Послушание

Глава 1

ПОСЛУШАНИЕ

Дверь, скрипя пружиной, громко хлопнула за спиной, стерев мою тень и полосу солнечного света, падавшего из проёма на серый мозаичный пол. В магазине было лишь чуть прохладней, чем на улице — кондиционером тут и не пахло. За прилавком сидела толстая тётка в не очень белом халате и читала сложенную вдвое желтую книжку, навевающую мысль о любовном романе. В моей памяти вряд ли отыщется лицо хоть одной продавщицы, но вот их белые халаты там есть — застиранные, или без пуговиц, или с бахромой на кромках подола, или с надорванными карманами…

Я кивнул в ответ на брошенный поверх книжки оценивающий взгляд и огляделся. Судя по ассортименту, в магазине продавалось всё, что может понадобиться забредшему на окраину селянину — и продукты, и одежда, и хозяйственные товары, и журналы с красотками, и помидоры с огурцами в разномастных пластмассовых ведёрках — маленький бизнес местных огородниц.

— Что-нибудь холодненькое попить есть? — спросил я, разглядывая полку с сигаретами и спиртным, расположенную позади любительницы книжек в тонких обложках.

Она опустила руку с книжкой на внушительное бедро и указующе мотнула головой куда-то вглубь магазина, где в дальнем углу я разглядел красный остекленный холодильный шкаф с надписью «Coca-Cola».

— Бутылку карачинской и пачку мальборо…белую, — сказал я, двумя пальцами вынув из кармана подходящую купюру.

Колено громко щёлкнуло: тётка поднялась со стула, на выдохе развернула туловище на 180 градусов и достала с полки сигареты. Рухнув обратно, она бросила пачку на прилавок и взяла деньги.

— Карачинской нет.

— Ну, нет, так нет…

Денежный ящик кассы в гулком пространстве звучно клацнул и на блюдечке звякнули монеты сдачи.

Я вышел из магазина на крыльцо, залитое солнечным светом, и закурил. От бетона под ногами и от кирпичной стены несло душным жаром. Дорога, по которой я приехал, полого спускалась с пригорка к посёлку, рассекала его, и дальше снова поднималась на очередной пригорок. Покрытая гравием площадка у магазина была пустынна, и мой мотоцикл в её центре выглядел одиноким усталым верблюдом в безводной серой степи. На дороге тоже никого не было, да и посёлок словно вымер — лишь вдалеке в тени забора копошились в пыли несколько разноцветных куриц.

А я ведь здесь всё и про всех в общем-то знаю — даже про тётку в халате, лица которой не запомнил. Церковь, наверное, ближе к центру, где-нибудь вон за теми деревьями. Переделана из старого правления лесничества. Поставили над крышей новый купол и пристроили справа звонницу…

Отщёлкнув окурок, я медленно спустился с крыльца и по хрустящему гравию отправился к сакраментальному деревянному заведению, стоящему в сторонке под сенью троицы старых тополей.

Пройдет пять минут и Рем, раскидывая ведущим колесом гравий, выскочит на асфальт, басовито зарычит, набирая скорость, и увезёт меня дальше. Мелькнут мимо куры у забора, золотистый купол над лесничеством, заросший тиной пруд с гусями и знак на выезде, перечеркнутый красной диагональю. А ещё через пять минут не останется даже этого. Разве что, очередной замызганный белый халат с пожелтевшими от старости пуговицами, пришитыми крест-накрест черными нитками, займёт своё место в моём виртуальном гардеробе.

Собираясь выходить из нужника, я толкнул дощатую дверь и в приоткрывшуюся щель увидел, как из-за угла магазина на площадку вышла женщина в рясе. Я ожидал увидеть кого угодно, но не монашку. Судя по всему, она собиралась перейти дорогу, но, поравнявшись с моим Ремом, замедлила шаг. Оглянувшись на вход, она и вовсе остановилась, как бы в нерешительности, и, глянув на мотоцикл снова, вдруг развернулась, поднялась по ступенькам крыльца и вошла в магазин.

«Что монашке или послушнице понадобилось в магазине? У неё и денег-то, скорее всего, нет, —подумал я, выходя из плотной тополиной тени в слепящую пустоту площадки, и ощущая себя неуместным на этой сцене, декорированной одиноким мотоциклом. Окружающее вдруг показалось ещё более неподвижным, чем минуту назад. — А может, не было никакой монашки? Привиделась? Куда она шла?»

Мне захотелось на неё взглянуть или даже поговорить с ней. Оживить как-то то ли себя, то ли мир вокруг…

Я быстро поднялся на крыльцо и потянул уже знакомую тяжёлую дверь. Пружина заскрипела, солнечный прямоугольник на сером полу с контуром моей тени посередине возник и с хлопком исчез, словно сработала шторка старинного фотоаппарата. Продавщица, держа голову совершенно неподвижно, вскинула поверх книжных страниц взгляд.

— Забыл чего-нибудь?

Послушница в выцветшем подряснике, в чёрном платке, закрывающем волосы и лоб, стояла в дальнем конце магазина и разглядывала витрину с журналами.

— Карачинская не появилась? — решил пошутить я, направляясь к шкафу с напитками.

Девушка бросила на меня быстрый взгляд и снова склонилась к прилавку. Совсем молоденькая, лет двадцать, наверное.

— Здравствуй, сестрёнка! — поздоровался я, открыв дверцу шкафа с напитками. — Храни тебя бог!

— Спасибо, и вам здоровья, — ответила она.

— Я Михаил. А тебя как звать-величать?

Я смотрел на неё. Миловидная, красивая даже. Она улыбнулась и опустила взгляд.

— Катерина.

— Давно служишь, Катерина?

Она снова подняла глаза. Живая, чистая. Смотрит открыто, улыбается.

— Второй год.

— Холодильник-то закрой, — подала голос продавщица. — Весь холод выпустил!

Я быстро взял с полки банку спрайта и захлопнул дверцу.

— И какое у тебя послушание?

— В доме престарелых помогаем с сёстрами за стариками ухаживать.

— Хватает силы-то?

— Бог даёт, — сказала она, быстро перекрестившись.

«Ну, да, — подумал я. — А что же ещё я хотел услышать…»

— Ну что, выбрала что-нибудь? — спросила Катерину хозяйка магазина, как бы пытаясь словесно оградить её от меня.

— Нет подходящих, — ответила Катерина, отходя от застеклённого прилавка. — Ещё на почте посмотрю. Спасибо, теть Маш.

— Да не за что, — откликнулась тётя Маша.

— До свидания, — сказала мне Катерина и пошла к выходу.

Я быстро её опередил и открыл перед ней дверь. Катерина, благодарно кивнув, переступила порог, и я вышел следом.

— А рассчитываться кто будет?! — прокричала тётя Маша сквозь скрип дверной пружины.

Катерина стала спускаться с крыльца.

— Ты сейчас куда? — спросил я, спускаясь рядом.

— В обитель, — улыбнулась она.

— А на почту?

— На почту сегодня не успею. Завтра зайду.

Сейчас уйдёт и я не знаю, как её задержать. Мне очень хотелось побыть с ней ещё, но дверь сзади заскрипела. Погоня не заставила себя долго ждать. Я остановился, обезоруживающе расставил в стороны руки и повернулся. На крыльце белым ореолом сияла суровая фигура тёти Маши.

— Иду, иду, иду, — я подбросил и поймал банку спрайта. — Сколько миллионов я задолжал?

Тетя Маша посторонилась, пропуская меня в открытую дверь, и я протиснулся боком, чувствуя, как моя пыльная косуха мазанула полой по не очень белому халату.

Катерина уже перешла шоссе и спускалась на просёлок, уходящий куда-то за огороды.

Посёлок оказался не таким уж и маленьким, каким представлялся. Большую белокаменную церковь я увидел, выехав на перекрёсток, где «мою» трассу пересекала довольно оживлённая улица. Сквозь зелень тополей, укрывающих палисадники тенью, сверкнули золочёные кресты, вдоль проезжей части тянулись асфальтовые пешеходные дорожки, а вдалеке даже мигнул красно-зелёными огнями светофор. Я притормозил, разглядывая ряды домов, уходящих далеко вправо, и повернул туда. Лицезрение пруда с гусями на заросшей кустами околице пока откладывалось.

Навстречу мне попалось несколько автомобилей, потом я проехал мимо автостанции, где стояли два автобуса и суетились полтора десятка пассажиров. За автостанцией тянулось отстоящее от дороги двухэтажное здание школы с чьим-то бюстом перед входом. Напротив школы, чуть наискосок, пестрело вывесками стеклянно-бетонное строение явно торгового назначения и уже за ним, на небольшом возвышении, открылась обсаженная тополями и соснами пятиглавая церковь, стройная и красивая, явно современной постройки.

Я свернул с асфальта и по прилегающим песчаным улицам объехал церковь кругом. Несколько мальчишек, бросивших велосипеды и брызгавшихся водой у колонки, с интересом уставились на мой байк и на меня, а потом решили поехать за мной. В зеркало я видел, как они резво вскочили на свои велики и, азартно крутя педали, ринулись следом. У меня появился эскорт.

И пока я завершал недолгий объезд вокругцеркви — словно крестный ход со следовавшим по пятам велосипедным сопровождением, — то вдруг понял, что ехать никуда не хочу, потому что не знаю, зачем ехать. Зачем не ехать, я тоже не знал и мне нужно было как-то определиться, но не мог же я кружить вокруг церковной ограды и что-то там решать или раздумывать, поэтому я остановился рядом с небольшим базарчиком у торгового центра, где за парочкой крытых и крашенных густой зеленой краской прилавков сидели несколько женщин и продавали соленья, маринады, овощи и зелень.

Поставив Рема на подножку, я под наблюдением пацанов, крутящихся неподалёку, прошёлся между прилавками, где мне наперебой предлагали лучок, редисочку, молодую картошку, спелые помидорчики и огурцы. Огурцов я и купил. Достал один из тоненького пакета, немного обтёр рукой пупырышки и с хрустом откусил. Хороший огурец, ароматный, вкусный — не чета магазинным.

«Если я сейчас останусь, то завтра увижу Катерину, — подумал я. — На почте увижу. Очень хочу её снова увидеть…»

— Эй, пацаны, — кликнул я. — А где тут у вас почта?

— Да там вон, — махнул рукой один. — Недалёко. Направо повернуть за школой и по той улице до поворота. Деревянный дом такой с вывеской.

— Огурец будешь? — протянул я пакет, подойдя, и достал себе ещё один. — Давайте, угощайтесь.

Пацаны оделились огурцами и тоже смачно захрустели. Я сунул пустой пакет в карман — как раз пять штук было.

— А моцик быстро бегает? — поинтересовался один.

— Быстро, — сказал я.

— А сколько?

— Сто двадцать.

— Фи, сто двадцать. Чё, как восход что ли?

— Сто двадцать миль, — сказал я.

— А это сколько километров?

— А ты посчитай. Умножь на один и шесть.

Один положил вилосипед на землю, присел и, чиркая на песке пальцем, стал умножать столбиком.

— Двести километров, — сказал он.

— Ништяк! — восхитился другой. — Это я понимаю. Вот бы прокатиться.

— Я на нём двести никогда не ездил, страшно, — сказал я. — Сто шестьдесят ездил, но тоже страшно. А у вас тут монастырь есть?

— Ага, есть. Там за поселком на увале.

— Большой?

— Не знаю.

— Много монахов там?

— Там монашки. Женский монастырь. У нас в школе ещё православный класс есть.

— А у Серёги, — пацан ткнул пальцем в одного из приятелей. — старший брат в нашей церкви попом работает.

— Тебя как зовут?

— Пашка.

— Ты крещёный? — спросил я.

— Крещёный. Только у меня крестика нет. Потерялся.

— Так сходил бы в церковь, попросил. Серёгин брат тебе другой дал бы.

— Ну, а вы крещёный? — с любопытством спросил белобрысый.

— Крещёный.

— И в бога верите?

— Верю.

— В бога верите, а у самого вон черти на мотоцикле нарисованы.

— Да, — покосился я на Рема, где на баке была аэрография, изображающая Вельзевула с его свитой. — Это искусители мои. Но ты сюда посмотри.

На верхней части бака было изображено распятие.

Мальчишки молча разглядывали рисунки.

— А какая-нибудь гостиница у вас есть? — спросил я.

Они переглянулись. Никто про гостиницу ничего не знал.

— Нету, наверное. А то бы мы знали.

— Значит, переночевать у вас никак?

Белобрысый пацан пожал плечами.

— Я бы заплатил. Недорого, правда. Дорого не могу, денег мало.

— Надо у баб Нюры спросить, — сказал голубоглазый Серёга. — Я сейчас…

Он вскочил на велосипед, доехал до базарчика и стал разговоривать с одной из женщин, показав на меня пальцем.

— Это баб Нюра, бабушка евойная, — прокомментировал Пашка.

Немного погодя баба Нюра махнула мне рукой, и я в сопровождении пацанов пошел к базарчику.

— Здравствуйте, — поздоровался я, подойдя.

— Здрасьте, — кивнула баба Нюра, прищурившись и рассматривая меня. — Гостиницы-то у нас нет, только в районе.

— Да вот, мотоцикл подремонтировать надо, — сказал я. — И переночевать потом, если допоздна провожусь. Ночью ехать плохо.

— У Петренки надо спросить. У него шофера, бывает, ночуют. Ты ж тоже вроде как на колёсах, может и тебя пустит.

— А он где живет, Петренко?

— А вон ребятишки тебе покажут. Ты ему бутылку водки купи, вот и рассчитаешься за постой.

— Спасибо за подсказку. Давайте я у вас немного молодой картошки на ужин куплю.

От базарчика пацаны сопроводили меня в магазин, где я купил себе карачинской, Петренке водку, а мальчишкам по шоколадному батончику. Карточек не принимали, а наличных у меня оставалось совсем немного.

— Ну, показывайте, куда ехать.

Дом Петренки стоял почти на краю села в переулке. На песке перед воротами с одной покосившейся и провисшей воротиной было накатано довольно много следов от грузовиков. Я заглушил Рема в тени палисадника и посигналил. Запыхавшиеся пацаны шумно дышали.

— А как Петренку-то зовут? — спросил я.

— Семён, — сказал Пашка.

Из-под ворот выскочила маленькая кудластая собачонка, остановилась и заливисто залаяла.

— Фу, Бряк, заткнись! — Пашка махнул на собаку рукой.

Бряк тут же замолк и, как-то боком и мелко семеня, подбежал к углу палисадника и, задрав лапу, по-хозяйски отметился.

Следом, не через калитку, а через ворота, немного оттянув воротину, вышел щуплый мужичок лет сорока пяти, загорелый, в расстегнутой рубашке и серой матерчатой кепке.

— Здорово, Семён, — сказал я. — Вот, баба Нюра, — я кивну в сторону Серёги. — Сказала, что у тебя переночевать можно.

— Здорово, — Семён окинул меня и Рема оценивающим взглядом. — Да можно, чего ж нельзя.

Я протянул ему руку:

— Михаил.

— Семён.

Приподняв из пакета с картошкой бутылку водки, я показал её Семёну, потом опустил обратно и протянул пакет ему.

— Картошки вот ещё испечь надумал.

— Испекём и картошки, делов-то, — сказал Семён, беря пакет. — Давай, загоняй своего коня.

— Пока, пацаны, — кивнул я мальчишкам. — Спасибо за помощь.

Потом завел Рема и через открытую Семёном половину ворот въехал во двор.

Семён показал рукой место под навесом.

Во дворе царил беспорядок. Навес и несколько примыкающих к нему построек выглядели старыми и требующими ремонта. Веранда дома и крыльцо, когда-то выкрашенные в синий цвет, выцвели и пооблупились. Железная кровля, судя по ржавому цвету, тоже ждала покраски. Двор в центре был голым, по краям у заборов, заваленных почерневшими гнилушками и прочим хозяйственным хламом, там и сям пробивалась крапива, полынь и лебеда. За ржавой и провисшей в нескольких местах сеткой виднелся неухоженный огород, в одном углу засаженный картошкой, но в основном покрытый высокими сорняками.

— А там что, озеро? — спросил я, увидев за огородом сквозь щели между досками голубые проблески воды.

— Да какое там озеро, — махнул рукой Семён. — Теперь уже болото. Было озеро. В нём раньше купались. Давно, правда. Лет десять назад, а то и больше. Сейчас заросло всё тиной да камышом. В речке нынче купаются…

Под навесом у стен тоже были набросаны старые доски, стояла прислоненная к столбу тонкая стопка шиферных листов, у чурбака с воткнутым в него топором лежала небольшая кучка поленьев, а рядом виднелась только начатая поленница. В тени под жёлобом водостока, пристроенного по свесу крыши, стояла двухсотлитровая бочка с водой, покрытая изнутри зеленой бархатистой тиной. У дальней стены на двух вкопанных в землю стойках красовался стол, рядом с которым были устроены два топчана и стояла лавка из двух чурок с положенной на них доской. Над столом на толстом черном проводе свисала пыльная лампочка.

— Можешь здесь расположиться, — кивнул Семён на топчаны. — А можешь в дому на веранде. Там кровать есть с сеткой. Правда, душно там, нагревается крыша за день. Здесь свежее. Ночи-то сейчас тёплые.

— А у тебя хозяйка-то есть?

— Померла четыре года назад. Один я… — Семён перебросил несколько валявшихся поленьев в поленицу. — Шоферил раньше, а как Галка померла, запил. Всё прахом пошло.

— А дети?

— Так нет у нас. Может бог миловал, а может наказал.

Я промолчал, снимая с Рема кофр и рюкзак со спальником.

— Знатный у тебя зверь, — подошел Семен, разглядывая байк. — Видать, из далёка едешь — вон какой грязный.

— Да не так чтоб издалёка. Всего-то пятьсот кэмэ. Под дождь вчера попал на дороге.

— Ну ладно, устраивайся, — хлопнул по сиденью Рема Семён. — Вон там под тополем, видишь, рукомойник. Или вот из бочки можно. Еще душ за сараем есть. Вчера воды накачал, может и нагрелась уже. Туалет за домом, как на огород идти — увидишь. Телевизор в дому, а плита газовая, пойдём покажу, в летней кухне. Там и посуда кое-какая.

Семён снял с крючка дверь в пристройке рядом с навесом и мы, согнувшись под низкую притолоку, вошли.

— Тут вот холодильник старенький, но живой ещё. В ведре питьевая вода, ковшиком этим черпай. Плита. Газ включать умеешь? Давай покажу. Сначала вот тут баллон, потом конфорку. Ну и следи. Выключить потом и там и там не забудь.

— Понял. А картошку-то где испечь можно?

— Так в золе испекём, как полагается. На дворе кострище разожгём. Дров у нас навалом. Ты кликни меня, как соберёшься, я в дому буду. Затеял там сепаратор соседке чинить, закончить надо.

Он ушёл в дом. Бряк своей кривой походкой добежав за Семёном до крыльца, немного покрутился, выбирая местечко и брякнулся в тенёчке на травку у стены.

Я на один из топчанов, покрытый куском старого вытертого ковра, постелил спальник, сунул кофр и рюкзак под голову, снял ботинки и с наслаждением лёг, вытянув ноги и шевеля пальцами. Немного донимали жужжащие мухи. Было слышно как по шиферу над головой, едва шевелясь от лёгкого ветерка, шуршат ветки дерева, растущего по ту сторону ограды.

Ну, и что я тут делаю? Может, всё-таки, поехать? Я зажмурил глаза и прикрыл лицо сгибом руки. Тихо так. Дождусь её завтра у почты и что скажу? К монашке приставать, грех это. Что мне, обыкновенных баб мало? Красивое у неё лицо, тонкое. А глаза настороженные будто. Беспокойные, непонятные глаза. Улыбается… Так бы и смотрел на неё… Нет, переночую. А завтра, бог даст, видно будет. Сердце щемит… Завтра пойму…

Я проснулся, когда услышал, как Семён во дворе чем-то стучит.

— Что, Бряк, не следишь за своей посудиной, — приговаривал Семён. — Вон тебе в неё куры песку нагребли.

Он снова постучал чашкой о доски завалинки и, бросив чашку на землю, налил в неё из банки молока. Бряк подбежал и с хлюпаньем принялся лакать.

Я, чувствуя себя осоловелым и разбитым после непродолжительного дневного сна, сел, спустив ноги с топчана, и посмотрел на часы. Шесть, седьмой. Что-то снилось беспокойное…

— Сделал сепаратор?

Семён поставил банку из-под молока на перила крылечка.

— Сделал. Два раза вот молоко перегнал, вроде нормально.

Он сел на ступеньку и достав из нагрудного кармана рубашки сигарету, закурил. Я, прямо в носках, подошёл к бочке, пощупал воду, снял косуху, бросив её назад на топчан, и стал умываться.

— Ну что, картошку-то печь надумал? — спросил Семён, плюнув в ладонь и затушив в плевке окурок.

— Ага, — сказал я, стряхивая воду с волос и бороды.

Семён бросил в сторону окурок, вытер ладонь о штанину и встал.

— Ну, давай, сейчас принесу. Распочал я там маленько уже…

Мы сидели за столом под навесом и ели горячую печёную картошку, макая её в подсоленное подсолнечное масло, налитое в блюдце. На дворе заметно потемнело из-за набежавших туч, а крепчающий ветер сердито шумел ветками по кровле.

Водки я пригубил совсем немного, за компанию, закусив её хлебом, зелёным луком и редиской, сдобренной крупной солью. Кроме ножа на столе не было ни ложек, ни вилок, потому нарезанное крупными ломтями сало, и обугленную местами до черноты картошку брали прямо руками.

— Никак ночью дождь будет, — сказал Семён, опрокинув очередную порцию водки в рот и тут же закурив. — Давно не было. Это твой, наверное, тебя догнал.

— Ага, всю дорогу за мной гонится. Два раза уже намочил.

— Так ты куда едешь-то?

— Домой в Новосибирск. К друзьям в Братск в гости ездил.

— Порядочно, — кивнул Семён. — На машине-то сподручней.

— Можно бы и на машине, — согласился я. — Да люблю вот на мотоцикле, а на машине на работу езжу.

— А кем работаешь, ежели не секрет?

— Да, никем не работаю, — я тоже закурил. — Уж с год ищу, чем бы заняться, да всё как-то понять не могу, чего охота. Ничего не охота.

— Так ты ж, судя по бороде, школу не вчера кончил, — усмехнулся Семён. — Специальность какая-нибудь наверное есть. Неужели нету?

— Сказать по правде, и не знаю даже, — я помолчал. — Священником я был, Семён. Попом-батюшкой. Специальность это или нет, как думаешь?

— О, как! — удивился Семён. — Это ж надо… Ещё не доводилось мне с бывшими попами дело иметь. — Семён помолчал. — Да и с не бывшими тоже. Я-то и в церкви сроду не был. В детстве только, когда крестили. И жена у меня учительница была. Не положено им было в те времена в бога верить и в церковь ходить. А ты что ж, разуверился что ли, или как?

— Это как посмотреть, — усмехнулся я. — С женой я развёлся. Это она разуверилась. И в боге разуверилась, и во мне. Во всём. Может, и правильно разуверилась. Вот и пришлось. А попам разводиться нельзя.

— А если не разводиться?

— Можно и не разводиться, да разве себя этим обманешь? А уж бога и подавно. Как другим про любовь и смирение говорить, если в самóм ни любви, ни смирения?

— А если опять женишься, назад в попы к богу можно?

— К богу всегда можно, а в попы уже вряд ли…

Ночью разразилась гроза.

Утром я решил уехать не прощаясь. Было рано, часов восемь. Я всю ночь думал о ней. Песок ещё не высох после ночного дождя. Бряка нигде не было — может быть, ночью Семён запустил его в дом, хотя, это в деревне вряд ли. Я через обвисшую приоткрытую воротину вышел со двора и посмотрел вдоль улицы, прикидывая, куда податься. Ехать к почте слишком рано, да и не появится она там с самого утра, скорее наоборот — ближе к вечеру. И ещё нужно будет где-то перекусить… И что я ей скажу, когда увижу?.. Надоумил бы кто. Вот что будет, то и скажу. Как есть…

Почта располагалась в старинном доме, сложенном из толстых, почерневших от времени, брёвен. Фундамент поднимался высоко и напоминал, скорее, цокольный этаж, прикрытый с фасада широким, во всю стену, крыльцом.

Я поставил мотоцикл в тень, оперев его на некрашеный щербатый штакетник палисадника, и поднялся на крыльцо.

Здесь буду ждать.

Уселся на изрезанные многочисленными буквами перила, опёрся спиной на угловой столбик и закурил. Был я в церкви, был. Помолился, поставил свечку Николе-угоднику. Видел старшего брата Серёги — не знаком он мне. К нему подошла женщина, тихо заговорила. Он благословил её, что-то говоря в ответ. Я всё знал, что он мне скажет, если я спрошу его, и не стал подходить под благословение. Никто ничего мне не сказал. А может я не услышал. Но я спрашивал. Молчит. Хочет, чтобы я сам. И теперь, если я её не увижу, как узнаю ответ?.. Если нельзя так к ней относиться, то почему я так отношусь? Значит, позволил? Или это попустительство? Или искушение? И что мне с этим делать, если я даже не знаю, что это такое? А когда узнаю, ничего уже не будет. Поздно узнаю, потом. И знаю, что узнаю. Но сейчас-то всё ею осенено, всё лишь она и как же можно избежать этого всего или от всего отказаться и устраниться? Хоть бы препятствия какие-то были, непреодолимые препоны, страх боли, страдание, наказание, унижение. Они бы остановили, они бы заставили думать, выбирать, они бы оправдали отказ. А ничего нет! Никто и ничто меня не останавливает. Да и как остановить? Я всё преодолею и восприму! Даже наказание приму, как награду, настолько сильно во мне желание быть ею переполненным каждый миг. Вот только зачем?..

Катерина пришла на почту в третьем часу. Увидев мотоцикл, она, как и вчера, приостановилась и внимательно его оглядела, а когда подняла взгляд на крыльцо, увидела меня, сидящего на перилах. Опустив голову, она стала подниматься по ступенькам. Я встал.

— Здравствуй, Катерина! Я тебя ждал.

— Зачем? — не поздоровавшись, спросила она.

Я думал, она быстро прошмыгнёт на почту, а она остановилась, и, глядя мне в глаза, ждала ответа на свой вопрос.

— Не знаю… Понравилась ты мне. Как увидел тебя вчера, с тех пор думаю только о тебе.

Она, взявшись за ручку двери, кивнула.

— Я не знаю, что со мной… — развёл я руками.

— Мне открытки купить надо, — сказала она и, с усилием открыв тяжёлую дверь, зашла внутрь.

Когда минут через десять она вышла, я стоял, прислонившись к одной из стоек крыльца, совершенно не зная, что же сказать или сделать, и лишь смотрел на неё. Катерина остановилась возле меня и спросила:

— А можно на мотоцикле прокатиться?

Я растерялся.

— Ты хочешь, чтобы я прокатил тебя на мотоцикле?

— Нет, — отрицательно мотнула она головой. — Я сама хочу. Я умею.

Мой Рем был для неё явно тяжеловат. Да и как?..

— Ты же в рясе не сможешь… — недоумённо сказал я.

— Так не сейчас, — сказала она. — Я в обитель схожу, переоденусь. Часов в пять приезжай к магазину тёть Машиному, где вчера был, хорошо?

— Хорошо, — кивнул я.

Катерина тоже кивнула, сбежала с крыльца и быстро зашагала по улице, прижимая к груди открытки.

Вот она какая! Стояла так близко и смотрела прямо в глаза. И доверчиво и с надеждой — я сама умею. И открытки в руках у груди, как образок. Я смотрел ей вслед, как она идёт. Вскоре она свернула на другую улицу и прежде, чем зашла за угол, оглянулась очень быстро, словно и не оглядывалась. Мелькнуло белое лицо и снова чёрный платок.

В магазине всё было точно так же, как вчера. Разве что книжку тётя Маша безжалостно перегнула на других страницах. Когда дверь за мной, скрипя пружиной, хлопнула, тётя Маша не двигая головой подняла на меня глаза и узнав, опустила книжку.

— Здравствуйте, — сказал я, подходя к прилавку.

— Карачинской нет, — сказала тётя Маша.

— Пачку мальборо, белую, — я положил на блюдце деньги.

Процедура вставания со стула, поворот к полке, срабатывание денежного ящика и звяканье сдачи повторились в точности. Взяв с блюдца сдачу, я не уходил.

— Что-то ещё? — спросила тётя Маша.

— Монашка Катерина, которая вчера за открытками заходила, вы её знаете? — спросил я.

— Тебе зачем?

— Красивая очень, — сказал я. — Такие в монашках долго не задерживаются.

— Тебе-то откуда знать?

— А я батюшка бывший, потому знаю.

— Ой, да ладно, батюшка он. Батюшки не курят и на мотоциклах с чертями не разъезжаю.

— Неисповедимы пути господни, — сказал я и перекрестился. — Всякое бывает. Но молодые, красивые и счастливые в послушницы или монашки обычно не идут. Неуютно им в рясе и в клобуке. Думаете, пройдёт год-два, Катерину постригут и будет она монашкой? Сколько ей лет?

— Двадцать один ей недавно исполнилось.

— И что же это она в монастырь подалась, а не в институт, например?

— Куда ей в институт, она даже школу толком не закончила. — Тётя Маша усмехнулась. — Некогда ей учиться было.

— Это почему?

— Сам же сказал, красивая. Любовь у неё была.

— Что за любовь?

— Ну, что за любовь? — тётя Маша бросила книжку на прилавок. — Обыкновенная любовь. Был тут у нас паренёк, Витькой звали. Тоже на неё глаз положил, всё катал на мотоцикле своём, не разлей вода.

— И что, поматросил и бросил? — спросил я, крутя сигаретную пачку в пальцах.

— Да бросил бы, то и ладно. Мало ли их друг дружку бросают. А эти на том мотоцикле с дороги слетели да и врезались в дерево. Ей ничего, а он насмерть. В позапрошлом году осенью. Говорят, будто это она за рулём-то была, но никто не видал, а она говорит, что он сам. Её долго мурыжили на этот счёт, а Витькина мать её прокляла и той же зимой у них дом сгорел. Родители у неё неблагополучные были, пили они и сгорели при пожаре в дому-то.

— А она?

— А она в ту ночь как раз в монастыре и была, подрабатывала в пекарне и ночевать осталась. Сёстры подтвердили. А после пожара её в послушницы взяли, так там и живёт с тех пор. А ты что, правда поп или брешешь?

— Был попом, а потом с женой развёлся.

— Что так?

— Тоже красивая. Увели.

— Ишь ты… Ну, а Катька-то тебе зачем? Ты ж не здешний. Там у тебя что, девок мало?

— Не знаю, — честно признался я. — Увидел вчера и будто всё внутри перевернулось. Вот возьму и увезу её. Отдаст мне бог свою невесту?

— А это ты у него и спрашивай, — рассмеялась тётя Маша. — Небось, должен уметь, как с ним разговаривать.

— Ну да, — проговорил я, сунув сигареты в карман. — Уметь должен… Да что толку с моего умения…

Спустившись с магазинного крыльца, я прошёл несколько шагов вдоль кирпичной стены и присел на высокий приступок нагретого солнцем бетонного фундамента. Отсюда хорошо было видно свёрток по другую сторону шоссе, по которому вчера ушла Катерина. Я взглянул на часы, они показывали без двенадцати минут пять.

Да, вот так бывает. Она тебе понравилась, и ты с этим ничего не можешь поделать. Ты понимаешь, что она не лучше всех, и не красивее, нет, просто ты не можешь оторвать от неё взгляд и не думать о ней, словно тебя что-то околдовало. Зовёт, притягивает и ты всё время думаешь о ней и хочешь всё время на неё смотреть. И какая бы она ни была на самом деле, внутри у тебя своё видение — непогрешимое, идеальное, хоть ты и понимаешь, что это морок, это наваждение, и оно может рассыпаться в одно мгновенье без следа. Но пока оно не растаяло, оно затмевает, перекрывает, побеждает всё. Пусть созданный тобой образ не имеет ничего связанного с реальностью, но он завораживает, будто больше ничего и нет. Это мýка и наслаждение одновременно.

Я сидел на фундаментном приступке, и курил, и смотрел на просёлок. Со слов тёти Маши я узнал о ней столько всего по сравнению со вчерашним неведеньем. Сказанное и ошеломило и почти никак не сказалось на происходящем внутри меня. Словно за стеной, глухо. Было лишь немного больно, и она та, и она во мне — они словно никак и не соприкоснулись.

Я уже знал, чувствовал заранее, что в реальности Катерина окажется совсем другой, чем есть сейчас, но ещё не мог этому огорчиться, и уж точно это меня никак не пугало. Меня тянуло к ней. Это как находясь с головой в воде всё равно хотеть коснуться воды, хоть какой-нибудь одной её капельки…

Я понятия не имел, когда она придёт, и придёт ли вообще. От вчерашнего дождя ничего не осталось. Ни дымки, ни марева. Лишь пара лужиц на просёлке. Всё было ясным, чётким и виделось далеко. Нет, не до горизонта, а всего лишь до деревьев, до рощи, куда просёлок нырял почти сразу за огородами. Никакого монастыря вдали я не видел, но она должна была прийти оттуда.

Она и пришла. Я её сразу узнал и встал. Она была в красной кофте и в джинсах. В красной кофте и в джинсах, и волосы у неё были длинные и распущенные. Темно-русые волосы. И кофта с короткими рукавами. И джинсы, туго обтягивающие бёдра. И синие кроссовки.

Она тоже меня увидела и призывно махнула рукой, и пока я сел на мотоцикл, пока убрал шлем в кофр, пока завёл мотор и развернулся, пока выехал с гравийной площадки на шоссе, она уже тоже подошла к шоссе с другой стороны и поднялась на обочину. Я остановился рядом с ней. Она улыбалась и ни слова не сказав, перекинула ногу через сидушку позади меня и села на мотоцикл, умело откинув пассажирские подножки, обхватила меня руками и прижалась к моей спине.

— Поехали, — сказала она и до меня донёсся запах её пота и этот запах был такой изумительно приятный и волшебный, что мне хотелось его чувствовать бесконечно, и чувствовать её руки на себе и чувствовать, как она прижалась к моей спине. Я был счастлив от этой близости и мягко тронул Рема вперёд.

Мы миновали подъём и выехали из посёлка. Я не знал, куда мы едем, потому просто ехал прямо по шоссе. Через пару километров, когда я уже хотел спросить, куда же мы едем, Катерина показала на съезд с шоссе направо на просёлочную дорогу, громко сказав мне в ухо:

— Туда!

Я сбросил скорость и свернул.

— Стой!

Я остановил мотоцикл.

Катерина тут же слезла, взялась правой рукой за мою руку, лежащую на ручке газа, и спросила:

— Ну что, дашь мне?

Не глуша мотор, я опустил руль, упёрся руками в бак и сдвинулся назад, на пассажирское место. Катерина тут же передо мной перекинула ногу, села на переднее место и взялась за руль. Выжала рычаг сцепления, включила первую передачу, добавила оборотов и почти мягко тронулась. Я ноги на подножки пока не убирал, страхуя нас, если она вдруг не удержит мотоцикл на ходу, поехав слишком медленно или сильно виляя, но она набрала скорость, переключилась на вторую передачу, потом на третью и повела Рема вполне уверенно и устойчиво.

Просёлочная дорога была хорошо укатана и особо не петляла. Крошечные лужицы Катерина даже не объезжала. Я, как она чуть раньше, тоже обхватил её одной рукой и легко прижался к её спине. Её длинные волосы развевались на набегающем от движения ветру и постоянно касались моего лица и шей. Это было восхитительно! Моя ладонь лежала на её животе, и я чувствовал все его движения, а мягкие нежные волосы гладили и бились и я не смог удержаться и наклонился, так как она сидела гораздо ниже меня и ростом была меньше, и понюхал её макушку близко-близко и она пахла тёплым солнцем. Катерина вся была в моих руках и мне так хотелось обнять её и прижать к себе, уткнувшись лицом в её затылок и в шею, чтобы надышаться.

После очередного поворота дорога потянулась вдоль неширокой речки, а когда вновь стала от речки отдаляться, Катерина сбросила скорость и свернула с дороги на едва заметную тропку и, выехав на берег, остановилась. Я тут же выставил ноги и упёрся в землю. Катерина повернула ключ зажигания и мотор смолк.

— Побудем тут? — спросила Катерина. — Ты же никуда не торопишься?

— Нет, не тороплюсь, — сказал я, с сожалением убрав руку с её живота.

— Держишь? — спросила она и было понятно, что она говорит про мотоцикл.

— Держу.

Катерина шустро слезла с мотоцикла.

— Сейчас камень найду какой-нибудь для упора, — сказала она.

Я сместился вперёд, взялся за руль и тоже слез с мотоцикла. Откинув подножку, убедился, что она проваливается под тяжестью Рема в землю, но тут подбежала Катерина с довольно увесистым плоским камнем в руках и присев на корточки, подсунула камень под подножку.

— Стоит?

— Да, нормально, спасибо, — сказал я, поставив Рема и оглядывая окрестности.

Речка шириной всего метров пятнадцать-двадцать. Берега у самой воды покрыты песком и камнями, а чуть дальше уже росла трава. Противоположный берег заметно возвышался и из-за него было совсем не видно, что там дальше. Берег, где остановились мы, был более пологий и менее каменистый, но если спустится к самой воде, то склон тоже загородил бы собой окружающий пейзаж.

— Ты где научилась на мотоцикле ездить? — спросил я, хотя и знал, где. Наверняка, это её научил тот парень, Виктор.

Катерина села на траву на подвёрнутые под себя ноги.

— Я со школы умею, — сказала она, глядя на меня. — У нас дома был мотоцикл. Правда, не такой, конечно, — она кивнула на Рема.

«Может, и так», — подумал я, глядя на неё.

Она была совсем другая, чем вчера или сегодня на почте, но лицо, глаза, улыбка — они были всё те же, доверчивые, наивные, словно ждущие чего-то хорошего и чудесного, но и чуточку настороженные. Может, это было обманчивое впечатление — просто, у неё такой вид, а сама она никому и ничему не доверяет и ничего особо чудесного не ждёт. Не Ассоль же она какая-нибудь, смотрящая в морскую даль в ожидании алых парусов. А может и дурочка-Ассоль, кто её знает. Не спросишь же вот прямо сейчас: «Скажи, о чём ты думаешь?»

— Здесь купаются? — спросил я.

— В речке-то? Да, купаются, — ответила Катерина. — Или ты конкретно про это место? Тогда не знаю. Далеко от посёлка. Наверно, купаются.

Я посмотрел на речку. Течение довольно быстрое, вода тёмная, непрозрачная — возможно из-за дождей где-нибудь выше по течению. Но погода стояла тёплая, даже жаркая.

— Может, искупаемся? — спросил я.

— Давай…

Я снял косуху и стал снимать ботинки. Катерина, не вставая, стянула с себя через голову красную кофту, бросила её на траву. Потом, поднявшись на колени, расстегнула джинсы, стянула их, и снова опустившись, вытянула ноги, один за другим скинула с босых ног синие матерчатые кроссовки и стала снимать джинсы. На ней был синий, в мелкую белую крапинку раздельный купальник. Я, снимая футболку, а за нею штаны, чувствовал себя старцем, подглядывающим за купающейся Сусанной. Катерина встала, провела руками у себя сзади, словно отряхиваясь, и подошла ко мне.

— Идём? – спросил я, направившись к воде.

Она кивнула и пошла рядом, чуточку позади. Я удержался от непроизвольного желания подать ей руку и ступил в воду. Дно под ногами круто уходило вниз и буквально на втором шаге вода уже поднялась мне выше колен. Я оглянулся на Катерину, она тоже вошла в воду и остановилась рядом со мной. Тогда я набрал в грудь воздуха, поднял руки и нырнул в реку. Вода оказалась довольно холодной, холодней, чем я ожидал, и течение тоже было сильней, чем мне сначала показалось. Я сделал под водой несколько гребков, вынырнул, с возгласом выдохнул, сделал пару взмахов поперёк речки и развернулся к берегу, чтобы посмотреть, как Катерина будет окунаться в воду. Берег был метрах в пяти, меня сносило течением, но Катерины на берегу не было. В воде её тоже не было. Я понял, что она бросилась в воду вместе со мной или чуточку позже и сейчас где-то под водой. Я стал ждать, где она вынырнет, но прошли две-три-пять секунд, а она не появлялась. Я сделал несколько гребков против течения, смещаясь ближе к берегу, всё ещё ожидая, что Катерина сейчас вынырнет, но её не было. Тут я понял, что она уже не вынырнет, что она где-то под водой, и тонет, и её все время куда-то сносит течением, и я не знаю, ни где она, ни куда её сносит.

Я должен был что-то делать! Что-то делать! Что? Если она сейчас утонет, меня посадят! — почему-то мелькнуло в голове. Меня мгновенно обуяли ужас и паника! Если она сейчас утонет, то произойдёт что-то ужасное, что-то страшное, весь мир разрушится, я попаду в ад! Я ни о чём таком не думал, это внутри было такое ощущение, которого не передать.

Я набрал побольше воздуха и нырнул, широко раскрыв глаза, и под водой при гребках как можно шире раскидывал руки, чтобы задеть как можно больше пространства, мечась то вправо, то влево, и я так сильно хотел остановить реку и так сильно надеялся на чудо, что, наверное, умер бы от ужаса, если бы этого не произошло! И чудо случилось — я коснулся её, задел кончиками пальцев за руку или за ногу, не знаю, но я рванулся туда, забыв от счастья обо всём на свете, и схватил её не знаю за что и как, и она, почувствовав меня, тоже ухватилась за меня и тут я почувствовал, что не могу всплыть, так она меня держала, и что мы теперь тонем вместе, и мне снова стало так страшно и ужасно, что я чуть было не смирился, что сейчас открою рот и в задыхающиеся лёгкие хлынет вода и всё. Может быть, если бы я нашёл её секундой позже, то так и было, но сейчас ещё, видимо, оставалась капелька воли к жизни и вся тьма ужаса ещё не разлилась во мне, и я принялся с силой отрывать, отталкивать от себя Катерину, и мне казалось, я прямо-таки вижу, как отдираю её и толкаю и руками и ногами в глубину, топлю её, чтобы выжить самому. А вот в ней никаких сил не осталось. Она была под водой слишком долго и дыхания уже не осталось, и она нахлебалась воды, и ослабла, и потеряла сознание. Она наконец-то оторвалась и я даже оттолкнулся от неё, чтобы всплыть и всплыл, плюясь и блюя водой и, наверное, дышал с хрипом и свистом: воздух, воздух, воздух! Лишь только меня отпустило, как ужас вновь накинулся, гоня вниз, под воду, к Катерине и я чуть было не кинулся сразу, но удержался. Я смогу сделать это только один раз! Только один. И мне надо вновь найти её и поднять наверх. Другого шанса не будет и я утону вместе с ней. Потому, дыши! Дыши глубже, чтобы набрать воздуха, чтобы было, с чем нырять. И я дышал, сделав пять или шесть вдохов-выдохов и как только почувствовал, что вот теперь снова смогу задержать дыхание хотя бы секунд на двадцать, вдохнул и нырнул, снова растопырив руки как можно шире. Она должна быть подо мной! Нас вместе несёт течением, одинаково, я никуда не отплывал, я держался на месте. И я снова её нашёл, спасибо тебе Господи! Я снова её нашёл! Она больше не шевелилась, не хватала меня. Это я обхватил её левой рукой за пояс, прижав спиной к себе, точно так, как прижимал, когда мы ехали на мотоцикле, только сильнее, и изо всех сил стал грести правой рукой и ногами наверх, и когда вынырнул, у меня даже сил не было повернуть и держать Катерину так, чтобы видеть её лицо, чтобы её голова, её рот и нос не были в воде. Главное сейчас, догрести до медленно плывущего мимо берега и когда я догрёб, когда почувствовал ногами дно, лишь тогда я встал и, обхватив Катерину за пояс уже двумя руками, поднял её из воды и еле выбрался на берег, так и держа её головой вниз, перегнутую в моих руках. На берегу, я опустил её, бросил фактически — у меня больше не было сил ни держать её, ни стоять самому, и тоже повалился на траву, судорожно дыша. Но уже через несколько секунд я заставил себя встать на четвереньки, подняться, снова обхватил Катерину за туловище, поднял, перегнув её головой вниз, и начал трясти. Нужно было, чтобы вода вылилась из её лёгких и желудка — я помнил, что об этом говорили, когда учили оказанию первой помощи. Изо рта Катерины действительно вылилось сколько-то воды. Сколько её должно быть я не знал. Потом снова опустил её на траву, перевернул на спину и принялся делать искусственное дыхание, стараясь не давить на грудь с неконтролируемой силой, чтобы не сломать рёбра или грудину. Мне очень хотелось, чтобы она скорее пришла в себя и задышала. Я за подбородок открывал ей рот, приподнимал за шею голову, чтобы она запрокинулась, обхватывал ртом её холодные синие губы и вдувал в неё побольше воздуха, чтобы тут же переползти ниже и, сложив руки, толчками давить на грудь, массируя сердце.

И она очнулась и тут же, закатив глаза, захрипела и повернулась на бок. Изо рта полилось, она кашляла и икала, задыхаясь от позывов рвоты, а я был ошеломлён и опустошён.

Всё это произошло очень быстро, буквально в две-три минуты. Вот я стою и собираюсь нырнуть и вот я уже сижку на траве и смотрю на сотрясающуюся и согнутую дугой спину Катерины, которая в пупырышках, в песке, в приставших к коже мусоре и травинках. Её трясло, а у меня ничего не было, чтобы её укрыть. Правда, и ветра не было, и солнце чувствительно пригревало, и я надеялся, что оно согреет. От Рема и одежды нас отнесло всего-то метров на сорок-пятьдесят, а может и меньше.

Когда Катерина немножко пришла в себя и лежала уже не кашляя и не дрожа, я встал, обошёл её кругом и опустился на колени так, что бы видеть её лицо.

— Ты как? – спросил я.

Она откинула с лица волосы и сказала:

— Нормально.

— Ты что, не умеешь плавать? – спросил я.

— Не умею…

Она улыбалась. Господи боже, она жалко улыбалась, словно провинилась, а я почувствовал, что не могу на неё смотреть — кто-то внутри брал ледяной рукой моё сердце и больно сжимал.

Мы пробыли на берегу ещё около часа. Сначала я отвёл Катерину к мотоциклу и нашей одежде. Вскоре Катерина согрелась, обсохла и успокоилась, хотя неспокойной она и не была. Будто ничего не произошло. Она не выглядела потрясённой, в отличие от меня. Словно каждый день тонула. Хотя, кто знает, что у неё в душе. Может она каждый день почему-нибудь и тонет, откуда мне знать. Я сходил к воде, намочил свою футболку, отжал и обтёр Катерине лицо, и спину, и руки, и ноги — всю. Не мог я её гнать в воду, чтобы она умылась, а сама она не пошла. Потом она оделась. Я тоже оделся и дал ей свою расчёску-массажку из кофра, чтобы она расчесала волосы.

— Тебя куда отвезти? — спросил я, когда солнце снизилось, и уже не грело, и чувствовался приближающийся вечер. Пора было ехать в посёлок.

— Не знаю, — сказала Катерина.

— В обитель?

— Нет, — она отрицательно мотнула головой. – Я до завтра отпросилась в район съездить.

Я дал ей надеть шлем и пока мы ехали в посёлок,я решил поехать снова к Семёну – больше некуда. На двери тёти Машиного магазина висел видимый издали большой замок, потому мы заехали в торговый центр у церкви, где я купил для Семёна водку и кое-каких продуктов на ужин.

С улицы через приоткрытую воротину я заехал прямо к Семёну во двор.

Катерина слезла с мотоцикла и подала мне снятый шлем. Я повесил его на зеркало, взял пакет с продуктами и водкой и повёл Катерину под навес.

— Посиди тут, — кивнул я ей на топчан. — Или полежи. Ты как себя чувствуешь?

— Нормально, — ответила она, усевшись на топчан и положив руки на стол.

— Сейчас я с хозяином поздороваюсь.

Я взял из пакета бутылку водки и пошёл к дому и когда уже поднимался на крыльцо, дверь отворилась, и в проёме показался Семён всё в той же рубашке и в матерчатой кепке.

— Здорово, Семён.

— Здорово.

Мы пожали друг другу руки.

— Пустишь ещё раз переночевать? — спросил я, протягивая ему водку.

— Ночуй, конечно. — Семён взял бутылку и повертел в руках. — Я думал, ты уже дома сегодня ночевать будешь. Слыхал утром, как ты уехал.

— Да вот, задержался, — сказал я, спустившись с крыльца и закуривая, и кивнув головой на навес, добавил. — Только я не один.

— Я видел в окошко, — сказал Семён, садясь на ступеньку.

Бутылку он поставил рядом, достал из нагрудного кармана рубашки сигарету, спички и тоже закурил. Откуда-то из-за дома появился Бряк, и вяло виляя хвостом, приблизился к крыльцу.

— О, явился, — встретил его Семён. — И где тебя носит? Народу полный двор, а ты даже не тявкнул. Семён глянул на навес. — Привет, Катерина.

Я тоже оглянулся, из-под навеса вышла Катерина.

— Здрасьте, дядь Сень, — улыбнулась она и присев на корточки, позвала. — Бряк, Бряк, иди ко мне, иди. Смотри, что я тебе дам.

В руке у неё была конфета из пакета. Бряк, виляя хвостом, в развалку подбежал к ней и брякнулся на бок, подогнув передние лапы.

— Вот подхалим, — сказал Семён.

— Давайте, я яиц с колбасой нажарю, – сказала Катерина, потрепав Бряка по боку и угостив конфетой.

— А пойдём в летовку, — прокряхтел Семён, вставая. Бутылку водки он взял с собой. — Там газ и посуда со сковородкой.

Катерина вернулась под навес, взяла со стола пакет и пошла за Семёном. Бряк отправился вслед за ними.

Я зашёл под навес, снял и бросил косуху на топчан, потом сел, а потом лёг, закинув руки за голову. Сверху по шиферу всё так же царапали ветки клёна.

Минут через пятнадцать под навесом появился Семён с бутылкой в одной руке и двумя стаканами в другой.

Он сел за стол, поставил стаканы, потом открутил на бутылке крышку и налил в каждый стакан водки пальца на два.

— Давай, — сказал он, подвинув один стакан мне и беря другой.

Я сел, взял стакан, мы чокнулись и выпили.

— Так ты её, выходит, спас? — спросил Семён, закуривая.

— Я её чуть не утопил, — сказал я.

— И чё теперь собираешься делать?

— А ты её откуда знаешь?

— Так тут все друг друга знают, а мы жили по соседству. Сгорели её папка с мамкой при пожаре позапрошлой зимой.

— Я знаю, — сказал я. — Тётя Маша из магазина рассказала.

— Машка, что ли? Это она умеет. А мы с Петькой, с Катькиным отцом, приятели были. Я её вот с таких пор знаю, — Семён показал рукой расстояние от пола ниже лавки, на которой сидел. — Ещё когда без штанов бегала.

— И часто она тут у тебя бывает, — ревниво спросил я, зная, что у Семена останавливаются на ночёвку шофёры и обратив внимание, что он совсем не удивился, когда увидел Катерину со мной.

— Да почитай уж лет десять не была, — усмехнулся Семён, скорее всего, догадавшись, почему я задал такой вопрос. — Что ей тут делать? Но я её в обиду не дам. Она безответная. Потому и спросил, что ты делать собираешься.

— Ну, так она вроде уже совершеннолетняя, и может делать, что хочет.

— Ну, так и пусть делает, я ж её не караулю. Особенно, если знает, чего хочет. А если, может, не знает или знает, да как-нибудь не так, как знаешь ты, да ещё и у меня под навесом…

— Так я тоже не знаю, – развёл я руки. – Увидел её вчера, какая она, и вот, даже уехать не смог.

Мне почему-то показалось, что Семён сможет сказать мне, что делать. За меня решит. Но по сути, что он мог решить? Откуда ему знать, что во мне творится. Увидел мужик молодую красивую девушку и возжелал, что тут ещё можно решить?

— Обыкновенная она, — сказал Семён. — И монастырь этот ей совсем не нужен, какая из неё монашка. Она и жизни-то не знает, и не видала ещё ничего. Глупая. А несчастья всякие хоть с кем приключиться могут. Замуж ей надо. Вот выйдет замуж, нарожает ребятишек и все у неё будет, как у людей.

— И что же ей теперь, за любым в воду бросаться?

— Почему за любым? Она же за тобой бросилась. Может ты судьба её. Или утонуть или счастье найти.

— Угу, а утопить или счастье обеспечить выпало мне.

— Ну, значит, выпало.

Тут под навес вошла Катерина со сковородкой в руках.

Не знаю, слышала ли она наш с Семёном разговор.

— Сейчас пакет с остальным принесу, — сказала она, ставя сковороду на стол, на подложенную свёрнутую в несколько раз газету. Через минутку она вернулась с пакетом и принялась выкладывать хлеб, конфеты, тарелки, вилки, и выставила фляжку коньяку, который я тоже купил, чтобы выпить самому и дать выпить Катерине. Немного спиртного ей не повредит, а даже наоборот, пойдёт на пользу после пережитого на речке.

— Ну, вы тут ешьте, а я пойду в дом. – Сказал Семён вставая и беря со стола водку и свой стакан. — Ел недавно, не хочу.

Он ушёл. Катерина положила из сковороды часть яичницы с колбасой на тарелку и поставила передо мной. Потом она села, и стала класть еду на вторую тарелку – себе.

Я открыл коньяк, налил в свой стакан и налил в маленькую чайную чашку Катерине. Она внимательно смотрела, как я наливаю. Я поднял стакан и направил в её сторону, кивнув на чашку.

Она взяла чашку и посмотрела мне в глаза.

— Поедешь со мной в Новосибирск? — спросил я. — Поступим тебя учиться. Будет у меня такое послушание.

Она кивнула и осторожно прикоснулась своей кружкой к моему стакану.

2025