прописывали амоксициллин... Амоксициллин, амоксициллин, амоксициллин... — повторял Иван, пытаясь запомнить название. — Хорошо левомеколью мазать, она от гноя помогает. И перекисью промывать каждый день. Отлично. Хоть я и не могу больше спросить никого, но на форумах люди из прошлого помогают мне.

Иван зашел на другую страницу. Ещё один форум, на этот раз медицинский. Тема: «Рваная рана после укуса, как лечить дома». Тут ответом много. Бывает и так, что зададут вопрос, а на него никто не ответит.

— ...От столбняка надо бы прививку, но надеюсь обойдётся. Не люблю уколы.

Иван свернул браузер и сунул телефон в карман. Амоксициллин. Левомеколь. Бинты. Антисептик. Он повторял этот список про себя, как молитву, пока хромал к аптеке.

Аптека стояла между двух девятиэтажек. Одноэтажное здание с зелёным крестом над входом. Там было много заведений: ломбард, продуктовый, как раз аптека и самое важное ветеринарная клиника. Там он мог бы найти лекарства для Барсика. Но сначала нужно было помочь себе.

Ступеньки ко входу и закрытые двери жалюзи. Без ключа их не сдвинуть. Иван знал это и огляделся. У обочины, где брусчатка вздыбилась от времени, лежал камень - серый булыжник с острыми краями. Иван наклонился, нога прострелила болью, он зашипел. Обезболивающие не сильно помогает. Но все поднял камень здоровой левой рукой. Перехватил поудобнее и бросил по стеклу.

Треск. Стекло пошло паутиной, но устояло. Он ударил ещё раз. Ещё.

На третьем ударе стекло посыпалось внутрь. Звонко, остро, дождём осколков на пол. И в тот же миг взвыла сигнализация. Пронзительный, режущий уши вой заметался между домами, отскочил от стен и вернулся эхом.

Иван поморщился от неприятного звука.

Камнем он разбил полностью стекло и влетел внутрь.

Внутри было темно. Только через окна пробивался свет. В аптеке пахло лекарствами, сухими травами и спиртом. Как и надо.

Сигнализация выла над головой. Иван пошёл искать источник этого противного звука. Он вышел из аптеки и осмотрел продуктовый. Стекла в нем так же были разбиты. Наконец-то у того самого входа он увидел сигнализацию и сломал ее. Звук прекратился.

Вернувшись в небольшую аптеку, он заходил вдоль полок, ища нужное.

Амоксициллин. Вот он, в блистере, таблетки по пятьсот миллиграммов. Взял. Зелёный тюбик в картонной коробке - Левомеколь. Бинты стерильные, широкие, несколько штук. Вата. Пластыри. Хлоргексидин - большой флакон с синей этикеткой. Обезболивающие: ибупрофен, найз, что-то ещё. Брал всё, что писали на форумах. Внутри упаковок как никак есть инструкция.

Он складывал добычу в пакет, найденный под прилавком. Движения медленные, неловкие. Правая рука почти не слушалась, так как пальцы не сгибались, кисть распухла и стала горячей. Он всё делал левой, а правой только придерживал пакет.

И тут резкое движение. Иван встал на стремянку, чтобы достать обезбол с верхней полки. Встал на носок больной ноги, и рана на икре отозвалась вспышкой боли. Иван дёрнулся, потерял равновесие, и упал на холодный кафель, схватившись больной рукой о шкафы.

Рана открылась.

Кровь, что застыла, потекла вновь. Пакет уже был в крови, а капли крови падали на белый кафель.

— Чёрт. — выдохнул Иван и положил пакет рядом с собой. Он открыл хлоргексидин. Зубами сорвал крышку. Плеснул на рану прямо из флакона, не жалея. Жидкость зашипела, запузырилась. Боль прострелила руку до плеча. Иван застонал сквозь зубы, перед глазами поплыли круги.

Переждал, пока боль утихнет. Выдавил левомеколь на палец левой руки, намазал прямо на рану. Мазь была холодной, и это принесло короткое облегчение. Сверху наложил стерильный бинт. Накладывал медленно, виток за витком. Неудобно. Левая рука не привыкла к такой работе. Пришлось помогать зубами. Зажимал конец бинта, натягивал, завязывал узел.

Потом достал блистер с амоксициллином, выдавил таблетку, проглотил. Вроде сделал все правильно. Должно помочь.

— Теперь надо кисть и другую ногу.

Иван повторил действия, но без боли. Раны теперь не должны открыться. Инфекция не должна попасть в организм. Он медленно поднялся перебинтованный, опираясь на прилавок. Нога заболела. Адреналин давно прошел. Он взял пакет с лекарствами и направился в вет. клинику.

Но перед этим ему нужно свериться с советами в интернете. Он присел на стул ожидании клиники и начал искать: «собака рваная рана что делать». И вновь первая страница. Только на нем оказались советы от тех, кто не доверял современной медицине.

— У моей Жучки все было также. Покусилась с собакой дворовой до крови. Было страшно за нее, но после подорожника все стало хорошо. Так что подорожник Вам может помочь. Ого. Получается и мне надо было подорожником воспользоваться... — читает Иван. — Надо промывать отваром ромашки и на повязку размазать меда. Ненавижу мед... Моя бабка однажды коту на рану присыпала толчённый уголь и забинтовала. За три дня зажило... Промывайте мочой. Лучше всего детской. Она стерильная. Ну и бред...

Ивана косило от этих советов. Такими способами можно просто и помолиться и все пройдет. Может кому-то и помогло, как той Жучке, но Иван не хотел рисковать. Он видел эти раны. Видел свои.

Продолжая поиски, он наткнулся на вопросник. Там ему, как написано на сайте, ответил ветеринар. Название препаратов, дозировка были написаны грамотно и он доверился этому человеку.

— ...хорошая вещь, но по рецепту. — Иван усмехнулся. — Рецепт? Можно и без печатей все взять.

Иван дочитал все и принялся изучать вет. Клинику на наличие препаратов. К его благу все нужные вещи нашлись. Он положил их в свой кровавый пакет и устремился обратно к Барсику.

Путь назад он решил пройти через площадь, где стоял один единственный памятник. Он принадлежал важному биологу, генетику этого города. Вот только Иван о нем совершенно ничего не знал. Да и ходил он здесь редко. Свой путь он любит прокладывать через дворы. И сейчас эта небольшая площадь, без деревьев, вымощенную брусчаткой, с одиноким памятником в центре, представила ему удивительную картину. Животное, больше человека с длинной шеей, стояло у постамента памятника. Пятнистая шкура переливалась на свете солнца. Шерсть на боках свалялась, но в остальном оно выглядело здоровым. Темные, влажные глаза с длинными ресницами смотрели на Ивана без страха. Оно жевало траву и не двигалось.

— Ну и дела, — резко остановился Иван. — Кажется животные из зоопарков выбрались... В детстве это я на них смотрел, как на диковинку, а сейчас ситуация изменилась. Лама безобидная, а вот тигр совсем другое дело... Надо бы зайти в охотничий магазин ради безопасности.

Животное моргнуло и продолжило жевать. Лама опустила голову к земле, оторвала пучок травы и принялась жевать. Медленно, обстоятельно, как будто у неё впереди была целая вечность. Никакой суеты. Никакого страха.

Где-то вдалеке раздался крик. Резкий, громкий, страшный.

— Кажется, это была обезьяна. — Иван осмотрелся вокруг, но не увидел больше диких животных. — Ладно. Надо поскорее вернуться домой.

А дома было все так же душно. В такой жаре, в такой ситуации одежда потеряла смысл.

Как только дверь захлопнулась, Барсик открыл глаза, но никуда не дернулся.

— Ну как ты? — зашел Иван в комнату и положил пакет рядом с собакой. — Сейчас мне будет тяжело. Хоть бы ты, как умница, спокойно выпил таблетки и не дергался.

Иван порылся в пакете, достал препараты для собаки и принялся читать инструкции.

— ...средние 11-25кг. А ты сколько весишь? Тут написано, что нужно делить таблетки 10-15мг на килограмм... Вот блин. Ты тяжелый, но и я не силач. Выглядишь не как крупная собака и не как мелкая... Значит полтаблетки.

Иван разломил таблетку зубами, растолок половинку ложкой в миске, смешал с влажным кормом из пакетика и начал кормить Барсика с ложки. Пёс понюхал, лизнул. Потом начал есть медленно, без аппетита, но ел. Иван гладил его по спине, пока он жевал.

— Вот так. Молодец. Давай, ещё немного. Это поможет.

Когда миска опустела, он осторожно сменил повязки. Намазал раны мазью и прилег рядом с Барсиком.

День близиться к вечеру и Иван вспомнил, что не ел с самого утра. Только сейчас желудок дал знать о себе знать. Войдя на кухню, он включил свет и лампочка загорелась спустя секунду. Иван не придал этому значения. До этого все работало исправно. Чему сейчас ломаться?

К сожалению, приготовить свои любимые макароны но не может. Поэтому пришлось доставать из заморозки пиццу. Упаковка была холодной. То, что надо в такие дни. Он положил пару кусочков на тарелку и принялся разогревать еду. За минуту в микроволновке два раза в его квартире выключался свет полностью.

— Странно. — подумал Иван и включил чайник. Свет больше не пропадал.

Накормив себя, он вернулся в к Барсику и уселся рядом с ним.

Так и прошло время до самой ночи. Иван сидел на диване, не включая света. Комнату освещал только холодный, голубоватый экран телефона. Этот свет выхватывал из темноты его лицо: уставшие глаза, залёгшие под ними тени, щетину, которую он не брил уже неделю. Барсик спал рядом, тихо посапывая, и тёплый бок его поднимался и опускался размеренно и спокойно.

Иван в свою очередь листал ленту. Социальные сети замерли месяц назад. Последние посты опубликованы вечером пятницы, того самого дня. И те, что успели запланировать. Он уже знал их почти наизусть, но всё равно листал. Это не давала ему полностью пропасть в бездну одиночества. В профилях людей осталась жизнь.

«Мы во Въетнаме» и под селфи с отдыха три лайка и комментарий: «Мы тоже! В каком вы городе?» Ответа не было.

«Саси Туниса будет лучшим игроком ЧМ». Два лайка. Один комментарий: «Сам саси». Автор поставил смеющийся смайлик. Это было его последнее действие в сети.

Интернет стал отголоском прошлой жизни. Видео, посты, статьи все это теперь стало архивом. Археологическими раскопками, только не в земле.

Иван закрыл ленту и открыл галерею. Надя. Прошлое лето. Отдых на озере. Она смеётся, прикрывая рот ладонью. Солнце падает на волосы, и они кажутся золотыми. Иван помнил этот день: они поехали на озеро дикарями, забыли дома нож и резали хлеб ключом от машины. Лёня тогда только и делал, что прыгал в воду бомбочкой. Вера нашла дохлого рака и испугалась. Такие дни были редкостью. Тогда все смеялись. Тогда он подумал, что настали хорошие времена. Как жаль, что такая атмосфера была не из-за хороших факторов. Все наоборот. До этого Иван уличил Надю в измене. А после того отдыха все забылось.

Вся галерея натыкана фото и видео с отдыха или с работы. С праздников или бумаги. Детей и родителей. Редкие, не точные, но которые заставляли вспомнить прошлое. Иван никогда особо и не смотрел галерею так внимательно, как сейчас. Времени и желания не возникло.

Вот только его самого было мало.

— А как я выглядел, когда Вера пошла в первый класс?

Где-то в квартире скрипнула половица. Иван вздрогнул, опустил телефон. Прислушался. Тишина. Просто дом остывал после жаркого дня. Просто трубы.

— Эх. Сегодня я разобрался с советами из интернета, а к трубам так и боюсь прикасаться. Выламывать дверь, лазить в подвале, отбиваться от тараканов и крыс. Фу. А возможно на меня еще и нападут коты.

А в квартире стояла жара, пот и тяжелый воздух.

Иван выключил телефон и откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Спать не хотелось. Думать тоже. Он просто лежал в темноте и слушал, как дышит собака.

Незаметно для себя он проснулся поздно. Солнце уже заливало комнату. Воздух в квартире стоял плотный, душный, как в теплице. Барсик всё ещё спал, но дышал ровнее, чем вчера, и повязка на шее держалась.

Иван потянулся к тумбочке, взял телефон посмотреть время. Был одиннадцатый час. Сразу по привычки он полез листать ленту.

— Вот блин. Зачем? — спрашивает он себя. — Никак не могу бросить привычку. Как будто курильщик.

Только на этот раз лента не открылась. Выдалась ошибка сети.

— Деньги на счету закончились. Надо бы положить.

Иван зашел в свой личный кабинет у провайдера. Вошел в автономный режим и попытался положить деньги. Вот только операция шла постоянно, а потом выдавало ошибку. Итак раз за разом.

Он проверил баланс. Деньги на счету были - несколько тысяч, которые теперь ему не нужны, как Иван думал до этого. Он держал телефон в руке и смотрел на экран, где больше не было интернета. Лента, в которой люди ещё жили, замерла навсегда. Форум, где советовали подорожник и амоксициллин, исчез. Видео, голоса, музыка на всех платформах ещё вчера былы мостом в прошлое, а сейчас стало пустотой.

— Вот и всё. — сказал Иван.

Глава 6

Исследователь

Дождь барабанил где-то. Отчётливо были слышны его звуки. Иван открыл глаза и несколько секунд просто лежал, прислушиваясь к этому звуку. Целую неделю он просыпается под стуканье капель. Жаркий май заменил дождливый июнь. Самое то, чтобы не просыпаться в поту, но свою квартиру Иван покинул уже давно. Жить там было невозможно. Ему пришлось найти место, где будет прохладно, но не слишком. Где будет крыша и безопасно. И лучшим выбором для него стала подсобка в торговом центре. Магазин одежды, где он закупался для семьи, стал для него местом для сна. Именно для сна. Все оставшееся время Иван проводит на улице, шатаясь по городу вместе с Барсиком. Пес лежал на картонках рядом с ним. Сам Иван был в теплой одежде. В трусах, на голом кафеле с уютом не поспишь. Чтобы было не так тяжело, он решил постелить гимнастический коврик - сразу несколько -, и накинуть теплой одежды. Не кровать, но и не голый пол. Спина и шея не болят, он сам не простужен, и на этом хорошо.

На свое удивление Иван заметил, как его ум стал четким. В жаре, в духате все было вязким, непонятным. Здесь, среди стеллажей с коробками и забытых манекенов, было именно так, как нужно.

— Барсик, ты что? Еще спишь? — сказал Иван. Голос прозвучал глухо, но Барсик тут же поднял голову. Одно ухо встало торчком, другое так и осталось висеть. — Слышишь? Опять льёт. Вторая неделя пошла. Я понимаю, тебе нравится. Лужи, грязь, мокрая шерсть. Для тебя это праздник. А мне это надоело. У меня носки постоянно мокрые, хоть я и в резиновых сапогах хожу. В рыбацких. Это вообще как?

Барсик не ответил. Он лишь зевнул. Сам Иван встал, потянулся. Рука, которую месяц назад прокусила собака, уже почти не болела. На руке, в месте укуса, остался лишь шрам. Раны на Барсике зажили. На столе лежал термос и консервы. Иван налил воды и принялся есть. Барсик в свою очередь ел корм в миске.

— Ладно, пес, — сказал Иван. — Пойдем. Дождь не закончится, если будем ждать.

Иван потянулся за дождевиком, который взял с охотнечего магазина пару недель назад. Тогда целый день лил мелкий дождь без остановок. Вся его одежда промокла, а кроссовки расклеились. Он вовсе и не планировал идти за дождевиков. Верхняя одежда бросилась ему на вид, когда Иван вновь вломился в магазин под вой сирены. «Охотник и рыболов» - обычно сюда ходят за удочками, снастями или палатками, но Ивану нужно было другое. Он искал огнестрельное оружие. Голодные стаи собак продолжали бродить по городу, роясь в мусорках и нападая на других животных. В частности и на него. Да и к тому же. Раз животные высвободились из зоопарка, то и они представляют угрозу. Иван не знает, были ли в городе львы, рыси и другие хищные, но он точно знает, что ему нужна была защита. Он точно понимает - теперь человек здесь не главный, он является лишь частью в пищевой цепочке.

Там, внутри магазина, он выбрал для себя винтовку. Ту, что была самая легкая. Без оптики. Обычная деревянная винтовка. Но он никогда не стрелял. Даже в тире. Найдя патроны, он постарался зарядить оружие. Ивану нужно было попробовать выстрелить, чтобы научиться. Найдя цель вдалеке - пустой стеллаж - он нажал на курок. Выстрела не произошло. Он что-то перемудрил или что-то не сделал. Немного повозясь с оружием, он выстрелил. Хлопок напугал его. Он оказался слишком громким для него. Да и по стеллажу он не попал, промазав. Выстрел пришёлся на металлическую рогатку. Иван взял и ее вместе с металлическими шариками. Как никак рогатка будет подручнее в его руках.

Теперь, стоя на пороге подсобки и застёгивая дождевик, он поправил винтовку за спиной. Она висела на ремне, приклад торчал над плечом. Рогатка лежала в кармане, шарики приятно оттягивали ткань.

— Готов? — спросил он Барсика.

Пёс уже крутился у двери, нетерпеливо перебирая лапами.

Не забыв про рюкзак, они вышли. Пустой торговый центр. Все витрины закрыты. Все кафешки тоже. Здесь было очень пусто. Шаги Ивана в сапогах раздавались эхом по этому огромному помещению.

Вы из ТЦ, они оказались в дождливом городе. Улицы превратилась в реку. Вода текла по проезжей части. Такая мутная, коричневая, с обрывками пакетов, ветками и пустыми бутылками. Брусчатка на тротуаре скрылась под водой не полностью, но достаточно, чтобы каждый шаг сопровождался хлюпаньем. Фонари, которые месяц назад ещё горели, теперь стояли мёртвыми столбами. В местах, где были люки, били фонтаны. Вода не успевала уходить в ливнёвки и вырывалась наружу. К тому же постоянно горячие трубы взорвались в некоторых местах. Где-то вдалеке, в низине, целый перекрёсток ушёл под воду, и у машин, стоявшие там, виднелись только крыши.

Радостный Барсик прыгнул в ближайшую лужу. Брызги накатили Ивана с ног до пояса.

— Ну конечно. — сказал он, отряхиваясь. — Ты это специально. Думаешь - это весело?

Барсик выскочил из лужи, отряхнулся сам и брызги полетели во все стороны, попадая Ивану на лицо.

— Вот скажи мне, — вытирает Иван лицо, — Почему ты не можешь просто спокойно идти рядом? Зачем прыгать в каждую лужу? Их здесь сотни. Тысячи. Ты не сможешь во все залезть.

Барсик склонил голову набок.

— Даже не думай это проверять.

Они пошли. Иван шагал широко, стараясь обходить самые глубокие места, но это не всегда получалось. Сапоги спасали и ноги оставались сухими, но штаны ниже колен уже промокли. Дождь то усиливался, то стихал до мелкой мороси, но не прекращался ни на минуту. Капли барабанили по капюшону, по плечам, по винтовке за спиной.

Иван зашел за крышу остановки и осмотрелся.

— Как же быстро все меняется. Еще пару месяц назад я впахивал, а сейчас хожу с оружием за пазухой. Наверное, человек привыкает ко всему. Сейчас мне не кажется это дикостью. Наоборот. Работа 5\2 вот это дикость.

Барсик убежал вперёд, к очередной луже, и снова поднял тучу брызг.

— Барсик!

Пёс обернулся, радостно виляя хвостом.

— Тебе разве не холодно от такой погоды?

Они свернули на улицу, ведущую к набережной. Барсик бежал впереди, перепрыгивая через лужи, но вдруг замер, подняв впредню лапу и задрав хвост. Иван сразу все понял. Шерсть Барсика на загривке поднялась дыбом. От шеи до самого хвоста. Из груди вырвался низкий, утробный рык.

Иван медленно, стараясь не делать резких движений, снял винтовку с плеча. Правая рука легла на приклад, левая на цевьё. Палец коснулся спускового крючка.

— Где? — спросил он тихо.

Барсик не ответил, но его взгляд был прикован к затопленной арке между домами. Из тени вышел одинокий волк. Крупнее обычной собаки. В мгновение показалась, что это лишь собака, но серая шерсть, длинные когти и желтые глаза давали явно понять. Это волк.

Взгляд хищника смотрел прямо на Ивана. Не мигая, не отводя взгляда. Зверь остановился на краю арки, по колено в воде, и замер. С его морды стекали капли дождя.

Иван почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в живот. Страх был не острым, не паническим. Скорее холодным, тягучим, как вода вокруг. Он смотрел на волка и понимал, что этот зверь совсем не боится его. Волк стоял на своей территории. Точнее, на той, которую он теперь считал своей. Хищник разглядывал человека с тем же спокойным любопытством, с каким человек разглядывает незнакомое животное в зоопарке.

— Спокойно. — прошептал Иван, прицеливаясь с винтовки. — Спокойно. Мы не хотим проблем.

Ствол качнулся в воздухе. Волк шевельнул ушами, прислушиваясь.

Прошло несколько секунд. Может и минута. Вода текла между ними, унося мусор. Где-то над головой, в сером небе, каркнула ворона. Волк моргнул.

А потом развернулся и ушёл. Медленно, не оглядываясь, скрылся в том же тёмном провале, откуда появился. Его длинный хвост мелькнул последним.

Иван выдохнул. Его руки дрожали. Он опустил винтовку и прижал её к груди, как ребёнка.

— Видел? — спросил он Барсика. Голос прозвучал хрипло, он прокашлялся и повторил — Ты это видел? Волк. В центре. Что он делает тут один?

Барсик перестал рычать. Шерсть на загривке медленно опускалась. Он подошёл к Ивану и ткнулся мордой в его колено. То ли проверяя, цел ли хозяин, то ли ища утешения.

— Вряд ли волки водятся в зоопарке. Или цирке. Всего два месяца прошло, а лесные животные уже перебираются в город.

Иван ещё раз посмотрел на арку, за которой скрылся волк. Пусто. Только вода текла.

— Ладно, пошли, — сказал он. — Надо проверить плотину. Что-то мне не нравится этот гул.

Гул он услышал ещё вчера. Глухой, низкий, он доносился со стороны городского пруда и не стихал даже ночью. Иван тогда не придал значения. Мало ли, ветер, дождь, старые трубы. Но сегодня этот звук его тревожил. Когда Иван с Барсиком подошли к набережной, звук стал громче. Он звучал в окружении, как дыхание дракона. И в нем слышался скрежет металла, треск бетона и рёв воды.

Плотина разрушалась. Невысокая бетонная стена дала трещину, и не одну. Из нескольких била вода. Струи вырывались под давлением. Огромный кусок бетона откололся и рухнул в русло, перегородив реку, и вода, не находя выхода, поднималась выше. Набережная была затоплена. Деревья, которые росли у воды, стояли по пояс в потоке. Скамейки скрылись под водой целиком. Фонари, ещё недавно горевшие по вечерам, теперь были просто палками, торчащими из реки.

Мостик был сорван. Он висел на арматуре, раскачиваясь в потоке, и металлические тросы скрежетали при каждом движении. Скоро и они не выдержат.

— Ничего себе. — выдохнул Иван.

Он подошёл ближе, насколько позволяла вода. Сапоги ушли в поток по щиколотку. Барсик остался сзади. Пёс, при всей своей любви к воде, не решился суваться в этот бурлящий поток.

— Ты посмотри на это. — сказал Иван, не оборачиваясь. — Тут все строили на века. Но вряд ли кто-то из архетекторов думал о таких ливнях. И никто не думал о то, что не будет людей, способных за всем этим присматривать и чинить. Все-таки природа взяла свое.

Плотина буквально трещала. Иван слышал этот звук, низкий и неприятный. Река за плотиной поднялась на метр, может, больше, и теперь вода переливалась через край сплошной пеленой.

— Мне в школе говорили: «Вода камень точит». — сказал Иван, — Я никогда этого не понимал. Ну ерунда же. Капля падает на камень, и что? Он же твёрдый. А теперь знаю, насколько сильна вода и ее поток. Место, где я гулял с детьми, разрушиться через несколько дней. С концами.

Барсик тихо заскулил.

— Хоть бы эти ливни не снесли какой-нибудь дом. Как думаешь, такое может быть, Барсик? — Иван перевел свой взгляд на небоскреб рядом.

Иван вышел из воды и пошел со своим псем к этому небоскребу. Грубо говоря небоскребу. Доминантноей высоке здание, которое выделялось в черте города. За их спинами плотина продолжала трещать. Ещё один кусок бетона откололся и рухнул в поток, подняв тучу брызг. Ворона на крыше лодочной станции каркнула и улетела.

Дождь наконец начал стихать. Не прекратился полность, а просто превратился в мелкую морось. Иван откинул капюшон и вдохнул полной грудью. Должно было пахнуть свежестью, но воздух настоялся мусором, который так и никто не убрал тем субботним утром. Да и дождь не был таким уж и чистым. В лужах видлеся узор от токсинов.

Погода стихла и Иван с псом подошли к небоскребу - пятьдесят этажов стекла и бетона, уходящие в серое небо. Иван помнил, как его строили. Тогда он был молод. Казалось, что жизнь будет наполнена яркими красками.

На удивления стеклянные двери небоскрёба были открыты.

— Зайдём? — спросил Иван Барсика.

Барсик посмотрел на него, потом на двери, потом снова на него. Возражать не стал.

Внутри было темно. Огромный холл тонул в полумраке и воде. Первый этаж был затоплен. Стойка ресепшена пустовала. Кожаные кресла для посетителей покрылись тонким слоем пыли. Барсик тем временем начил все разнюхивать.

— Пошли. — сказал Иван и направился к лестнице. Подниматься пришлось долго. Лифты не работали, и пятьдесят или больше этажей превратились в бесконечную череду ступенек. Иван их сначала считал, а потом сбился. Барсик бежал впереди, не показывая признаков усталости. Четыре лапы всё-таки удобнее, чем две ноги. Они останавливались на лестничных площадках перевести дух. Иван взял воду из термоса. Налил отпить и Барсику.

— Знаешь, — говорил он между глотками. — Раньше я бы сюда и не сунулся. Все таки большая высота. Не привык я к таким большим зданиям. Даже девятиэтажка уже много для меня. А теперь... После всех этих страхов, что я пережил, высота кажется пустяком. Тем более я не буду стоять над пропостью на канате. Пугаться нечему.

Барсик гавкнул.

— Ну да. Ты прав. Подниматься по лестнице вверх на несколько метров должен вызывать страх больше всего в этом мире, но раз уж мы пошли, возвращаться не вариант.

Барсик слизыввает воду, виляя хвостом.

Итак привал за привалом. Отдых за отдыхом. Не ясно зачем, но Иван хотел увидеть, что открыватся на такой высоте. Любопытсво было сильнее его. Мышцы гудели. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на лестничный пролёт, уходящий вверх, и думал о том, сколько шагов он сделал за последний месяц впринципе. Раньше его мир был ограничен: квартира, трамвай, офис, трамвай, квартира. Теперь он ходил по всему городу. По незнакомым улицам, чужим дворам, знаковым местам. Он стал путешественником в радиусе города.

— Я немного устал. А ты?

Барсик не ответил.

На сороковом этаже они свернули с лестницы в коридор. Здесь был офис. Открытые пространства с рядами столов и компьютеров. Иван прошёл мимо, заглядывая в помещения. На одном из столов стояла кружка с засохшим кофе. На другом лежала раскрытая книга. Даже ночью тут работали. На Ивана накатила и грусть и радость в один момент. Странное чувство, но когда ты думаешь о том, что тебе больше не приходится переробатывать за гроши, радуясь, и грустишь за людей, которых больше нет, такое чувство и отдается в сердце. Иван вышел оттуда и пошел с псом дальше по лестнице.

Наконец-то они пришли к смотровой площадки. Стеклянные окна были где-то открыты, и ветер гулял по залу, занося внутрь капли дождя. Иван вышел на свободную террасу и замер. Город лежал перед ним, как карта.

Серая, мокрая, подёрнутая дымкой, она уходила во все стороны до самого горизонта. Многоэтажки стояли мрачными квадратами, улицы змеились между ними. С такой высоты в такую погоду город казался более пустым, чем внизу.

Вода... Вода была повсюду. Она блестела на асфальте, стояла в низинах, текла по руслам улиц. Река, пруды, озера, вышедшая из берегов, разлилась по городу.

Иван стоял на терассе и смотрел вокруг. Ветер трепал волосы, бросал в лицо мелкие капли. Где-то далеко внизу, на улицах, двигались точки. Может, собаки, может, звери из зоопарка. Разглядеть было невозможно.

— Посмотри. — сказал он Барсику. — Видишь?

Пёс сел рядом с ним. Его уши трепетали на ветру. Хмурое, серое небо, наверное, нравилось ему больше, чем солнечное и ясное.

— Вон там. — Иван указал рукой на запад, — Наш район. Видишь? Вон та серая многоэтажка. А вон стадион. А вон...

Он осёкся. За жилыми кварталами, на самой границе города, поднимались четыре огромные бетонные трубы. ТЭЦ. Из них не шёл дым.

Иван замолчал и долго смотрел на них. Трубы стояли мёртвыми колоннами. Серые, молчаливые.

— Видишь дым? Значит город живет. Люди живут. — вспомнил резко глупую фразу своего отца Иван.

— Электричества уже давно нет. Энергия закончилась... Вот скажи мне. — обращается Иван к собаке, не отрывая взгляда от горизонта. — Как работает ТЭЦ? Отец мне в детстве много расказывал о ней, но я ничего не запомнил. Всю свою жизнь он провел там... Был бы он здесь, точно бы ответил на мой вопрос.

Барсик перевёл взгляд с города на Ивана.

— Там внутри, наверное, что-то крутится. Или крутилось. Котлы, турбины... Не знаю... Может, оно опасно? Может, если за ним не следят, оно взорвётся? Или... я не знаю. Радиация? Она же есть на ТЭЦ? Или это только на АЭС?... Я не знаю, честно.

Он замолчал. Ветер шумел в ушах. Где-то внизу, на улице, хлопнула дверь или просто что-то упало.

— Мне страшно, — сказал он тихо. — Не за себя. За будущее, которого я не понимаю. Страшно, что всё это разрушится. И трубы. И дома. И плотина. Всё, что люди строили веками. Всё развалится. А я буду просто на это смотреть. Ну разве я в театре?

Барсик ткнулся носом в его ладонь. Холодным, мокрым носом. Иван вздрогнул, опустил взгляд.

— Ты прав. — сказал он. — Я бессилен перед миром. Пусть он уничтожает следы человека. Это его право.

Стало холодно. Иван и Барсик повернули назад. Он ещё раз посмотрел на трубы ТЭЦ. Они стояли неподвижно. Ни дыма, ни огня, ни взрыва. Может, ничего и не будет. Может, они просто остынут.

Они спустились по лестнице вниз и каждый шаг отдавался эхом в пустом небоскрёбе. Дождь на улице вновь усилился и бил по зданию так громко, что Иван уже начал раздражаться этой плохой погоде.

— Нам надо в гипермаркет, — сказал он. — Консервы заканчиваются. И корм твой тоже.

Они вышли из небоскрёба под проливной дождь и двинулись к Луначарской. Там, возле телевышки и был гипермаркет.

Пройдя по травмайным путям они оказались на месте. Ливень не пожалел и это здание. Вчера Иван ломал здесь вход. Из-за этого вода затопила помещение. Так как электричества больше нету, то и случайные оголенные провода не представляют опасности. Как и сирена, которая перестала свистеть без питания.

Иван остановился у края перекрестка и присвистнул.

— Барсик, не отставай.

Ногам было холодно. Телу тоже. Иван протиснулся через проём, стараясь не порезаться, и оказался внутри. Все так же темно, как и везде. Дневной свет проникал только через разбитую дверь и узкие полосы окон под потолком, и его хватало лишь на то, чтобы разглядеть ближайшие стеллажи. Дальше, в глубине магазина, царил полный мрак. Вода стояла по всему полу. Неглубокая, в пару сантиметров, но достаточная, чтобы каждый шаг сопровождался хлюпаньем. Где-то капало методично с потолка. Иван достал фонарик из рюкзака и пошел вдоль стелажжей.

Запах был не из сладких. Иван зажал нос рукавом дождевика ещё до того, как вошёл. Он был тяжёлым, гнилым. Не резко, не ударяя в нос. Запах просто висел в воздухе, как туман, и проникал повсюду. Его источником были отделы свежих продуктов. Мясные прилавки, молочные холодильники, фруктовые стенды, пекарня. Всё, что гнило уже несколько недель. Всё смешалось в один невыносимый букет: Плесень, гниль, протухшее мясо, прокисшее молоко.

— Дыши ртом. — сказал Иван Барсику. — Хотя зная твою любовь к дождю, наверное тебе и понравится запах протухших продуктов. Странный ты пес.

Барсик не выказывал никакх признаков отвращения. Он шёл рядом, по брюхо в воде, обнюхивал стеллажи и время от времени чихал.

Он быстро, не задерживаясь, прошёл мимо отдела свежих продуктов. Мельком увидел то, что когда-то было помидорами. Теперь это была просто лужа с белым пушком плесени. То, что когда-то было хлебом превратились в серо-зелёные кирпичи. Мясной прилавок он не стал разглядывать вообще.

— Сюда.

Консервы стояли ровными рядами, как и месяц назад. Жестяные банки с тушёнкой, с рыбой, с овощами, с фасолью. Стеклянные банки с соленьями, с компотами, с вареньем. Макароны в картонных коробках. Крупы в пластиковых пакетах. Сахар, соль, мука.

Иван снял рюкзак и начал набирать. Четыре банки тушёнки. Три рыбных консерв. Фасоль - две. Пару пачек макарон. Сахар. Соль. Растительное масло в пластиковой бутылке. Он складывал всё аккуратно, старательно. Ведь места в рюкзаке было мало, а пакетов не много.

В отделе для животных он нашёл мешок сухого корма. Один килограмм для Барсика. Пока достаточно.

— Ещё можно взять заморозку. Пойдём, пока не растаяла.

Отдел заморозки находился в дальнем конце магазина. Холодильники давно не работали, но температура здесь держалась ниже, чем в остальном помещении. Сказывалась толстая изоляция камер. Пакеты с замороженными овощами, мясом, рыбой ещё не успели испортиться окончательно. Иван набрал несколько и собирался уходить, как обратил свое внимание на алкоголь.

Бутылки стояли нетронутыми: виски, водка, коньяк, вино. Иван не пьет, но именно сейчас в нем что-то екнуло. А почему бы и не попробовать? Жена, родители, коллеги - все они выпивали. Значит в этом есть что-то хорошее. Он взял бутылку виски.

— Всё, пойдем.

Они выбрались наружу. На улице дождь снова ослабил свои потоки. Иван натянул капюшон и зашагал по трамвайным путям. Рюкзак оттягивал плечи, пакеты тяжялили руки. Нужно возвращаться в подсобку.

Торговый центр встретил их тишиной и темнотой. Внутри было сухо. Это как никак радовало. Они поднялись. Войдя в свой ночлег, Иван сбросил рюкзак на пол, прислонил винтовку к стене. Стащил мокрый дождевик и повесил на спинку стула. Сапоги снял с трудом. Ноги за день устали, и резина прилипла к штанам.

— Ну вот. — сказал он, отряхиваясь вместе с Барсиком. — Минус еще один день.

Они принялись есть. Иван не часто готовит, так как постоянно на это нет сил. Хоть он и берет макароны, но газовая плита стоит без дела. Иван достал банку тушёнки, открыл, съел половину прямо холодной. Получилось в сухомятку. На столько был сильный голод. Как только стало тяжело, Иван вспомнил про виски и достал их. Он сделал глоток и сразу раскусил вкус этого напитка.

— Ну и херня. Чем виски нравились Наде?

Глава 7

Корень

Опавшие желтые листья застелили поверхность травы. Рядом с мусорным баком сломанная лавочка. А на ней сидит Иван. Все также в своем дождевике и с оружием на плече. Его лут не изменился. Рядом с ним лежит на земле Барсик с закрытыми глазами. Сам Иван смотрит на небо - ясное, яркое и с таким явным синим оттенком. На небе не облачка. Вот только тепла нету. Ветер дует северный.

Город тем временем горел. Не огнем, без дыма. Он горел золотом. Осенние листья создали свою атмосферу, которая бывает лишь пару дней в году. Такой чудесный вид бывает лишь весной, когда листья распускаются. Виды, что дают понять цикличность всего в этом мире.

— Барсик, я думал валяться в куче листьев тебе будет также весело. — сказал он.

Пес продолжал лежать у его ног.

— Наверное, правильно, что я назвал тебя кошачьим именем. Тебе оно по духу.

Прошло уже полгода, как Иван живет своей новой жизнью. За это время трава, которая ещё весной робко пробивалась сквозь трещины в асфальте, росла повсюду. Она поднялась по пояс вдоль стен, захватила газоны, прорвалась сквозь брусчатку. Корни деревьев, старых тополей и лип, взломали тротуарные плиты, приподняли их, как будто земля под городом вздохнула и расправила плечи. Кусты, которые когда-то были аккуратно подстриженными, теперь разрослись в дикие заросли, переплелись ветвями, образовали живую изгородь. И плющ полз по стенам домов. Такой зелёный, густой, он поднимался до третьих этажей, забирался в открытые окна, вился по водосточным трубам.

От шумного миллионника осталась только архитектура. Остов. Бетонные коробки среди зелени. Всё остальное было живым, диким, естественным.

Иван сидел и думал о том, как странно устроена память. Он прожил в этом городе всю жизнь и помнил его серым. Серое небо, серый асфальт, серые дома. А теперь, когда людей не стало, город вдруг сделался цветным. Как будто люди и были той самой серостью, которая покрывала всё вокруг. Как будто это они делали мир блёклым.

Но думать вечно нельзя. Пора заняться обычными делами - накормить животных да и поискать еду. За все это лето Иван успел исходить весь город. Так что безопасные маршруты он усвоил.

— Пойдем, пес. — сказал Иван.

Он встал и Барсик сразу же поднялся за своим человеком.

Проходя мимо витрины бывшего магазина одежды, Иван заметил, как там стоит зеркало. Оно его приманило к себе.

Целый магазин встретил его неожиданно открытой дверью. Все было на своих местах. Нетронутое, да и не нужное Ивану, ведь здесь была только женская одежда. Ему важно было сейчас только посмотреть в отражение. На самого себя.

В отражении на него смотрел другой человек.Бородатый, с длинными волосами и грязной одежде. Иван на мгновении шарахнулся, но потом понял - это он.

Отросшая неровная борода с проседью на подбородке. Раньше он брился каждые два дня, потому что борода ему не шла. Никакая. Да и Надя постоянно говорила ему, что с щетиной он похож на бомжа. Волосы, которые он всегда стриг коротко, отросли и спутались, падали на плечи, лезли в глаза. Он не помнил, когда в последний раз мыл их горячей водой. Под глазами залегли тени. Скоре не от недосыпа, а от времени. От месяцев, прожитых с самим собой.

Он провёл ладонью по щеке - шершавая. Посмотрел на свои руки: грязь под ногтями, мозоли от рогатки, шрам от собачьего укуса на запястье. Это были не руки офисного работника, который пахал 5/2. Это были руки человека, который выживает.

— Ну и видок. — сказал он своему отражению.

Раньше, полгода назад, такой вид привёл бы его в ужас. Он не мог выйти из дома небритым. Он поправлял воротник перед зеркалом. Он думал о том, что подумают люди. А теперь их нет. И он смотрел на своё отражение, на этого дикого, заросшего человека, и ничего не чувствовал. Ни стыда. Ни сожаления. Ни даже удивления. Обычная констатация факта.

— Ну и ладно.

Барсик подошёл и уставился на отражение. Увидел другую собаку и зарычал.

— Эй, эй. Это же ты. — Потрепал по голове его Иван.

Пёс склонил голову набок, недоверчиво глядя на зеркало. Потом фыркнул и отвернулся.

Они пошли дальше по городу.

Улица вывела их к небольшому скверу. Когда-то здесь были клумбы и скамейки. Сейчас дикий луг, окружённый домами. Трава поднялась по пояс. Среди неё цвели какие-то поздние цветы - алые, длинные, незнакомые.

Птицы сидели повсюду. На проводах, на карнизах, на крышах брошенных машин. Голуби, вороны, чайки. Последних стало особенно много. Они перебрались в город с реки, которая вышла из берегов и затопила набережную. Теперь чайки хозяйничали на площадях, как на морском побережье. Они сидели на фонарях, на памятниках, на пустых ларьках, и их крики разносились по улицам.

— Обратите внимание — сказал Иван голосом телеведущего. — Стая сизых голубей оккупировала трамвайную остановку. Они не взлетают при приближении человека. Это говорит о том, что вид Homo sapiens перестал восприниматься как хищник. Возможно, он вообще перестал восприниматься.

Барсик покосился на него.

Эта привычка появилась у Ивана еще в августе. Сначала он просто разговаривал с Барсиком, как со зрителем, а потом вовсе стал фантазировать, что пес его оператор, и он ведущий программы о дикой природе. Ему нравилось. Это давало структуру. Как будто он не просто бродит по пустому городу, а снимает документальный фильм. Как будто у него есть зрители. Как будто он не один.

— Двигаемся дальше. — сказал он в воображаемую камеру. — Сейчас мы войдём в ареал обитания одичавших кошек. Когда-то они были домашними питомцами. Теперь это дикие звери. Осторожно. Они не подпускают к себе.

Кошки действительно были здесь. Иван заметил одну, поко та сидела на крыше гаража, тощая, с рваным ухом и жёлтыми глазами. Шерсть её свалялась, на боку виднелся шрам. Она не мяукала. Она не тёрлась о ноги. Она смотрела на Ивана и Барсика с холодным, оценивающим презрением. Барсик замер, почуяв её запах. Кошка выгнула спину и зашипела. Потом развернулась и спрыгнула с гаража, скрывшись в кустах.

— Видал? — Иван посмотрел на Барсика. — Вот так. Никаких больше «кис-кис». Даже не пытается подружиться. Просто агрессирует.

С котами и кошками более менее понятно, но есть и другие звери. Лесные звери освоили город всерьёз. Иван видел их следы каждое утро. На мокрой земле, на песке. Были лисьи: узкие, изящные. Кабаньи: тяжёлые, с глубокими отпечатками копыт. Волчьи: похожие на собачьи, но крупнее, шире.

Звери приходили по ночам, рылись в мусорных баках, пили из луж. Иногда он видел их и днём. Мельком, как будто ему всегда казалось: рыжий хвост, мелькнувший за углом; тёмная спина, исчезнувшая в подворотне. Вряд ли они боялись. Скорее всего это Ивану везло не встретиться с ними в лицо.

— И вот что интересно. — сказал Иван в свою невидимую камеру. — Все нашли себе место. Птицы на крышах. Кошки в подвалах. Собаки в стаях. Даже волки и кабаны. Все вписались в новую экосистему. Кроме одного вида. Угадайте, какого?

Иван тыкнул пальцем на Барсика и понял, что делает. Он быстро вышел из образа.

— Ладно. На сегодня все.

Они вышли из сквера на центральную улицу. Здесь было тихо. Только ветер шуршал опавшими листьями, и где-то далеко, на грани слышимости, кричали чайки. Дома стояли молчаливыми великанами с пустыми окнами. Солнце поднялось выше и теперь заливало улицу ровным золотым светом. Иван посмотрел на солнце и прищурился. Немного отойдя, он вошел в тень рекламного щита. Именно на него Иван и хотел посмотреть.

Такие щиты стояли по всему городу. Большие, яркие, с глянцевыми постерами. Этот был посвящён какому-то фильму. Может быть сериалу. На нем парочка - женщина и мужчина. Они смотрели друг на друга, почти касаясь губами. Внизу было название, и дата премьеры. Женщина была красивой. Мужчина был красивым. Все как надо для мыльной драмы.

Иван стоял и смотрел. Он не разговаривал с постерами. Не считал их собеседниками. Не придумывал им имена и биографии. Ему хотел лишь остановиться и посмотреть на человека. Хотя бы и такого.

Это было важно. Важнее, чем он сам мог объяснить. Ведь это прошлое, которое действительно было. Все эти люди на постерах доказательство того, что Иван жил. Воспоминания, что хранятся в нем - не придуманные. Все это было на яву. С ним. В мире, где ты сам по себе понимать это важно.

Иван перевёл взгляд на витрину книжного магазина. На стекле висела афиша: презентация какого-то романа. Фотография умного мужчины в очках, с бородой, старик. Он улыбался в камеру и держал в руках свою книгу.

— Если бы было кому писать историю, которую я проживаю - написал бы.

Они двинулись дальше. По дороге Иван то и дело останавливался у витрин. Аптека - плакат с улыбающейся семьёй, реклама зубной пасты. Салон связи - постер с девушкой, которая держит в руке смартфон. Кафе - вывеска с фотографией круассана, и рядом, на стекле, наклейка: улыбающийся повар в белом колпаке.

Он смотрел на них и молчал. Это был его ритуал.

Как и ритуал того, чтобы каждый прослушивать радио. В кармане дождевика лежал он, завёрнутый в полиэтиленовый пакет. Маленькое, с выдвижной антенной и колёсиком настройки. Он взял его в магазине электроники ещё летом. Просто зашёл из любопытства, а вышел с ним.

Пока есть батарейки, он будет ловить сигнал.

Иван выдвинул антенну до щелчка. Покрутил колёсико и из динамика вырвалось шипение. Белый шум. Громкий, настойчивый. Он покрутил ещё и шипение сменилось треском, потом снова шипением, потом где-то на грани слышимости мелькнул далёкий писк и пропал.

Иван слушал. Он не ждал, что услышит человеческий голос, но он всё равно слушал.

— Представь себе, — сказал Иван, не отрываясь от радио. — Что где-то там, далеко, сидит кто-то и тоже крутит ручку. И мы оба слушаем шипение и думаем, что никого нет. А на самом деле мы просто не можем настроиться на одну волну.

Барсик лёг на асфальт и положил голову на лапы. К радио он привык. Оно было частью их прогулок. Так же как и винтовка с рюкзаком.

Иван покрутил ещё. Шипение. Треск. Шипение. На одной частоте короткий гудок, монотонный, автоматический. На другой тишина.

— Может быть я делаю все это не зря? — продолжил он, — Настраиваю сигнал, который услышать пришельцы. Я серьёзно. Они наблюдали за нами все это время и бах: все исчезли. Там, спустя пару световых лет, сигнал дайдет до них. Они поймут, что кто-то остался... Правда сначала они должны увидеть, что никого не осталось. А то вдруг сейчас смотрят со своего расстояния и на Земле без изменений. Может если все это так, то они меня заберут? Ну и тебя. Без тебя, Барсик, я никуда. Я буду экспонатом, а ты счастливой собакой до конца жизни. Главное, чтобы они не пустили меня под всякие странные эксперименты...

Барсик зевнул.

— Ты не веришь? — Иван убрал радио в карман. — А зря. В нашем положении верить - это всё, что остаётся. Если не верить, то зачем тогда вообще вставать по утрам?

Он поправил винтовку за спиной и пошёл дальше. Радио в кармане продолжало шипеть.

Впереди, у перекрёстка, стеклянный павильон с буквой «М» над дверями. Метро до этого никогда его не привлекало. Лишь сейчас. Да и разве там будет что-то интересное? Конечно можно пройтись по тунеллям пешком, но хватит ли заряда фонарика?

Наверное, стоит просто спуститься ради любопытства.

— Пойдём. — сказал он Барсику.

Пёс насторожился. Там было очень темно.

Они вошли под своды павильона. Здесь было сумрачно и прохладно. Гораздо прохладнее, чем на улице. Пахло сыростью, камнем и металлом. Ступеньки уходили вниз, в темноту. Эскалатор стоял мёртвой лентой. Иван включил фонарик и луч света показал ему как будто бездну.

Иван начал спускаться. А Барсик остался сзади. Иван не обратил на это внимание. Шаги гулко отдавались от стен. Чем ниже он спускался, тем холоднее становился воздух и тем сильнее пахло влагой.

На середине Иван остановился. Свет начал отражаться, и он понял. Это вода.

Иван стоял и смотрел. Водичка была спокойной. Ни ряби, ни движения. Но она была здесь.

— Что тут делает вода? — сказал Иван. Голос отразился от стен и вернулся эхом.

Пройти ниже было нельзя. Скорее всего летние дожди попали сюда, начав затопление. А после наносы прекратили свою работу. Вода отсюда не уйдет. Метро больше нет.

Иван поднялся вверх и увидел сидящего Барсика.

— Ты что обо всем знал? — спросил он пса. Тот не ответил. — Или просто темноты боишься?

Барсик гавкнул. Они поднялись на поверхность. Солнечный свет ударил в глаза, и Иван зажмурился. На противоположной стороне стоял книжный магазин. Любопытство вновь откликнулось в нем.

Небольшой, уютный, с деревянными стеллажами и креслами для посетителей. Витрина была цела. Иван разбил её камнем привычно, без эмоций, и шагнул внутрь, перешагивая через осколки.

Внутри пахло бумагой. Настоящей, книжной. С такой лёгкой кислинкой старых страниц и сладковатым ароматом типографской краски. Этот запах вернул его на двадцать лет назад, в школьную библиотеку, куда он ходил только по необходимости и никогда по желанию. Он не любил читать. В школе его заставляли. В институте книги для него были скучными. Во взрослой жизни ему не было на это времени.

Он прошёл вдоль стеллажей, ведя пальцами по корешкам. Барсик брёл следом, обнюхивая нижние полки и время от времени чихая от пыли. Здесь были сотни, тысячи книг: русская классика, зарубежная проза, фантастика, детективы, поэзия. Он взял с полки первую попавшуюся книгу. Полистал. Буквы, слова, предложения. Он читал их и вдруг поймал себя на странном ощущении. По сути это не так. Это не буквы, соединённые в слова, а слова в предложения. Это чеи-то мысли, чеи-то переживания, эмоции. Прочтение может оказаться разговором с другим человеком. Не на прямую. Косвенно. Но все же это диалог между автором и читателем. Как Иван мог быть слеп к такой банальной истине? Этот разговор - единственное, что он может себе позволить, по мимо разговоров с Барсиком.

— Думал ли Пушкин, что пишет свои романы ради одного единственного человека?

Он прошёл дальше, вглубь магазина. В углу стояло кожаное кресло — видимо, для посетителей, которые хотели полистать книгу перед покупкой. Иван сел в него. Кресло скрипнуло, приняло его вес.

— Этого я знать не могу. — продолжил он. — Но я могу выслушать его, как бы это странно не звучало.

Иван открыл книгу и начал читать. Ему стало скучно.

— Хорошо, что я не попытался выслушать Льва Толстого, а то бы уснул стоя. Все -таки книги не для меня.

Барсик гавкнул.

— Да ладно тебе. Книги - это круто. Просто надо найти то, что мне подуху. Вот, например, заначки на зиму для садовода...

Зима. Эта мысль ударила ему в мозги. Иван ненавидит зиму.

— Вот блин. Придется возвращаться в квартиру. А я уже полюбил ту подсобку... Хотя жары не будет, значит можно жить.

Иван приуныл. Но с книгами распрощаться он не хотел. Он взял парочку в свой рюкзак и устремился из книжного. Барсик пошел за ним вслед.

После книг Ивану захотелось есть. Он проверил рюкзак: консервы заканчивались. Сухой корм для Барсика тоже. Нужно было пополнить запасы.

Обычно он ходил в гипермаркет или в небольшие продуктовые магазины. Но за последние недели животные облюбовали эти места.

Как варианты были квартиры. Вряд ли там что-то осталось съедобного и не прокисшего, но попытаться можно было.

Он выбрал многоквартирный дом на соседней улице. Обычная хрущевка. Дверь в подъезд была открыта. Он поднялся на первый этаж и приметил лёгкую железную дверь.

— Ну что. — сказал он Барсику. — Попробуем?

В его руке уже была монтировка. Он нашел ее давно. Не в первый раз уже вламывается в чужие квартиры. Первый раз он это сделал ради попытки, но внутри оказались мертвы собаки. Больше ему не хотелось вламываться в пустые квартиры без причины. Лишь по необходимости.

Иван вставил монтировку в щель между дверью и косяком. Надавил. Замок затрещал, но не поддался. Он налёг сильнее и дверь распахнулась.

И оттуда хлынула вода. Горячая. Почти кипяток.

Она вырвалась сплошным потоком. Не брызгами, а именно потоком, как из прорванной трубы. Пар ударил в лицо. Иван отшатнулся и инстинктивно выставил руки. Сапоги защитили ноги, но температура была такой, что жар чувствовался даже сквозь резину. Горячая вода обожгла бедро, плеснула на куртку, потекла по ступеням вниз, заливая лестничную клетку.

Барсик взвизгнул. Вода попала на него и он бросился вверх по лестнице с тем истошным лаем, который Иван слышал только тогда, когда на их покусала стая.

— Барсик! — крикнул он, но пёс уже скрылся за поворотом.

Иван захлопнул дверь с трудом, преодолевая напор воды. Поток иссяк, превратился в тонкую струйку, вытекающую из-под двери. Пар оседал на стенах, на потолке, на его лице. Он стоял по колено в горячей воде и тяжело дышал.

В голове постепенно складывалась картина. Трубы отопления. В некоторых домах они прорвались. Постепенно, месяц за месяцем, под давлением воды и перепадов температур. Горячая вода залила квартиры, подъезды, целые этажи. Эти дома превратились в горячие источники. Парилки. Ловушки.

Он посмотрел на свои руки. Кожа покраснела, но ожогов, кажется, не было. Сапоги держали. Брюки намокли и облепили ноги горячей тканью.

Иван поднялся наверх, перешагивая через лужу.

Барсик сидел на ступенях и дрожал от страха. его у выхода из подъезда. Хвост был поджат. Увидев Ивана, он заскулил и бросился к нему, тыкаясь мордой в колени.

— Тише, тише. — Иван присел и обнял его. — Всё, опасность миновала... Я такой идиот.

Он осмотрел пса. На животе, где вода попала на шерсть, кожа покраснела, но ожогов не было. Только горячая вода, не кипяток. Повезло. Обоим повезло. Он поднял собаку и пошел вниз.

Выйдя из подъезда, он отпустил Барсика. Тот мог спокойно ходит. Иван выпрямился и посмотрел на дом. Из некоторых окон на верхних этажах тоже вытекала вода тонкими струйками, стекающими по стенам. Пар поднимался от крыши, смешиваясь с осенним воздухом. Дом дышал, как живой. Как раненый зверь, из которого сочится кровь.

— Получается и моя квартира... — сказал Иван. — М-да.

Иван присел на заборчик и задумался.

— Придётся вновь переезжать в другое место. На этот раз в небольшой домик. Главное, чтобы там была печка. Или камин. А может и буржуйка. Без труб. Даже дача подойдёт, наверное. Самое важное найти место, которое можно отапливать. Вроде где-то рядом есть избы. Пойдем посмотрим на них, Барсик?

Барсик гавкнул.

— Нет?

Глава 8

...и пой.

Снег лежал повсюду. Он укрыл улицы, переулки, дворы метровым слоем. Плотным и нетронутым, как будто сама земля надела белый саван и замерла в ожидании. Только снег, чистый до рези в глазах, сверкающий в сумерках миллионами ледяных искр. Солнце уже зашло, но небо на западе ещё горело - бледно-розовое, теплое, каким оно бывает только в зимой.

Город затих. Дома стояли белыми глыбами. Сугробы поднимались до окон первых этажей, заметали подъезды, заваливали брошенные машины так, что те превратились в округлые холмы. С крыш свисали длинные и толстые сосульки. Из окон высачивался лёд. Застывшая вода прорванных труб, которая ещё осенью залила квартиры, теперь замёрзла, превратилась в причудливые наплывы, свисающие с подоконников, как застывшие водопады. Ледяные колонны тянулись до земли, соединяя этажи прозрачными мостами. В лучах закатного солнца они светились розовым, голубым, оранжевым. Красиво и жутко.

На снегу следы. Не человеческие. Крупные волчьи, с глубокими отпечатками когтей. Узкие лисьи, изящные, цепочкой уходящие в переулок. Тяжёлые кабаньи, разворотившие снег до земли. Собачьих было больше всего. Стаи бродячих псов протоптали в сугробах целые тропы. Эти тропы вились между домами, соединяя места кормёжки, убежища, водопои. Город стал лесом. А лес городом. Граница между ними стёрлась.

Жизнь никуда не делась. Она просто стала другой.

Где-то на балконе пятого этажа голуби свили гнездо прямо в оконном проёме: пух, ветки, обрывки тряпок. Из вентиляционной шахты на крыше тянулся пар: там, в глубине, кто-то жил. Может, кошки. Может, еноты. Может, звери, которые раньше прятались от человека, а теперь заняли его дом.

Подвал одного из домов был раскопан. Снег вокруг усыпан землёй и обломками бетона. Там поселилась лисья семья. Вход в подвал уходил в темноту, и оттуда тянуло теплом и мускусным запахом. Лисы выбрали это место не случайно: трубы отопления, давно остывшие, всё ещё сохраняли остатки тепла глубоко под землёй. Рядом, у соседнего дома, в сугробе чернел вход в волчье логово. Широкий проход, с утоптанным снегом, с костями на подходе. Волки пришли в город осенью и остались на зиму. Здесь было теплее, чем в лесу. Здесь была еда.

Тишина стояла такая, что звенело в ушах. И не та тишина, что бывает в пустой квартире. Нет. Она - глубокая, всепоглощающая, - давила на барабанные перепонки и заставляла сердце биться громче. Лишь ветер иногда проносился по улицам, поднимая снежную пыль. Лишь птица вскрикивала где-то вдалеке. И только снег оседал под собственной тяжестью. И этот звук - тихий, шуршащий, - был похож на дыхание.

На окраине города, там, где многоэтажки сменялись частным сектором, стояла старая деревянная изба. Обычная, с резными наличниками, с покосившимся крыльцом, с трубой, которая дымила в морозное небо. Там сидел Иван. И возле него лежал Барсик.

Пару месяцев назад, они обошли десятки домов в этом районе. Иван не знал, что лучше всего выбрать, но он заметил важную для себя вещь. Во дворе, под навесом, лежали дрова. Целая поленница, аккуратно сложенная и укрытая от снега. Сухие, готовые к зиме. Кто-то заготовил их заранее. Эти дрова и решили дело. Они поселились здесь.

Внутри избы было тепло. Печь гудела, поглощая очередное полено, и дверца светилась огнем. Иван сидел перед ней на корточках, подкладывая дрова.

Барсик лежал у печи, растянувшись на старом половике, и блаженно щурился. Шерсть его отросла и стала гуще.

Обстановка в избе была скромной. Старый стол, пара табуреток, шкаф с пустыми полками и дряхлый диван.

На столе лежала стопка книг из книжного магазина. Иван читал их по вечерам медленно, с трудом, но читал. Винтовка стояла в углу, у двери. Рюкзак висел на спинке стула. На подоконнике запасные батарейки, коробка спичек.

Иван закрыл дверцу печи, вытер руки о штаны и достал телефон. Он включил его, чтобы посмотреть время. А время близилось к ночи. В доме, пока он топил печь, стало как-то слишком темно. Он достал из под стола зарядную станцию и подключил к ней лампу через розетку. Теплый, небольшой свет окутал дом.

— Сегодня солнечные батареи дали много электричества, — сказал Иван. — А вот ветра сегодня не было. Жалко. Ну как никак этого хватит на пару дней, надеюсь.

Любопытсво спасет Ивана. В один из дней он зашел в магазин электрики, о котором никогда раньше не знал и увидел то, чем можно подпитывать электричество без огромной станции. Спасибо прогрессу за это.

Телефон больше ни для чего не годился, кроме как посмотреть время и дату. Да и галерею раз в месяц.

Напоследок он включил радио. Маленький приёмник всё ещё работал. Батарейки пока держали, и Иван берёг их, как зеницу ока. Из динамика вырвалось знакомое шипение. Белый шум. Он не стал ничего крутить. Просто хотел слышать шипение на фоне.

Иван уселся на табуретку возле печки. Он смотрел на огонь, который вырывался из дверцы. А за окном холодало. Мороз рисовал на стекле узоры.

В голове было пусто. По сути в его душе должен был быть покой, но его н было. В темные зимние вечера на него накатывает тяжелое, вязкое чувство. Чувство вины.

— Это я...— сказал он тихо. — Из-за меня мир опустел. Я хотел, чтобы все исчезли. Чтобы стало тихо. Чтобы я остался один... Как будто сам Бог меня услышал и сделал так, чтобы все было по-моему. А я не хотел этого на самом деле. Не так. Не навсегда. Я просто устал и хотел отдохнуть. Разве исполнять желание глупого человека на самом деле стоит? Исполнять желание того, кто отчаялся?

Он замолчал. Огонь трещал. Радио шипело.

— Зачем?... Зачем ты это сделал?... — спрашивает Иван в пустоту. — Это было уроком того, что своих желаний стоит бояться или как? Я его усвоил знаешь ли. Желание может ударить тебя прямо в лоб...

По щеке Ивана прокатилась слеза. На него накатили воспоминания.

— Папа, поиграешь со мной?

Иван вспоминает Леню. Тот самый день когда он увязался за ним на работу.

— Леня, как ты... Понял. Вернись в квартиру. Как приду, поиграю с тобой.

— Не верю.

Огонь в печи все горит и горит.

— Ваня, ты обещал к маме съездить. Забыл?

Тот самый разговор с Надей год назад.

— Забыл.

— Ну молодец. Езжай давай сейчас.

На душе Ивана становится теплее

— Я забыла свои балетки.

И тот самый случай, когда Иван случайно положил балетки Веры в свой рюкзак и не понял этого.

— Давай без них. Разве страшно.

— Как я буду выступать с голыми пятками? Пап, ну ты чего? Может съездишь домой по быстрому?

Вновь воспоминания. И такие явные. Иван по тихоньку закрыл глаза и хотел уже задремать.

— Пап, он опять мой планшет взял!

Голос Веры оказался слишком громким. От него Иван сразу открыл глаза.

— Иван, разберись с ними, я целый день с ними одна!

— Папа, я есть хочу!

— Ваня, ты про дачу не забыл? Забор подгнил, грядки надо перекопать...

Голоса детей и жены были настолько явными, что Ивану казалось, что они прямо перед ним. Он вскочил с табуретки.

— Кто здесь? — спросил Иван. Голос дрогнул.

Никто не ответил. Только радио шипело.

— Вставай.

— Хочу есть.

— Ну хватит уже.

Иван был в страхе. Голоса стали еще громче. Они смешались в один неразборчивый гул, и в этом гуле Иван перестал различать слова. Только интонации. Ему стало тяжело дышать.

Резко. Все. Иван оказался у себя в квартире. На своей кровати.

С трудом он открывает глаза и видит фигур перед собой.

— Барсик, ты чего? — Собственный голос прозвучал глухо, как через вату.

В комнате было светло. Особенно светло, когда ты только что был в темноте.

— Какой Барсик?— спросила Вера.

Она смотрела на него с тем особым выражением. С непонимаем.

— Папа, ты слишком долго дрыхнешь. — заявила она. — Мама сказала тебя разбудить, а ты все никак не просыпаешься. Уже десять часов!

Иван сел на кровати. Движение вышло резким, неестественным. Как будто он забыл, как двигаться. Он посмотрел на свои руки. Обычные руки. Никаких шрамов. Никаких мозолей. Чистые, бледные руки офисного работника.

Он потрогал лицо. Гладкое. Никакой бороды.

— Пап, ты чего? — Вера нахмурилась. — Ты какой-то странный.

Иван не ответил.

— Где мама? — спросил он.

— На кухне. Где ей ещё быть?

Он встал. Ноги держали, но походка была неуверенной. Спросонья оказалось тяжело двигаться.

— Пап, поиграешь со мной? — спросил Леня.

Иван замер. Он уже ответил. Или нет?

— Попозже. — сказал он. — Папа пока... Не готов.

Лёня убежал. Из кухни доносился голос Нади. Она с кем-то говорила по телефону, кажется, с подругой, обсуждала какие-то планы.

Иван прошёл на кухню. Надя стояла у плиты, прижимая телефон плечом к уху, и одновременно переворачивала блин на сковородке. Увидев Ивана, она улыбнулась, махнула ему и продолжила разговор.

— Да, я помню. В понедельник. Нет, он обещал. Да подожди ты...

В коридоре Лёня снова пробежал с машинкой. Вера что-то кричала ему из комнаты. Надя продолжала говорить по телефону. Телевизор в зале бубнил фоном.

Шум.

Иван подошел и по своему обычаю начал делать кофе.

— Ненавижу реалистичные сны. После них не хочется просыпаться.