Послесновие

1

Зеленые языки пламени, колышутся, то там, то тут образуя просветы яркого летнего неба, отпуская свои грезы вслед ветру, не имеющие возможности отдать в его распоряжение свои хрупкие тонкие оболочки. Эти порывы — лишь наглядная метафора, выставленная нам на показ, и мы видим, но не пытаемся добраться до глубины. Листья срываются с веток не только осенью, летом также они уходят в полет. Подобно слову, невидимой связью они долетают до неведомых нам мест, как до наших ушей долетает звук. Они уносимы всегда, уносимы везде и вся их жизнь — бесконечный полет грез. Она однообразна. Какой интерес в жизни, которую можно описать одним лишь словом — полет? Но, тем не менее, они летят, летят без особой цели, не ограниченные временем. Бесконечность — лишь миг, круг, разорвать который ни в коем случае нельзя. Лист уходит с ветви раскидистой абрикосы, стоящей в вашем дворе и спустя вечность возвращается домой.

Однообразный путь ровня тому же полету — каждый раз в этом лабиринте я забывал ходил ли этим коридором, или же он просто схож с каким-либо памятным. Так знакома, была каждая стена, каждая лестница, каждый обломок и каждое окно, ведущее лишь в новый коридор, но каждый раз я твердо был уверен, что вижу все это впервые. Комнаты здесь очень редки, и, найдя одну из них, оставалось надеяться на то, что за ее дверью находится место, где можно уснуть и забыться. Все слишком однообразно.

Однако, это не продолжалось слишком долго — вечность здесь переросла в больший круг, с удвоенным диаметром, начерченный толстым маркером. Я мог лишь наслаждаться моментом обновления, как наслаждаются каждой новой весной, но со страхом, что снова все это может мне наскучить, ведь я не лист. Я боялся пока не понял — момент обновления и есть вечность, полет, который совершает тот самый лист. Он счастлив в бесконечном сне и забытье, навевающих ему мысли о его грезах.

2

Что может быть серьезнее для человека, чем выбор собственного будущего? Наверное, только его осуществление. Я выбрал для поступления лучший университет страны от того, что имел очень большое желание там учиться. На тот момент, оно еще не пропало, и я старался готовиться к вступительным экзаменам, но без особой уверенности в себе. Казалось, будто это совсем не мое, и я продолжал что-то делать лишь от того, что если подумать так обо всем, то ничего не будет моим. В таком случае, напрашивается вопрос — что мне нужно от жизни? Я хочу поступить в университет. Но я также хочу многого — хочу найти себе друга, хочу отправиться в путешествие, хочу больше времени проводить вне стен дома. Но с каждым новым знакомством я разочаровывался в действительности, не оттого, что с новым знакомым что-либо не так, оттого, что сама действительность связующая нас будто бы противилась этому, заставляя себя делать это и бросая ядовитые намеки в мою сторону. С каждой попыткой уйти куда-нибудь подальше от дома ранним утром и вернуться совсем поздно я осознавал, что на природе я чужеродный организм, если со мной нет проводника. Все пытается дать мне понять — «один ты здесь не имеешь никакого права быть покойным».

К счастью, в тот день я не был не один. С отцом мы собрались ехать на ферму к его другу, он имел за городом несколько полей кукурузы, которую раздавал близким знакомым. Летний вечер для этого дела лучшее время. Бескрайнее множество принимающих падающий на них закатный свет кукурузных голов выглядит достаточно красиво для уставшего от однообразия взгляда.

«Можно выдвигаться» — сказал отец, захлопывая багажник старой машины, да так, что ее хорошо закачало. Ее трясло и на дороге, приходилось держаться, чтобы не удариться об низкий потолок. При встрече, побратавшись с своим другом, отец подозвал меня, в это время рассматривавшего муравейник, и направился прямиком в гущу зеленых столбов.

Я взял у него один мешок и направился в противоположную сторону, чтобы побыть в уединении. Ломая с хрустом початки и бросая их в мешок, я погрузился в размышления и совсем забылся от такой монотонности, потерял момент, когда перестал слышать шелест шагов продвигающегося глубже в поле отца. По-хорошему, было бы сначала наполнить мешок, после чего уже искать выход по дорожке поломанных листьев и пустых стеблей. Но меня насторожило кое-что еще — кукуруза еще при в ходе в поле была очень высокой, но не настолько, чтобы скрыть крышу фермерского дома, которую было видно до этого момента.

Искать выход я не спешил, меня больше интересовало то, смогу ли я увидеть путь назад, если поднимусь выше над полем. Поэтому, в моих целях все-таки было набить мешок до краев, чтобы стать на него и выглянуть из этого бескрайнего леса. Так я и сделал, справился с работой быстрее чем полагалось и, завязав на самом краю тяжелый мешок, установил его устойчивее и с его помощью добавил себе в росте полметра. К моему испугу и удивлению поле действительно оказалось бескрайним. Куда бы я не смотрел — со всех сторон, отражаемый свет, кукурузный лес достигал горизонта. Ни фермерского дома, ни машины, ни отца, ни города, ничего нет, лишь вызывающее головокружение однообразие кукурузных крон.

«Нет, это не может быть так» — мысленно сказал я в растерянности и кинулся к своему следу. Он действительно был. Стараясь не думать об увиденном, я устремился по проложенному пути, судорожно хватая взглядом каждый пустой стебель. Вскоре, к моему счастью, я все-таки вышел из этого Лихолесья и мог видеть и дом, и машину. Но это был уже не тот дом, который я видел по приезду. Этот выглядел гораздо старее, совсем как заброшенное здание. В его крыше была дыра, а кирпичные стены, одна из которых треснула вдоль, будто бы грозили осыпаться. Ржавая машина отца осталась той же.

В надежде найти всех в доме я прошел к открытой входной двери и вошел в неосвещенную прихожую. Здесь все было перевернуто, покрыто пылью и паутиной. Послышался какой-то гул, от которого я почти подпрыгнул со страху. Это оказалось дуновение сильного ветра, захлопнувшее дверь. Стало совсем темно. Меня разозлил такой исход событий — он все более принимал оттенки старого фильма ужасов или ночного кошмара. Поэтому, раздраженно нащупав в темноте ручку входной двери, я открыл ее и окаменел от увиденного.

Серый длинный коридор, с осыпавшейся штукатуркой и разбитыми, в некоторых местах, стенами, простирался вдоль, редко освещенный запыленными люминесцентными лампами. «Совсем как в моих снах» — подумал я. Но как я мог заснуть прямо в кукурузных гущах? Пройдя в коридор, по неведомым мне самому причинам, я потрогал шершавую стену. В прошлых снах все не было таким четким, мне не было никакого дела до стен, но здесь я могу делать все, что мне вздумается. Я могу пройти назад, могу лечь на пол, могу попытаться пролезть в дыру в стене. Но сейчас куда важнее найти комнату.

Я прошел в конец коридора, к разваленному дверному проему. За его порогом оказался новый коридор, но, уже лучше сохранившийся, устланный побитой плиткой. Стены были перепачканы и треснуты, но нигде не было дыр или обвалов, свет здесь светил намного ярче, позволяя увидеть дальнюю дверь, которая могла подождать, ведь вдоль стен, с одной и с другой стороны, чередом шли, по меньшей мере, шестнадцать таких же.

3

В первой из комнат сразу стало очевидно, что она не принадлежит к тому типажу, что мне нужен. Хоть воздух здесь был значительно чище, чем в проходимых местах, будто никто не бывал в этих стенах больше трехсот лет, не ворошил секреты пыли, устилающей пол, — обвалившийся потолок другого этажа и разбитая мебель убивали всю гостеприимность. И я бы ушел, едва завидев эту картину, если бы не сцепившаяся с моим взглядом дыра на стыке стены и потолка. Никогда раньше мне не доводилось видеть здесь пространство, что находится за стенами этого лабиринта. Иссиня-черное небо повлекло меня ближе, и я поддался этому искушению. Что может находиться в этом чистом свободном и бесконечном океане, столь далеком от серых, слишком мелочных для вечности и чуждых для блуждающих душ, стен?

Стена была слишком высока для меня, поэтому, я огляделся и быстро сообразил, что обломки и мебель могут послужить хорошим сооружением для подъема. Увлеченно и суетно я перебирал все, что может пригодиться, до момента, пока не почувствовал на себе чей-то взгляд. Резко стало не по себе. Кто-то молча смотрел на меня с угла около входа. Должно быть, когда входил, я не заметил его за распахнутой дверью. Но сейчас этот наглый взгляд не был ничем спрятан, казалось, даже старался оказаться замеченным. Шагнув ближе, я понял, что это девушка. Она сидела на чем-то достаточно высоком для того, чтобы я смог преодолеть стену.

«Пытаешься дотянуться до того, что скрывает в себе это небо?» — прозвучал ее голос с слегка, как мне показалось, насмешливым, но довольно доброжелательным тоном.

«Да, это очень важно. Не могли бы вы одолжить мне то, на чем сидите?» — ответил я, подойдя ближе и разглядев под ней довольно крепкий, не поврежденный временем, высокий стол. Девушка резко прыгнула с него, блеснув, при свете загадочного неба, своими белесыми волосами и сказала:

«Меня зовут Мира, будем знакомы.», — она прошла в дверной проем. — «Идем за мной, я покажу тебе больше, чем может эта жалкая дыра».

Немного повременив из-за раздумий, я вышел вслед за ней из комнаты. У меня не было причин ей не доверять, слишком искренней казалась ее некая ядовитость по отношению ко мне. Мы шли совершенно незнакомыми мне коридорами и лестницами, больше поднимаясь наверх. Не везде было освещено, приходилось идти вслепую пока не выйдем на свет. Иногда Мира доходила до нужной лестницы и, найдя там лишь ее половину, поворачивала назад и шла совершенно другим путем, вероятно более длинным. Мы шли молча, отчасти из-за того, что она была слишком увлечена в поиске наилучшей дороги, отчасти из-за того, что за ней трудно было поспеть. Полы ее черной мантии мелькали передо мной, говоря вместо нее, в основном не многословно и о ее молчании.

Вскоре девушка оживилась сильнее, видимо поняла, что осталось совсем немного. Преодолев просторный холл, мы вышли к лестничной клетке и, поднявшись на этаж выше, оказались на свежем воздухе. При виде того, что мне довелось лицезреть, я совсем потерялся на празднике чувств. Почти треть помещения была разрушена, открывая вид на большой и, судя по виду, совсем нежилой город. За многолетний период он весь зарос и осыпался, сгладив углы многоэтажек. Почти до самого горизонта простирались их верхушки, совсем как кукурузные стебли на том поле. Они останавливались большими холмами, значительно теряя в росте и сливаясь с друг с другом в одну темную массу. Всему этому виду бросала нежные белесо-серебряные оттенки большая летняя луна.

Я прошел ближе к краю, совсем забыв о страхе высоты, и присел на усыпанный небольшими дробленными камушками бетон, сложив под себя ноги.

«Это то, что ты хотел увидеть?» — спросила Мира, подсаживаясь рядом и пряча все тело, кроме головы, в своих широких черных одеждах.

«У меня нет слов, это точно оно. Я и не думал, что за этими стенами может скрываться целый мир».

«Чем тебе здесь не мир? Такой же огромный и не менее разнообразный». — В ее вопросе было что-то от того насмешливого тона, встретившего меня впервые, но, вместе с тем, смешанного с искренним любопытством, которое она, по всей видимости, пыталась скрыть, не оттого, что боялась показаться уязвимой, такой она совсем не казалась, скорее от какого-то детского упрямства, принявшего более сложный вид.

«Соглашусь, он не менее разнообразен чем такой же каменный город, а точнее совсем однообразен, но отчего-то он привлекает меня больше. Что мне эти бесконечные помещения? Они ничем не отличаются от помещений любого из этих зданий. Но только посмотри на них снаружи, они совсем не те, что встречаются в естественных городах, они зелены, не режут глаз своей угловатостью и будто бы заново выделаны главным скульптором планеты — природой. Вот только… Обычно когда я смотрю на город, он полон огней. Совсем непривычно видеть его таким мертвым…»

«Смотри выше, огни должны быть на небесах», — Мира спешно поднялась, будто припомнила что-то важное, но, пройдя немного назад, остановилась. — «Ты ведь не город искал с самого начала, тебя влекло небо».

Я тут же опомнился и оглядел то самое небо, что наблюдал из небольшой дыры в стене. Оно снова будто бы заговорило со мной, завлекло взгляд на путь бесконечности. За время пока мы ходили по длинным серым коридорам оно усыпалось звездами и сияло более ярко. По сравнению с ним безжизненный город казался чем-то демоническим, ведь там где смерть всегда есть демоны. Они глядят из темных оконных рам, из-под мостов, из-за деревьев торжествующей природы. Отчего же зеленые места, созданные руками божьими так кишат всякой нечистью? Да оттого, что торжество природы ознаменовало победу над разрушительным человеческим фактором, кровавую победу. Хищники сбегаются на запах крови. Как все просто! Остается только надеяться, что жители этого города умерли смертью овец, не уподобившись своим врагам.

Вдруг мне стало слишком противно от этого зрелища. Захотелось смотреть и видеть только это беспечное небо, живое своими звездами, смотреть через ту дыру в стене. Я понял, что мне хватило бы и этого малого кусочка бесконечности, независимого от своего размера и границ. Повернувшись, я увидел затылок Миры. Она поняла все намного раньше меня.

«Отчего здесь все так, будто человечеству давно пришел конец?» — спросил я ее.

«Человечеству?» — это слово с ее уст прозвучало слишком громогласно и застыло где-то в воздухе. — «Я давно не вспоминала что это такое. Человечество — лишь миг, как вечность. Ты знаешь что такое вечность?»

Я молчал, пытаясь понять ее противоречивое высказывание.

«Она вселенная, состоящая из бесконечного множества галактик, которые включают в себя сотни тысяч солнечных систем. Посмотри на звезды. Какие-то из них, самые яркие ты можешь заметить сразу. Они еще слишком молоды и пытаются показать всем как ярко могут светить. Но приглядись и найди среди них самые тусклые маленькие огоньки — красные карлики и гиганты. Они доживают свою жизнь и скоро умрут, забрав с собой все, что находится рядом. На этом месте образуется пустота, не будет ничего, так закончится вечность в определенном куске вселенной. Теперь вспомни наше светлое, желтое Солнышко, когда-то и ему придет конец. Оно заберет с собой еще один маленький кусочек вечности, а именно — человечество. Жизнь Солнца в перемотке выглядит как жизнь мыльного пузырька — он образовался в пространстве, прожил свою однообразную маленькую жизнь и лопнул. Для нас это вечность, но не для звезд, не для вселенной. Если может закончится жизнь звезд, может закончится и жизнь галактик, они схлопнутся как и солнечные системы, за ними схлопнется и вселенная. Представь все это в перемотке — будто мелькнувший огонек, тушатся одни за другими маленькие светлячки, с ними потухает большой фонарь… Вечность лишь миг… Но есть ли нам до этого дело? Мы рождаемся в середине жизненного пути вселенной и умираем, не дожив до ее смерти. Нас совершенно не должны волновать такого рода вопросы. Для нас нет ни прошлого, ни будущего этого огромного мира. А есть ли они для вселенной? Я часто думаю: может быть мы живем в одном миге, может быть вселенная — лишь секунда, не имеющая ни начала, ни конца, может быть время не имеет никакого значения? Поэтому, если человечеству и суждено умереть, то только от собственных рук, ведь все люди также вечны как и вселенная, все мы — один миг».

Я молчал. Мира все еще стояла ко мне спиной. Я обернулся и вновь посмотрел на небо. Звезды на нем будто бы плакали. Что за печалью она заразила меня в этот момент? Мне вдруг захотелось дотянуться до них, обнять каждую, успокоить… А самые тусклые! Казалось своей тусклостью они светились более самых светлых, пытаясь что-то этим досказать. Я мог только наблюдать за ними и искренне сочувствовать.

«Идем, тебе уже пора» — сказала Мира и, шелестя одеждами, направилась к обратному пути.

Я не стал спрашивать почему мне пора. Лишь поплелся за ней, не выходя из задумчивости. Мы шли уже знакомыми путями, но в этот раз не приходилось искать обходных, все уже было решено и проложено на пути к виду на город. Это означало, что девушка вела меня в точности обратно, к месту встречи.

Дошли мы куда быстрее чем в первый раз. Мира спокойна вошла в комнату и начала копошиться в обломках мебели, не отвечая на мои вопросы для чего это нужно. Вскоре, она сняла свою мантию, оставшись в черной майке и шортах, и уложила на чистую плоскость из дерева, стало понятно, что это импровизированная кровать. Закончив она улыбнулась и произнесла: «ложись». Я устало послушался ее и распростерся на жестковатой мебели. Мира укутала меня получше и, обняв напоследок, направилась к выходу.

«Мы еще увидимся?» — бросил я ей вслед.

«Непременно. Сладких снов».

Девушка вышла, закрыв за собой дверь в светлый коридор. Светил мне только тот клочок неба в стене, дружески, как новому знакомцу, демонстрируя свое звездное полотно. Упокоенные веки упали на глаза. Я покинул этот мир.

4

Я проснулся так легко и быстро, будто не спал совсем. У меня не было никаких ожиданий насчет того, где именно я окажусь после сна, но, оглядев окружение и поняв, что это больничная палата, я ничуть не удивился, ведь последнее что я помню, это кукурузное поле — не быть же мне там все это время. В палате было так темно, что я видел лишь оттого, что зрачки за долгое время бездействия привыкли к темноте. Место, где, казалось бы, должно быть окно, ломало надежды (и интерьер) сплошной стеной, а само помещение рассчитывалось на двоих, об этом говорила вторая пустующая кровать, располагающаяся в метре от моей. Дешевый быстрый ремонт, небольшая площадь, психологическая теснота и отсутствие вида наружу — когда-то это помещение было чем-то вроде кладовой или архивной, сейчас используется видимо про запас, для маловажных случаев, в конце концов, я всего лишь уснул в поле или, скорее всего, потерял сознание; подумать о чем-то хуже я даже не мог, но догадывался, что что-то есть странное в том, что из-за такой глупости я лежу в больнице.

Я поднялся и понял, что ни обуви, ни носков, ни моей рубашки нет нигде рядом, на мне лишь белая футболка и легкие шорты, что было еще одной странностью — я точно помню, что ехал на ферму в джинсах. Все было так неестественно и создавало впечатление, будто это какая-то другая жизнь, а все те воспоминания либо приснились мне, либо я их придумал сам.

Внезапно мне вспомнилось то, о чем никогда я не должен был забывать — небо, окропленное звездами. Но здесь нет окна! Совсем не думая, машинально я бросился из палаты. Больничный коридор! Почти как во сне — также вдоль него идут шестнадцать дверей. Я направился прямо, в поисках какого-нибудь холла или небольшого окна, хоть бы и на лестничной площадке, попутно припоминая детали сна. Из головы не выходила та девушка, Мира, но я знал, что чувства после сна обманчивы, они скоро уйдут, и я навсегда забуду ее, поэтому я пытался схватиться за каждую деталь, связанную с ней, даже не деталь, каждую черту ее портрета, каждый небрежный мазок кистью, именно небрежный — другим это был бы не ее портрет. Отчего у сердца нет памяти? Отчего не может оно без внешних воздействий также четко изобразить чувство через год и более, как изображает картинкой воспоминание мозг? Но чувство — не картинка, оно не всплывает перед глазами. Мы никогда не придаем ему значения до момента, пока не придет в голову мысль, что будет тяжело его потерять, ведь никогда нет гарантии, что каким-нибудь весенним днем нахлынут те же знакомые, сроднившиеся с сердцем эмоции и принесут с собой эти чувства вновь, как и нет гарантии снова увидеть Миру. Отсутствие чувств равно бездушию, пускай я буду наполнен уже другими переживаниями, к Мире направлена будет только моя холодность, о чем даже и думать не хочется сейчас, в момент когда я излучаю тепло.

На лестничной площадке окон не оказалось, поэтому я начал спускаться вниз — зачем искать вид наружу, когда можно просто выйти на улицу? Но уже на первом этаже я вспомнил, что ночью в таких больницах обычно в главном холле дежурит кто-то из врачей, и, увидев что я вот так свободно гуляю по больнице, он отправит меня прямиком в палату. Поначалу я подумал уже вернуться самому и дождаться утра, но вспомнил, что утром я увижу лишь облака или сплошное голубое небо.

Вскоре я пришел к выводу — все мы люди, врач поймет меня, если я просто попрошу у него выйти наружу подышать свежим воздухом. Каким же было мое удивление когда, в освещенном одной настольной лампой холле, врача не нашлось. Это было мне на руку, но и прибавляло больше неестественности к происходящему, приобретая краски моих абсурдных снов, где любой глупости совсем не требовалось объяснения. Я был так близок к выходу, что легко успокоил себя подумав будто врач отошел на перерыв.

Открываю железную входную дверь и слышу, — стучат тяжелые ливневые капли, затем вижу картину, — большое больничное крыльцо, бьющий в камень дождь и невыразительные, завлеченные бурей небеса. Меня охватывает диким холодом, вызванным свищущим ветром. Даже самый холодный летний ливень не может принести с собой такой непогоды. Смотрю перед собой в водяную завесу и вижу голые упокоенные долгим сном деревья. Самая настоящая осень. Я не удивлен.

Тогда я окончательно перестал видеть разницу между сном и явью, все было похоже на абсурдную историю в духе «Алисы в стране чудес». Я решил — пойду домой, просто выйду в дождь и пойду домой. Меня не волновало что подумают о моем побеге, отчего должно? Осень на дворе, — могу лишь довольно усмехнуться, в знак удовлетворения, как заключенный в пустой темнице радуется каждому новшеству, ведь моя жизнь действительно похожа на пустую темницу. Тяжелые капли леденят до дрожи, сойдя с крыльца я немного замираю в попытке привыкнуть и ухожу в известном направлении.

5

Мне сказали, что у меня летаргия. Это означало, что любые начинания в учебе будут обречены на провал. Я проспал большую часть лета, что равно половине семестра, и это только начало — в тяжких случаях летаргический сон может продлиться несколько лет, а я не знал чего ожидать.

После такого длительного сна все мои нынешние, обычные сны длились не больше четырех или пяти часов, и мне этого вполне хватало. В них я уже не видел ни Миру, ни бесконечных лабиринтов, лишь какие-то моменты из жизни, повторяющиеся с некоторым изменением, чаще всего едва заметным.

Летаргия — это не диагноз, а заболевание, вызванное неизвестными причинами, которые не определить с точки зрения физиологии. Оттого мать и настояла на том, чтобы я посещал психотерапевта, во избежание рецидива, будто психологическое вмешательство могло мне как-то помочь. Так я оказался у двери с серебряной табличкой, находившейся в длинном тупике дорогой поликлиники.

Постучав, и, услышав «Войдите», я открыл ее. Кабинет оказался весьма странным. Окна были словно запечатаны всевозможными способами, чтобы полностью лишить помещение дневного света, горела только настольная лампа, освещая лицо женщины за большим п-образным столом, — темные прямые волосы, спадающие на плечи, слегка поддернутый нос, уверенный оценивающий взгляд и тонкие красные-красные губы. Она поприветствовала меня и, улыбчиво, жестом пригласила сесть, нацепляя на нос прямоугольные очки с тонкой оправой.

— Итак, я осведомлена о вашей проблеме и не могу не заметить, что вы полностью ей соответствуете, — сказала она, внимательно меня разглядывая, как будто бы обезьяну в вольере.

— Почему же?

— Вы слишком скованы, у таких людей даже внутренний мир не позволяет себе множество вольностей.

Она достала широкую тетрадь и опрокинулась на кресле.

— Я бы хотела знать, что вам снилось в тот период самого долгого сна.

— Он показался мне очень коротким, будто бы всего лишь ночь прошла… — Я как мог рассказал ей некоторые детали сна, начиная с аномалии на кукурузном поле и заканчивая разговором с Мирой.

Доктор помолчала, озадаченно что-то записывая и после спросила:

— Как вы относитесь к этому сну?

— Не знаю, наверное мне было приятнее находиться там, нежели здесь, — без раздумий отвечал я.

— Эта жизнь, она вам интересна?

— Нет, совсем нет.

— Зачем вы тогда живете?

Такого вопроса я не ожидал услышать от психиатра, мало того, что он был некомпетентен, я не знал на него ответа. Опустив взгляд в пол я начал думать.

Женщина заинтересованно отложила тетрадь и вцепилась в меня взглядом.

— Зачем вы живете? — Повторила она вопрос, чем вызвала сильное напряжение.

— Не знаю, может быть надеюсь, что когда-нибудь все будет иначе, но скорее всего потому, что я нужен родным, не хочу их разочаровать.

— Если бы не было ваших родных, вы бы покончили с собой?

Этот вопрос тоже был мне неудобен, но на сей раз оттого, что ответ я знал, и он противоречил моим прошлым словам.

— Нет.

— Тогда не говорите о том, что ваша жизнь вам не нужна, если не готовы с ней расстаться. Даже если вы просто боитесь смерти, жизнь вам нужна для того, чтобы этот страх исключить. — Она снова взяла тетрадь и отчертила линию. — Расскажите о своих школьных годах.

— Что именно?

— Какие у вас были отношения со сверстниками?

— Никаких.

— Вы знали, что у Гоголя тоже была летаргия?

— Да, знал.

— Не хотите начать писать? Напишите что-нибудь, я бы хотела это прочесть.

И я хотел писать. Все, что не мог высказать ни одной душе словами, я бы с радостью отобразил в тексте, даже если бы все это потом увидел кто-либо из близких. Если бы люди не умели говорить, я был бы только рад общаться в письмах.

Так я завел дневник мыслей и продолжал его вести, не регулярно, но в те моменты, когда какая-либо мысль хотела оказаться на бумаге, чтобы еще сотню раз быть мной прочтенной.

У меня получились такие записи:

6 сентября 2022

Одна мысль не дает мне спать, и я взращиваю ее в тяжелые минуты бездействия и покоя. «Я — всего лишь сущность, получившая то, чего нет у многих, дабы свершить высшую волю. Все, чем я являюсь — лишь керосиновая лампа, не сам огонь, который она разжигает; огонь — инструмент, какое-то сырье, в последствии распадающееся на частицы, уходящие в небытие». Так чужда мне эта мысль, но, так же и необходима. Я свято верю в нее, хотя бы и не хочу, проповедую страдание самому себе, ведь никого больше нет для человека, вручившего себя своему одиночеству во имя веры в свои убеждения.

17 октября 2022

Говорят: человек есть сумма его поступков, но разве существо, получившее при рождении способность меняться на протяжении всей жизни, может охарактеризоваться сложением всего того, чем он был раньше? Человек не сумма своих поступков, мыслей, слов. Человек есть то, к чему он дошел через все эти поступки, мысли и слова. Нет ни прошлого, ни будущего, есть только настоящее, и только оно поистине важно. Человек непостоянен и это его природа.

28 сентября 2022

Как обычно оно и бывает, я лежал на кровати. Зеленые занавеси покрывали окно, отдавая тусклым свечением. Духота клонила диалог ко сну, но я всячески пытался этому противиться, что только отнимало большое количество сил, ставя меня в невыгодное положение. «Как, скажите на милость, мне что-то делать, если борьба с ничегонеделанием, праздностью отнимает столько сил?» — спрашивал я ее, но она только посмеивалась. Я почти испугался, когда уловил взглядом какое-то движение. Мне показалось, будто взгромождения коробок и всяческих вещиц заерзали на стуле, но, приглядевшись, я понял — это среднего роста полный старичок, с большой залысиной. Он был одет в классические старомодные брюки и бело-голубую рубашку в узкую клетку. На то, что он в обуви я сначала не обратил внимания, после возмущаться было поздно. Он оглядел меня сквозь линзы очков, возложенных на крючковатый нос, как многозначительный гость.

— Глупо с этим бороться. Занялся бы лучше делом, — оценивающе, но и добродушно бросил он.

— Я не могу, у меня совершенно не осталось сил.

— Их нужно было тратить на какое-либо занятие, а не на то, чем ты сейчас страдаешь. Борьба с бездельем сама по себе есть безделье. Я бы сравнил это с попыткой насилия и убийства во имя добра.

Он сидел, сложив руки на груди, поверх полного живота и откинувшись на спинку стула, от чего казалось, будто веки сейчас упадут на его глаза и послышится медленный храп.

— Вы считаете я сам властен над этим состоянием? — задался я.

— «Страдающий» – это страдательное причастие, но не действительное. Ты сам страдаешь себя, все просто.

Он достал из нагрудного кармана сигарету и зажигалку. Я хотел предупредить его, что в моей комнате курить нельзя, но был слишком заинтересован и погружен в сказанное, не хотел огорчать того, кто произнес такие великолепные слова, хоть не совсем понимал всю их глубину (которой, может быть, и не было). Поэтому, многозначительно я наблюдал за кольцами дыма, поднимающиеся к высокому потолку, и молчал вместе с ним. Вскоре, он нарушил молчание.

— Так чем же ты надумал заняться?

— Скорее всего пойду прогуляюсь. Меня уже давно ждет подруга, — ответил я оживленно.

— Ты правда собираешься выйти наружу? Зачем же? Все равно пожалеешь. Всегда жалеешь, отчего ж сейчас все будет по-другому?

С этим спорить я не мог, ведь и без него знал эту язвительную правду. Я всегда жалею, когда делаю что-то не в угоду своему одиночеству. Оно будто бы мой злой двойник, подавивший настоящую личность — заталкивает ее глубже при каждой ее попытке выглянуть наружу хотя бы одним глазком. Мое одиночество возвысилось надо мной как жестокий монарх и правит беспощадно. Бороться с ним — пытаться уйти из-под его покровительства. Иногда я вспоминаю, как сам призвал его на помощь, и мне становится легче. Я справляюсь с собой сам. Но, есть очень странные, такие чуждые и, в то же время, родные времена, когда не я говорю за себя перед моим покровителем — говорит что-то более высшее, и я знаю — оно живет во мне, оно то, к чему я должен тянуться. И, временами, оно дает о себе знать, чтобы я не забывал о том, кто я такой, чтобы помнил — мои с собой отношения, это, конечно, очень важно, но нужно помнить и о своем земном предназначении.

— Одиночество есть человек в квадрате, — напомнил мне свои излюбленные слова старик.

— Одиночество есть первородная монархия! — восторженно усмехнулся я.

— Если это так, то в твоей голове завелись варяги, — он тоже улыбался моему замечанию и своей удачной шутке.

Хочется блевать при виде плодов одиночества, но всегда страшно сделать первый шаг. Шаг за порог комнаты — шаг в неизвестность. Но я давно подумывал, что пора бы сделать его, ведь я как никто другой кричу о своей вере в свет, отдавая себя под покровительство темноты. Говорят, что снаружи темнота все та же, все те же там демоны, но я верю — если есть во мне хотя бы что-то от Бога, оно есть и в других. Взгляд паршивца всегда ищет родное, взгляд божественный не исключение.

2 октября 2022

Как же отрадно погружаться взглядом в листву, вспоминая о тебе, совершенно не пуская мысль к бесстрастному далеку, иногда шепчущему мне: «ничего не важно для тебя здесь. Твои чувства мои, их легко отнять, ведь там ничего нет, кроме всеобъемлющего взгляда назад. Ты одно целое со всем, и важно только оно, не ты сам. Отчего же что-то может быть важно для тебя в таком случае? Все твое существование есть дополнение одного целого, ничего более. Чувства есть только в твоей голове».

7 октября 2022

Я до сих пор сомневаюсь в реальности произошедшего, но, по-моему, в конечном итоге мы все-таки встретились. Скорее всего это было на какой-либо площадке, оттененной колышущейся листвой возвышающихся вязов, ив, буков, берез. Расплывчатая тень была таинственна и приятна, она своей зеленой темнотой окрашивала остывающий асфальт в глубокий цвет, да так, что в нем можно было утонуть. Иногда кажется, будто где-то там должна течь небольшая речушка, укрытая аркой той же зелени, она бы охлаждала воздух вблизи. Но этому нет необходимости, ведь тень сама течет словно река, она и зелена по-своему, оберегает наши мысли от попытки вернуться назад.

И вот я стою перед тобой. И, да, кажется, ты мне снилась. Я долго хотел тебе об этом сказать.

— Привет, заметил ты мне снишься.

— Да, бывает, — холодно ответила ты.

Все те же темно-русые волосы твои спадают на плечи, и детский, невинный взгляд, сквозь линзы очков с фиолетовой оправой, чистой укоризной устремляется на меня. Как проста и светла твоя обида, как сильны твои неподвластные для горечи чувства! Улыбка невольно тянется на моем лице, при мыслях об этом. Как прекрасна чистота твоей природы! Ты знаешь об этом? Я никогда не пожелал бы тебе приобрести мое, обремененное разнообразием этого мира, зрение, но хотел бы, чтобы ты видела контраст между тобой и всем тем, что тебя окружает, ведь даже в самых твоих светлых помыслах ты никогда не приближаешься к истине этого вопроса оттого, что они светлы.

25 ноября 2022

Одной необычной осенью я стал меньше, чем необходимо для обыкновенного человека и понял — так уж положено, душа наша мятежна, когда мы находимся в бездействии и покойна, когда каждый день стараемся наполнить ее чем-то отрадным и приятным для простого чувственного восприятия. У большого человека вся жизнь как один день, даже как миг, и, если он не соответствует своему размеру такими же большими поступками — его существование пусто, мелочно, от чего и мучает его она, ненасытная, манящая в прекрасные дали, Жизнь Большого Человека.

6

Писательство — лишь попытка как-то заглушить чувство неполноценности и отсутствия жизненного ориентира, но нужно также стараться не давать волю ощущению себя как обузы и бесполезного болвана, поэтому я решил устроиться на работу. С одним школьным образованием меня взяли только продавцом-консультантом в торговом центре, и я не знаю более противного варианта, чем этот, ведь я даже не представлял свою жизнь в коммерческой отрасли, тем более, среди всех этих малолетних торчков, берущих подработки дабы обеспечить себя сигареткой на ближайший месяц, удовлетворить свою зависимость, спрятаться в облаке дыма от навязчивых мыслей о тяге к лучшей жизни, оттого, что праздность и физическое влечение более легкий вариант существования. Мне противно в этом окружении, близкие говорят лишь — «А как ты хотел? Всем приходится что-то терпеть. Отчего ты не можешь того же?» А я не могу! Терпеть ужасную половину своей жизни можно лишь тогда, когда есть другая, любимая всем сердцем, способная поддержать в трудный момент отчаяния, но когда терпеть приходится везде, и здесь, и там, и тут, образуется сплошная пустота, в которой можно утонуть, ты ходишь по маленьким островкам, плывущим по ней как по реке и утопающим под твоими, все дальше уходящими, ногами. Тогда жизнь сама начинает тебя терпеть, и, однажды, ее терпение закончится.

Мне приснился сон: я снова в школе, и девушка, которую я очень любил в то время, снова со мной, даже не подозревает о том, что когда-то эти беззаботные дни нежных чувств уйдут, оставив после себя глубокие язвы и малодушие. Мы были так счастливы, что я совсем забылся, принял это за что-то большее чем просто скучание и проснулся с мыслями о том, что реальность важна ровно также как старания стать хоть кем-то в этой жизни, собственно — совсем никак. Ушел на работу и там думал только о ней и этом сне — скорее ушел в себя. Забыл о куче товара в углу склада, был отчитан и лишен премии. Не досадно, но глубоко отвратительно.

Утешения нет. Я писал — «взгляд паршивца всегда видит родное, взгляд божественный не исключение», но сейчас понял — нет ничего однородного в человеческом взгляде. Моя жизнь как бесконечная борьба с своими демонами, — они паршиво смотрят на всю окружающую действительность, как всякая нечисть смотрит на солнечный свет, разочаровывая меня в ней, обманывая все божественное во мне, которое по природе своей противится боли и страданиям, отрекаясь от них, отрекаясь от этой реальности, от этой жизни, а отрицание жизни равно желанию смерти ровно также, как и отрицание своей природы равно отказу от существования в этом мире.

7

Осень кружит голову, как какая-то содержанка. Порой кажется, будто любит она тебя, оттого, что родился осенью, оттого, что веет она любимыми ветрами, унося с собой летнюю беспечность, и, выветривая из головы все эти надуманные, такие чужие, как оказывается после, и слишком амбициозные мысли; но отчего же приносит она с этими же ветрами душевное безобразие, заставляет чувствовать одиночество в ее же присутствии? И я лежу на кровати ногами к изголовью и думаю: ничего не важно для меня. Все вокруг так безобразно, глупо и низменно… Зачем мой коллега флиртует с этой легкомысленной девушкой, размахивая сигаретой в руке и периодически сплевывая на грязный замусоренный асфальт, иногда выдавая глупые, грубые смешки? Зачем обсуждают за столом мои родственники всех этих людей, которые давно покинули границы их жизни, остались далеко позади? Зачем говорит эта женщина битый час о том, как возросли цены на продукты, где лучше их покупать, что дешевле всего… и почему этот мужчина так усердно старается доказать своей жене, что именно она виновата в его апатии, в его пренебрежении к детям, работе, страсти к алкоголю? Порой нахожусь я на работе и становится противно, ведь все находятся со мной же здесь потому что им нужно обеспечить себя месячным зарядом удовольствия, расслабляющего мозг, отвлекающего от абсолютно всего, что может происходить вокруг, независимо от важности. Они живут эту жизнь стараясь получить от нее как можно больше всего, что может она дать, ничего не предлагая взамен, совсем как паразиты. И этот несовершеннолетний шкет обсуждает с худым, забитым наколками, стриженным налысо кассиром свой вечер, проведенный в компании трех девушек и двух бутылок вина.

Среди всего этого безобразия я смею существовать и крутить в голове все эти, мало кому понятные мысли?! Как чужеродный предмет естественная среда старается вытолкнуть меня из всего этого и только тем способом, который доступен ее демоническому началу.

И вот я лежу на кровати, ногами к изголовью, смотрю в высокое окно, на серое, серое небо, бесконечный небосвод. На нем нет звезд, не видно ни луны, ни солнца, лишь сплошная бело-серая фактура облаков. И я ловлю себя на мысли, что очень приятно смотреть на него, после всего, что привиделось за день, и понимаю, что оно — единственный кусок природы, с которым человек бороться бессилен. Все эти самолеты летают по нему, оставляя дизельные испарения, трубы фабрик выбрасывают в него свои яды, но все это тщетно, ведь скорее небо обрушится на людей, чем они смогут его изничтожить! Этот священный кусок бесконечности в моем окне — скорее единственное, что дает ответ на причину моего существования. Я смотрю в него и понимаю: все что сейчас важно — это вот это вот небо, только оно не тронуто всем безобразием человеческого демонического естества. Я смотрю в него и становится так тоскливо, ведь среди всей бессмысленной, глупой, паразитической человеческой деятельности в этом мире остаемся только мы — я и это бесконечное небо.

И вот я лежу, и на кухне слышится какой-то назойливый периодический тихий шум, будто аккуратными движениями ходит кто-то по столу, иногда задевая предметы, а ведь дома я один. Неохота вставать, покидать пределы нового покоя, и уже я подумывал скинуть непонятные звуки на трясущуюся во время работы стиральную машину, но что уж делать, вдруг действительно что-то там случилось. Я нахожу в себе силы, поднимаюсь, делаю шаг к двери, открываю ее и расцветаю в улыбке, при виде уже знакомой картины.

Однако, здесь все более иначе чем в прошлый раз — один пыльный коридор, с заваленной в конце дверью и разбитая стена, откуда поступает естественный дневной свет. Мира! Я же совсем забыл про Миру! Все-таки сбылись мои предположения насчет памяти сердца, но, быть может случится, что я выйду, а она уже ждет меня там?

Я бегу к развалинам, и вижу не Миру, но, сперва, ничего кроме насыщенно желтых солнечных лучей, бьющих в глаза. Понадобилось несколько мгновений, чтобы привыкнуть к этому и разглядеть зеленеющий пышный сад, цветущий во всю свою силу. Никогда прежде не видел я таких садов, да и сложно представить его в обыденном человеческом мире. Нет, я не поверю, что может быть даже в самом богатом южном земном саду таких пышных и больших кипарисов, и даже самые старые яблони, дубы и акации никогда не доживают до таких размеров, и не может простой, цветущий, огородный плющ так раскинуться на этой тонкой каменной арке! Он будто всем своим существом тянется к лучам светила, бросая к нему вперед свои пышные листки, сливаясь с ними, как, впрочем, все здесь находящееся; все здесь в своем естественном свете отражает желтый контраст через чур желтого солнца. И сам сад так и кричит всем своим видом: «Посмотрите какой я! Какой я живой! Видите эти серые, серые стены? Даже они в моей желтой зелени так и пылают жизнью. Видели ли вы таких стен прежде? Они так и светятся от счастья, а все потому, что я живой!»

Арка с дорожкой из грубого булыжника влекла к себе и далее, чему я охотно решил поддаться — пошел туда, куда она обещала меня привести. Я шел вдоль обросшей мхом и плющом ограды, выложенной из камня, все выше и выше поднимался путь, пока не вышел на просторную площадь.

Самым главным из того, что привлекло мое внимание была большая шахматная доска, занимавшая центр и, вообще, преимущественную часть пространства. Фигуры на ней были в половину человеческого роста и стояли в исходном положении. Но я не стал так долго уделять им внимания, ведь все это пространство с клумбами, лавочками, арками, арочками и деревцами оказалось чем-то вроде очень большого балкона с видом на… я не был уверен в том, что действительно вижу, но подбежал ближе, и передо мной раскрылся до невозможности большой и просторный город, совсем непохожий на тот, что мне показала Мира. Этот был слишком грязным, более пустынным, и не было на нем ни одного зеленого пятнышка-растения. Края его скрывались в каких-то застывших облаках пыли, а многочисленные здания и домики пожелтели, то ли от этой же пыли, то ли, как и сад, от специфичного солнечного света.

«Когда-то там жили люди» — произнес спокойный и приятный голос, но от неожиданности я обернулся слишком резко и неловко.

Это был средних лет очень неопрятный и небритый мужчина. На нем был длинный коричнево-рыжий плащ, грязный и порванный в полах и старая грязная шляпа, из-под которой выбивались сальные, золотистые длинные кудри. Он медленно пошел ко мне вдоль шахматной доски и остановился дойдя до слона, на которого оперся в полусогнутом состоянии.

«Когда-то отсюда можно было видеть как и куда течет их жизнь, — снова начал он. — Но со временем наблюдать за ними становилось все менее и менее интереснее… Ты когда-нибудь переставал замечать вокруг себя людей, оттого, что их появление становилось частью интерьера?»

«Нет» — честно ответил я, ведь людей я боялся и трудно было не заметить то, что вызывает раздражение.

«Я переставал замечать их постепенно. Смотрел за ними каждый день, вечерами осознавая, что не увидел и половины тех, кого знал раньше. Менялся внешний вид их места жительства, а они как будто начинали меняться в соответствии с ним, подстраиваясь под стены этих домов, тротуары улиц и проезжающие автомобили, да так, что вскоре совсем исчезли! Ты знаешь, они сами этого хотели и были готовы убить ради возможности стать тем, чему поклоняются. Я даже боялся спускаться к ним, гляди еще окрестят сумасшедшим и прилюдно казнят на площади…»

Мужчина выпрямился, потянулся и зевнул, после чего оглядел шахматную доску и спросил:

«Сыграешь со мной?»

«Могу», — воодушевился я, несмотря на то, что не играл несколько месяцев. Раньше я играл очень хорошо, это и придало мне пущей уверенности.

«Иди, я уступаю тебе белых»

Я прошел в тот конец поля и стал напротив своих фигур. Мужчина деловито расположился рядом с черными, воодушевленно осмотрел доску и с мягкой улыбкой взглянул прямо мне в глаза, видимо в знак того, что можно начинать.

Для начала неплохо было бы вывести слона, поэтому я решил выдвинуть пешку на «b4». Когда я подошел к ней и начал двигать, это оказалось куда легче, чем представлялось сперва, будто внутри она была полая. Мужчина снял свою старую шляпу, бросил ее на лавочку и ответил ходом — конь на «f6», я тут же направился к своему коню и симметрично поставил его на «f3». Противник ответил центральной пешкой со стороны короля, и здесь я все-таки вывел слона, поставив эту пешку под удар. Далее очень странный и на удивление недальновидный ход со стороны незнакомца — конь на «d5», на который я ответил пешкой на «с4», прогоняя его с центра, но он ушел к моему коню, представ перед ним в упор. Тогда я снова решил прогнать его и пошел пешкой на «g3». Следующий ход противника — вывод ферзя на поле «е», что отвлекло меня от коня, ведь по предыдущим ходам было видно, что этот мужчина либо начинающий игрок, либо сделал ход конем спонтанно и не хотел его потерять; из всего этого я понял, что можно было бы поставить ловушку его ферзю, слишком глупую, но вдруг повезет, он не заметит ее и играть дальше будет куда легче, зная, что самая сильная фигура есть лишь у меня. Я пошел слоном на «е5», съев его пешку и предоставив в полное распоряжение его ферзю. В это время мой забытый конь защищал эту клетку. Но незнакомец даже не удивился и не глянул в сторону коня, а ответил пешкой на «d6», прогоняя слона, не задействовав ферзя. На что я рассчитывал? Ловушка была слишком детской, поэтому мне не оставалось ничего кроме как отодвинуть слона на одну клетку в обратном пути. Далее мы всего на всего обменялись пустыми ходами боковых пешек, в надежде, что кто-то сделает какой-либо провокационный ход, после чего противник выпустил слона, взяв под удар большое количество клеток, а я ответил тем, что в попытке занять хоть какое-то преимущество, не подумав, поставил коня на «g6». Здесь была моя самая большая ошибка, которую я понял только через мгновение и которую упорно не замечал раньше — все это время у моего короля не было никаких выходов, на случай если ему придется бежать. С одной стороны он был закрыт моим ферзем, с другой белопольным слоном, а спереди тремя нетронутыми пешками. Поэтому, следующий ход противника — конь на «d3» оказался матом.

«Вам мат!» — воскликнул мужчина, раскинув руки.

Поставив коня в это положение, он оказался близко ко мне, поэтому дружелюбно протянул мне руку в знак окончания партии. Он радовался своей победе как ребенок, приплясывая на доске и чуть ли не подпрыгивая, это очень меня удивило и умилило, ведь не может же человек его возраста так себя вести. Совсем как подросток! Даже весь его внешний вид кричит об этом — молод не по годам.

«Прости, ты не расстроен?» — спросил он опомнившись.

«Нет, совсем нет», — улыбнулся я.

«А знаешь почему? Потому что я совсем не кичился этой победой. Я очень люблю шахматы за то, что они очень романтичны и символичны, за то, что есть в них миллионы вариаций победы и за то, что очень интересно выстраивать механизм, который будет настолько силен, что не поддастся противнику ни в коем случае и за которым впоследствии можно будет наблюдать, но что я не люблю в шахматах, так это дурную сторону их природы — конечную победу, гнилые плоды, отравляющие и победителя и проигравшего. Как хищник, как кровожадное животное пытается загнать в угол противника победитель и ликует о своей победе, ликует о том, что эта партия теперь за ним, это его партия и его победа. Возвышая себя над проигравшим за счет этой победы, он теряет свой человеческий облик, ведь и вшивый кобель в своих глазах возвышается, прогнав с своего района претендовавшего на его место другого кобеля. Не люблю шахматистов и им подобных! Ты спросишь «чему же тогда ты радовался?», но я уже ответил на этот вопрос — плодовитому созиданию на протяжении всей игры. Я создавал механизм у себя в голове и когда начал воспроизводить его на деле очень обрадовался тому, что он действительно работает. Итог его работы, естественно, — победа, но мне не был он важен, была важна сама работа.

«Получается, что только процесс игры и важен в шахматах?» — не успев осмыслить и половины того, что он сказал, спросил я.

«Знаешь, тут даже не о шахматах… слышал когда-нибудь выражение, что жизнь — это шахматная доска? Если брать это сравнение, то можно сказать, что многие ошибаются, полагая, что должны победить в этой партии, когда их задача только и есть в том, чтобы двигать фигуры».

Мужчина глядел слишком отрешенно и задумчиво, будто говорил сам с собой, погрузившись в свой внутренний диалог, поэтому я решил молчать и просто слушать его, но вот он закончил, оживился, оценивающе осмотрел меня и спросил:

«Тебе понравилось такое времяпровождение?»

«Еще бы», — ответил я правдиво, ведь интереснее было слушать речи этого незнакомца, вне зависимости от нашего занятия, чем примитивно раскладывать по полкам товар и думать о том, чтобы поскорее уйти домой и заняться более отрадными делами.

«Мне тоже, но на этом мы сегодня распрощаемся» — сказал мужчина, подбирая с лавки свою шляпу и легким движением накидывая на голову. — «Тебе уже пора».

Я всего лишь смотрел на него, не имея никакого желания покидать это место, а он ходил по шахматному полю, поправляя фигуры. Закончив с этим делом, он обернулся, увидел меня и почти виновато произнес:

«Ах, да, совсем забыл. Тебе в ту сторону, — его палец устремился мне за спину, на дверь высокого сплошного здания без окон, тоже, как и все здесь, обросшего плющом. — Дальше ты сам знаешь что делать».

Искать комнату. Я уже было собирался направиться в указанное место, но почувствовал, будто забыл о чем-то очень важном и не смог вспомнить о чем именно. Стоять так было очень неловко, нужно было идти, но сначала я должен был убедиться в том, что ничего не упускаю.

«Мы с вами еще встретимся?» — спросил я незнакомца, который уже было собрался провожать меня взглядом.

«Да-да, думаю совсем скоро» — он смотрел на меня с ожиданием.

Я понимающе кивнул и, в конце концов, ушел к двери.

Были в этом мужчине какие-то недомолвки, во всем его существе, какие-то намеки, на момент мне даже показалось будто раньше мы были знакомы, а может и более чем. Ничего не произошло во время игры и разговора с ним, казалось даже, что прошло все это так быстро, что могло бы и забыться, если бы не внезапное чувство родства, заставившее позабыть на время больше о реальности, чем об этом мимолетном мгновении. Казалось, он был воплощением какой-то части, стороны моей жизни и, если так, то определенно лучшей. Что-то хотел он мне показать и не в прямых, более-менее понятных мне речах, а, возможно, каких-то образах, даже движениях. Все в нем о чем-то говорило. Быть может потому что жило? Как тот величественный сад. Тогда уж не сам он хотел мне рассказать о чем-то, а я невольно прочитывал все это в нем — мы привыкли думать, что если что-то говорит, то непременно хочет о чем-то кому-то сказать, но почему бы ему и не говорить просто так, если оно имеет такую возможность.

Спустя, как мне показалось, получаса поисков я нашел кое-что, что могло привести меня к комнате, это были старые ржавые трубы, пробитые в некоторых местах. Они определенно должны были вести куда-то. По одной из них я и пошел и привела меня она в точности туда, куда нужно. Комната эта была как и все — посыпалась в стенах и потолке, обветшала, но все еще выглядела максимально уютно настолько, насколько может быть уютной комната в этих бесконечных лабиринтах, возможно потому, что сохранила хоть какой-то намек на то, что когда-то была чьим-то домом. В одном ее углу стояла старая чугунная ванна, а рядом мойка и побитая запыленная стиральная машина.

Ванна бесспорно должна была стать моей кроватью на сегодня. В ней, казалось, будет безопаснее всего. Но это требовало подготовки. С трудом, но я открыл круглую дверцу стиральной машины и нашел в ней хорошо сохранившееся, неприятно пахнущее, но, спасшееся от этой окружной грязи, толстое одеяло. Я застелил им пыльное дно ванны, улегся следом и крепко укутался.

Пахло сыростью, где-то слышался медленный размеренный стук, будто тяжелые капли падали с большой высоты, ударяясь об бетон или железо. Поначалу я подумал, что течет какая-то из труб, но стук сперва раздвоился, потом упал целой дробью, посыпал как горох. Почти уснув я понял — это пошел дождь. Еще где-то вдалеке слышались периодические удары грома, но они становились все дальше и дальше, пока не ушли совсем.

8

Кап-кап, кап-кап — не унималась назойливая вода, но на сей раз будто уже где-то здесь, прямо под ухом, осторожно падала, ударяясь об лужу. Сон постепенно отходил от меня, возвращая звукам полную волю, и вот я, уже в недоумении, возбужденно открыл глаза. Картина которую я увидел отчего-то заставила меня резко подняться, уперевшись сзади руками в жесткий бетонный пол. Она представляла собой старое замусоренное помещение с двумя окнами, забитыми снаружи; свет проникал через щели досок, а в противоположной стороне — лестничная площадка. Передо мной стоял деревянный поломанный стул, а вода капала из протекающей батареи, расположенной под одним из окон; я лежал прямо перед ней.

«Отчего я так удивился всему увиденному? Отчего так взволновался?» — отзвучали в голове вопросы, но я быстро опомнился, пришел в себя и вспомнил, что должен сейчас лежать дома в своей постели и размышлять над увиденным сном. Но сон совсем не закончился, не хотел уходить. «Только начался» — промелькнуло у меня в голове. Я быстро отмахнулся от этих мыслей и поспешил подняться на ноги.

В оконных щелях не было ничего видно, лишь чрезвычайно яркий свет слепил глаз, будто не солнце было укрыто за этими досками, а большие прожекторы. Я обернулся назад, где оказался еще один дверной проем, пол, сталкиваясь с ним, уходил вниз и был залит мутной серо-зеленой водой. Что-то подсказывало мне, что глубина там чрезвычайная, либо пол вовсе проваливается куда-то на этаж ниже.

Что дальше? Что я должен искать теперь? Из всего что здесь есть меня более всего привлекала лестница, — если она здесь находится, значит можно спуститься ниже; меня всегда интуитивно тянет к выходу. Первый этаж быть может залит, но я все же решил убедиться и подошел ближе, облокотился на перила и глянул вниз. Завал.

Напротив окон есть другая дверь, но она закрыта. Я дернул ручку, оказалось — не заперта.

Осторожно приоткрыв ее, я заглянул внутрь и рассмотрел просторный коридор. Он был отличен от других помещений тем, что сохранился настолько, что можно было подумать будто совсем недавно здесь провели ремонт, и кто-то регулярно ухаживает за этим полом и стенами. Это было совершенно другой помещение, как бы не отсюда, как бы дверь в другое измерение. Было в нем даже освещение — ряд люминесцентных ламп, идущий вдоль. Все слишком стерильно, чтобы казаться правдой.

Я заметил, что одна из здешних дверей открыта вовнутрь и прошел к ней. Она была распахнута настежь. Сама комната оказалась темнее, отсюда было видно пару столов, заставленных разнообразными приборами, колбами, чашечками. На стене висели разного рода инструменты непонятного предназначения, а один из ящиков, стоящих на полу, подсвечивался красным.

Я уже было собрался войти, как мне на встречу, с большой скоростью, вышла женщина в лабораторном халате, сильно напугав меня при этом.

«Ах, ты уже тут. Чего это так долго?» — бросила она, стараясь успокоить какую-то жидкость из чаши, которую чуть не пролила на меня. — «Сейчас, пройди сюда».

Она открыла дверь напротив, пропустила меня и вошла следом. Только войдя и оправившись от неожиданности, я смог ее рассмотреть — темные прямые волосы, спадающие на плечи, слегка поддернутый нос, уверенный оценивающий взгляд и тонкие красные-красные губы, — та самая врач-психиатр. Новая комната, в которой мы оказались, была очень похожа на реанимацию из-за операционного стола, занимающего центр, но та же самая обстановка, как и в прошлой говорила, что это также что-то вроде лаборатории. Все здесь, от стерильности коридора до интерьера помещений представляло из себя больницу, однако некоторые мелочи выдавали истинные цели хозяина заведения, кричали «здесь людей не лечат!».

«Почему вы знали, что я приду?» — обратился я к незнакомке, которая уже копалась в большом стеклянном шкафу.

«Отвечу: подслушала. Но какая же тебе разница?» — она нашла то, что ей было нужно — маленький белый чемоданчик, присела на стул и, положив его на колени, добавила. — «Ты уже тут, стоишь передо мной, говоришь со мной. Живи здесь и сейчас».

Ее ответ показался мне слегка неуместным и ненужным, будто отвечала она то, что первое пришло на ум; оттого я и решил, что ум у нее не в состоянии мыслить здраво и достойных ответов ожидать от нее н стоит.

«Итак, — продолжила она, — что вас беспокоит?»

«Да ничего особо».

Женщина засмеялась, — «Зачем ты тогда пришел?»

«Вы мне скажите, во всяком случае я не знаю».

Сложно было ответить на этот вопрос. Даже если бы я подключил все свои подсознательные ощущения, чтобы определить что со мной сейчас происходит, я бы не смог. Мысленно я еще не отошел от встречи с шахматистом, и казалось, что на этом все кончено, хотелось мгновенно проснуться в своей кровати, чтобы закончился весь этот горячечный бред.

«Итак, что же тебя беспокоит?» — повторила она.

«Я больше не различаю реальность от снов», — все, что я мог сказать.

«А что привлекает тебя больше?» — доктор отвлекла свое внимание, открыв чемоданчик и, внимательно оглядев, начала что-то искать в нем; видимо хранилось там куча всякой мелочи.

«То, что более важно».

«Что по-твоему важнее другого?»

Этот вопрос оказался еще сложнее. Доктор постукивала какими-то железками в чемодане, из-за стола я не мог разглядеть чем именно, но звук этот раздражал и не давал собраться с мыслями. Не смотря на мою несосредоточенность, ко мне пришла моя излюбленная мысль, которую, может быть, раз в неделю да подумывал я вечерами на кухне.

«Мне кажется, что реальность совсем не важна, — отвечал я, — мы с большой глупостью придаем ей большую важность лишь потому, что все, чем хотим мы обладать, находится в ней. Люди постоянно стремятся прибрать все к рукам, играют в игру: кто больше наберет всякого, как сороки, соорудившие свое хранилище в дупле, а тех, кто стремится к тому, чем завладеть нельзя, к тому, что безразлично другим, нейтрально к общественным статусам, они презирают, отправляют в общественные низы и считают, что имеют право вытирать ноги об эту грязь. А грязь находится одной ногой здесь, другой там, ей тяжело с остальными людьми, и попытка уйти полностью оправдана».

«Реальность не важна? — снова смеялась женщина, — а ты думаешь грезы важны?»

«Разве нет?»

«Нет. Ничего не важно, можешь сегодня же умереть».

Доктор отвлекла внимание от чемодана, сложила руки на столе и уверенно, с каким-то азартом в глазах, вперила в меня свой взгляд.

«Все-таки ты высказал очень интересную вещь, — начала она. — Меня привлекает в ней не сама суть, к которой я только что придралась, а причина, по которой эта мысль возникла в твоей голове. По этому поводу я хочу высказать свою мысль и прийти к общему с тобой компромиссу.»

Я молчал, мне было все равно, к тому же я хотел посмотреть на то, как изменится ситуация, если я перестану реагировать на возникающие раздражители в виде нее. В реальности она была менее разговорчивой и назойливой, это говорило о том, что передо мной не она.

«Ты определенно знаешь, что жизнь твоя пуста без твоих снов, — начала доктор, не дожидаясь моего ответа, — ведь все, что важно для людей той, твоей, реальности — это всего лишь материал, взывающий к временной эйфории и иллюзорному счастью; а в твоих снах все иначе, какими бы они не были, чувства, испытанные там более чем настоящие, они для тебя всё, чем ты можешь охарактеризовать свою жизнь. Но и в реальности тоже нужно присутствовать? Ты так думаешь, и это есть причина по которой всем дозволено топтать тебя без разбору, это делает тебя слабым. Понимаешь, что я хочу тебе сказать, — взгляд ее, казалось становился еще голоднее и голоднее, она будто приблизилась ко мне, придвинулась на столе. — Где кончаются границы разумного, кончается и пустота, которой ты живешь, а вот начинается все самое интересное. Только безумцы смотрят на разумный мир достаточно широко, чтобы его понимать, потому что он у них как на ладони. Только безумцы обладают свободой. Но представь, будто безумца, повидавшего мир за пределами, затащили обратно в границы разумного; представь как будет ему тесно! Я думаю, тебе и не нужно это представлять. В такой тесноте томится и множится безумство. Поэтому я хочу забрать твое сердце! В нем достаточно безумного, чтобы затмить свет всей моей коллекции».

После последних слов стал понятен и ее азарт, и ее интерес — она коллекционер. Но разве это не первое, что указывает на собственническую сторону личности? Отчего она говорит так, будто понимает мою сущность больше меня самого? И отчего я охотно верю во все сказанное, понимаю, что действительно так и есть?

Принятие полученной информации не предчувствие, выказывающее недоверие, и это чувство возникло у меня после осмысления всего ей сказанного. Да, может она и говорит правду, может и понимает больше меня, увидела больше меня, но это не говорит о том, что сама она поборола в себе внутреннего зверя. Безумие — явно полезная сторона человека, но ее безумие оказалось выше ее воли, выше ее человеческой сущности. У нее давно нет сердца, и она собирает чужие в надежде восполнить утрату! Я не могу себе позволить стать такой же как она.

«Но разве рассудок не определяется мозгом? — попытался я отговориться. — Лучше забери мой мозг, он мне часто бывает не нужен».

Женщина засмеялась и снова увлеклась своим чемоданчиком, послышался лязг железок.

«Милый мой, мозг всего лишь инструмент в руках души, — сказала она, — он не может заболеть, лишь сломаться, если руки неумелы или трясутся в судорогах от какого-либо заболевания. Оттого и называют нас ДУШЕВНО больными. А душа заключена там, где сосредоточена вся жизнь глупого несуразного тела, которое таскаем мы зазря. Тело в твоей реальности тоже всего лишь материал, объект, имеющий свою цену. Подумай сам, так ли оно тебе нужно? Отдай мне свое сердце, отбрось с ним ненужный груз и иди дальше. Ты будешь более чем свободен, ты будешь более чем безумен. Поверь, там нет ничего, кроме всеобъемлющего взгляда назад..."

Она наконец-то нашла то, что искала в чемодане. Это был длинный, отточенный скальпель. Я увидел его в ее руке, и мельком глянул в сам чемодан, когда она отставляла его в сторону, он до верха был забит разного размера медицинскими инструментами разного состояния. Какие-то из них были новыми, чистыми, но виднелись и старые, запачканные, которыми пользовались не раз.

Мне стало страшно, я нервно бросил взгляд на открытую дверь в коридор, она это заметила, но не спешила с действиями.

«Что скажешь?» — раздался надо мной ее голос.

Отчего то я не заметил как она поднялась и уперлась руками в стол, видимо совсем потерялся от страха.

«Вы, как любой доктор, хорошо понимаете анатомию… — решил я попытаться. — Но разобранный на части человек не сможет жить. Соберите его у себя в голове, может тогда увидите всю его суть, когда он проявит ее на деле».

Доктор ехидно улыбнулась.

«Уже собрала».

Где-то в коридоре послышался подтвердительный рык. У меня кольнуло в груди от страха, душа ушла в пятки.

«И сейчас он проявит себя на деле», — добавила она.

Я понял, что времени у меня нет и, немедля, рванул со стула, с невероятной для себя резкостью бросился к двери и, выбежав, закрыл за собой и задержал, чтобы дать себе время осмотреться и оценить ситуацию. В шести метрах от меня, в той стороне откуда я пришел, стояло нечто человекообразное. Оно будто бы было собрано по кускам, как плюшевая игрушка. Да что там, оно действительно было собрано по кускам! Все это мясо покрылось какой-то слизью, и я вспомнил ту зеленую мутную воду, рядом с которой лежал, стало жутко противно.

Бежать! Спустя мгновение я уже врезался в двери, находившиеся в конце коридора, они отлетели с большой силой и ударились в стены, после чего сразу же вернулись в прежнее положение, закрыв мне обзор на тот кошмар, что вызывал у меня тошноту. Я оказался в холле, пустом, но таком же чистом и естественном. В нем не было окон, но весь его вид подсказывал, что все здесь исправно и может привести меня в любое место, какое должно быть в обычной, не выходящей за границы разумного, больнице. Быстро сообразив, что где-то здесь должен быть лифт или лестница, я кинулся бежать из этого холла едва появившись здесь.

Добежав до перехода в следующий коридор, я услышал тот же удар дверей об стены и настойчивый, упорный, быстрый широкий шаг. Двери, двери, двери, лифт — я резко затормозил около него и забил по кнопке вызова, тем временем силуэт преследователя уже показался в сорока метрах от меня, именно столько тянулся этот коридор, в конце которого, вместо еще одного холла, был спуск. Времени уже не оставалось: двадцать пять метров, двадцать, пятнадцать. Сердце, казалось, вот-вот готово отказать, замереть от страха и больше не биться. Не этого ли он добивается? Но вот двери лифта со скрежетом открылись и я быстро вбежал, ударив по кнопке «1». В последний момент я увидел это чудовище, прямо перед закрывшимися дверьми и, обессилев, упал на пол.

«Прямо как в ночных кошмарах или фильмах: в последний момент» — подумал я, пытаясь отдышаться, и заметил за собой нервную ухмылку облегчения. Однако, этот кошмар внутри моего сна, и не весть как он может закончиться. Я уже спасся! Когда он спустится на первый этаж по лестнице, меня уже там не будет. Но где я буду? Что находится за пределами этих стен? Может этим и закончится мой сон?

Ответ не заставил себя ждать, я только и успел вздохнуть полной грудью, опереться спиной о стену и расслабиться, как, заморгав, потух свет, послышался скрежет за стенами лифта. Он неспешно затормозил и, вскоре, остановился вовсе. Больничные стены не хотят меня отпускать — понял я. «Так и закончится этот кошмар? Я задохнусь в лифте?» — логичные вопросы, а последующий ответ на них, — отдаленно послышавшиеся удары, где-то над лифтом. Чудовище не хочет меня отпускать, оно идет за мной, а я заперт здесь и не могу ничего поделать. Моя душа не хотела с этим мириться, но все же поняла безнадежность ситуации и решила запереться в моем теле, спрятаться, забиться где-нибудь в отдаленном уголке и трястись от страха, трястись в этой непроглядной темноте до замирания сердца. «Так заканчиваются кошмары» — сказал я ей, добиваясь ее равнодушия, но она успокоилась лишь тогда, когда услышала другой голос не менее знакомый.

«Боишься?» — насмешливо прозвучал он из темноты. Это был голос Миры. Зажегся маленький огонек, это Мира держала в руках у себя что-то вроде спички или зажигалки, освещая свое лицо. — «Пойдем со мной, у нас теперь есть о чем поговорить» — сказала она, потянулась ко мне руками, обвила вокруг шеи и нырнула в темноту, утопив меня в ней.

9

Темнота. Только она и осталась со мной. Все улетучилось куда-то очень далеко и, вскоре, совсем перестало волновать, будто я смотрел на все произошедшее через сверхпрочное стекло или через стальные решетки, но не находился прямо там, не боялся в грубой тишине лифта, нарушаемой некоторыми агрессивными постукиваниями. Я не боялся за свою жизнь, ведь знал, что это всего лишь сон, я боялся, скорее, увидеть то, что страшило меня, увидеть что оно сотворит со мной, ощутить на себе последствия и вернуться с этими чувствами обратно.

Все ушло от меня, все прежние ощущения, нарушенное дыхание, бешеный ритм сердца, но остались эти навязчивые постукивания. Они скорее перешли в более высокий тон, не нарушив свои интервалы. Я прислушивался к ним, пока не заподозрил, что уже слышал их ранее. Стук-стук, стук-кап, кап-кап… Эта темнота — всего лишь мои закрытые глаза.

Я осознал это и скорее их открыл. Сердце снова вернулось в свой мятежный ритм, едва завидев окружающую картину. Мало того, что я был совсем не дома и даже не в больнице, как ранее, я все лежал в той же ванне, будто только это и было реальностью, но и здешняя обстановка решила меня удивить. И эта чугунная ванна была по мою шею заполнена водой, которую я совсем не чувствовал оттого, что уже привык. Я испуганно выпрыгнул из нее и уставился на мутную зеленоватую воду. Ее вид напомнил мне об увиденном во сне, и меня снова затошнило, но на этот раз уже серьезно. И это еще не все — по потолку, прямо над ванной, расползлась широкая мокрая трещина, благодаря которой, видимо, и стекла вода во время дождя; вокруг стало еще больше пыли, выход, откуда я пришел, оказался завален большой плитой и обломками, между которых в комнату просачивался свет, предлагая мне осмотреть изменения. Единственным выходом отсюда был обваленный пол в соседней комнате, чего, я могу поклясться, не было, когда я пришел сюда впервые. Всего этого не было. После того, как я уснул здесь, будто бы прошла сотня лет и две бомбежки.

Я начал вспоминать все, случившееся ранее, чтобы восстановить полную картину происходящего. Мира, Игра с незнакомцем, Сон здесь, Возвращение в это же место — все, что происходит со мной, пока я сплю. Я сложил все это вместе, после чего подумал: может стоит включить сюда и моменты пережитые в реальности? Все-таки это место для меня тоже не менее реально, все здесь чувствуется, меня даже стошнило пару минут назад, и здесь, как в привычном мне мире, также снятся сны, здесь я могу прикоснуться к голой бетонной стене и почувствовать ее шероховатость, здесь я стою рядом с полной воды ванной и ощущаю на себе тяжесть мокрой холодной одежды. Отчего единственной правильной действительностью не может быть эта? Может человечества уже давно нет, а моя душа каким-то образом нашла грань между тем и этим отрезком времени, но возвращается обратно, чтобы отдохнуть от сурового настоящего, возвращается туда, где по улицам еще плывут машины, а город светится ночью градом огней и реклам, засыпанный сотнями тысяч людей? Ох уж этот приятный мир, мир где мы можем получить все удобства, удовлетворить любые свои желания… Однако, ни в нем, ни здесь, я еще не нашел того, что действительно мне нужно, того, что остановит меня в своих исканиях хотя бы на сравнительно долгое время, того, что заставит забыть меня обо всем том, что приходит в мою голову вечером на кухне и того, что своим светом затмит эти старые серые стены.

Под видом «того» мне, сперва, пришло в голову то величественное небо, что показала мне Мира при первой встрече, и то, что видел я, лежа на кровати ногами к изголовью, смотря в высокое окно. Но нет! Оно ближе ко мне, чем все эти люди, с которыми мне приходится видеться, выходя за пределы двора, но с ним, в его бесконечности, я также бесконечно одинок. Благодаря этому одиночеству я понимаю, что еще рано мне почувствовать все его блаженство, но, также, поздно искать его среди толпы, влекомых своими мечтами и идеями, людей. Мне некуда деваться, остается искать и страдать в своих исканиях.

Я не зря вспомнил Миру сейчас, ведь вспомнились мне и ее слова о том, что нам нужно поговорить. Да, это был всего лишь сон, но разве сейчас я не во сне? Мне нужно ее найти — установил я и оглядел единственный выход отсюда — проломленный пол в соседней комнате.

Дыра эта была не большая, но с легкостью можно было нырнуть в нее и аккуратно приземлиться на такой же пыльный, усыпанный каменной крошкой пол, если удержаться руками за обломанные края и не упасть с полной высоты. Я так и сделал — сначала обступил, поставив ноги по обе ее стороны, нагнулся, взявшись за грубый осыпающийся край и, в надежде, что вместе со мной он не упадет мне на голову, сомкнул ноги и полетел вниз, после чего, удержавшись, растянулся от потолка новой комнаты. Немного попривыкнув, я отпустил руки и, хоть падение было мягче чем предполагалось, оно оказалось довольно неуклюжим, и я, мокрый, стал еще и грязным, обвалявшись в пыли.

Тщетно пытаясь отряхнуться, я огляделся. Деревянная обветшалая, очень тонкая на вид, дверь открывала обзор на половину, но я мог отсюда различить лучи вечернего солнца, заливающие все соседнее помещение. В эту комнату они попадали отчасти, из заколоченных окон. Я неспешно прошел к двери, взялся за ее ручку и потянул до конца. Она оказалась такой же легкой, какой была на вид.

Войдя, я засиял от счастья при виде Миры, даже почти засмеялся от ее необычного, не привычного для ее образа вида. В комнате, как и в той, что мы были при первой встрече, обвалилась полностью стена, и открывался вид на просторный ландшафт диких джунглей; посередине стоял небольшой запыленный столик и два кресла, в одном из которых сидела Мира в темных очках, постелив свою мантию под себя и попивая какой-то напиток. Он больше всего привлек мое внимание, ведь здесь, в этих полуразрушенных стенах бесконечных коридоров и комнат найти что-то такое было бы очень удивительно.

«Выглядишь противно», — честно сообщила девушка, тоже приобретая веселый вид.

Я прошел к ней и сел в кресло рядом, отмахиваясь от пыли, которая полетела с него, когда я резко приземлился.

«Что ты пьешь?» — спросил я после, откидываясь на спинку.

«Мятную воду».

«Где ты ее взяла?»

«Тебе какое дело? Мы в глупом сне, отчего я не могу пить здесь мятную воду? При следующей встрече я могу быть даже верхом на динозавре, наверное так и сделаю», — что-то в ее голосе было ядовитое и низменное, будто детский эгоизм, неспособность к эмпатии.

На этом мы замолчали. При свете солнца все казалось иначе, чем ночью; даже разговор приобретал свой естественный вид обычного разговора моей реальности. Мы просто сидели, наслаждались покоем, и время не летело так быстро, толкая на какие-либо действия, чтобы успеть завершить как можно больше событий. Все было тихо и безмятежно.

Но вот я вспомнил о том, что сказала Мира во сне и снова вернулся в прежнее состояние осмысления и пассивной тревожности. Я не мог точно знать была ли это та Мира, что сейчас сидит передо мной, или всего лишь плод моего воображения. Но если и это все сон, эта Мира тоже ничем не отличается от той. Нужно было как-то начать говорить, начать эту тему, но я не имел никакого понятия с какой стороны подступиться лучше, так, чтобы это не выглядело глупо и наивно.

«Мне приснился сон…» — начал я, но она видимо все поняла и перебила.

«Не нужно. Мы в глупом сне, ты слишком серьезно все воспринимаешь. Будь проще, — чрезмерная серьезность признак слабого сознания, не готового принять иную реальность, почти ставшую новым домом».

Слова о слабости слегка задели меня, но я предпочел не показывать это, чтобы не давать ей повода к еще одному колкому выражению.

«Я бы не желал себе такой дом», — сказал я чтобы не молчать.

Мира усмехнулась.

«Мы не виделись сравнительно долгое время, но прошло по ощущениям каких-то две недели, — сказала она. — Разве тебе не о чем рассказать мне? Ты же знаешь, что я отличаюсь от тех, с кем тебе приходится видеться в твоей реальности».

Я засомневался в ее последних словах, но все же вспомнил один важный случай, который как бы сам напрашивался быть услышанным. И я рассказал ей о своей слабости того дня, когда мне приснилась девушка, которую я любил. Я четко не понимал в чем важность произошедшего, но чувствовал в этом какую-то связь с тем, что происходит сейчас.

Выслушав, Мира задумчиво склонила голову. Я заметил на ее лице небольшую мягкую улыбку понимания, будто в ней говорила какая-то другая Мира, та, которую видел я звездной ночью.

«После сна у нас появляются новые чувства, которые мы никогда не хотим забывать, — начала она. — Поэтому стараемся протянуть мысли о них как можно дольше. Мы думаем о них, забывая о действительности, но это не наша вина, не должна быть нашей, ведь, фактически, проснувшись, мы потеряли целый мир и это действительно — мы чувствовали его точно также, как настоящий, точно также жили там жизнь. Нас обвиняют в безалаберности по причине витания в облаках, но, поверь, они никогда не поймут нас, оттого, что им не снятся сны, а если и снятся, то с детства приучили их отпускать глупые иллюзии. Для них это ничего не значит. Поэтому, потерявший целый мир, всегда будет ответственен за свои поступки в «настоящем», совершенные по воле новых чувств, но никогда мы сами не должны винить себя за это. Какое нам дело до других? Они никогда не поймут и этому нужно сочувствовать».

Эти слова были мне новы, но никогда я не слышал такого четкого разъяснения и никогда бы не расставил это у себя в голове именно в таком порядке. Иногда что-то остается нам неясным не потому, что мы того не знаем, а потому, что не смогли взять обзор на все детали. Ведь как все просто! Это та же самая моя мысль, которую я думал вечерами на кухне, но на ином, более понятном языке. Мира всего лишь отразила ситуацию в свете этой мысли, и мне показалось, что этим светом можно объяснить многое в моей жизни. Мира продолжила:

«Наши сны — наши тайны, сокровенные внутренние миры. И не оттого нам хочется уйти в них и позабыть реальность, что там намного лучше чем здесь. У меня нет слов, чтобы описать чувство, которое я испытала в одном из снов, оно очень похоже на тоску с примесью боли, глубокого, скрытого счастья и досады. И совсем мне не было хорошо во сне, я точно знала, что теряю там многое, но когда поняла, что просыпаюсь, тысячу раз прокляла реальность за то, что она есть. Я хотела как можно глубже погрузиться в то чувство, оставить его в своем человеческом сердце, лишенном того, что есть у людей из других миров. Но, увы, у сердца нет памяти, оно чувствует, но не умеет преобразовывать их в материальные единицы, как мозг. Я говорю об этом чувстве лишь то, что помню из тех тщетных попыток описать его, когда оно было свежо в моем сердце».

Мира замолчала. Я не знал, что и говорить, сопоставлял в голове свои знания с речью Миры и давал волю новым мыслям. В конечном итоге получил только вопросы, которые тут же озвучил:

«Зачем тогда нужно это состояние, что возникает после снов, если оно в конечном итоге забудется? Зачем вообще нужно то, что нельзя помнить? Чувства, например, для чего эти мимолетные волнения, когда только от них зависит важность чего-то, но в конечном итоге они все же уйдут?»

В глазах Миры загорелся огонь, она будто бы только что поняла что-то очень важное, после чего, оценив простоту этой мысли, подивилась и посмеялась над собой.

«Ох уж это послесновие… — протянула она, — послесновие это вызов!»

«Послесновие?» — задался я.

«Да, послесновие. Оно не так уж и важно, с субъективной точки зрения, но, все-таки, это вызов нашему грязному миру, отголосок глубокого прошлого, человеческого первоначала, ибо сон был с человеком с первых дней его сотворения. Послесновие напоминает нам о том, что действительно важно, но не влечет за собой своими приятными грезами. Оно взывает к действию, оно хочет, чтобы ушла не только черта, грань между миром грез и миром реальным, но и чтобы выцвел контраст».

Я молча смотрел на лицо девушки, сравнивая ее образ представший мне в начале нашей сегодняшней встречи и этот задумчивый, открытый к миру взгляд. Мне не стало ни смешно, ни удивительно, я понял, что человек по природе своей многосторонен и ссылаться на его глупость и низменность лишь из-за соответственного поступка — опрометчиво.

«Есть чувство, — продолжала Мира, — когда все, чем обеспокоены, чему придают значение люди в реальности, с осознанием истинных причин этой значимости, становится совершенно глупо, пусто и оттого безразлично. Тогда ты живешь эту жизнь словно кстати. Все становится ненужно, нет разницы, имеешь ли ты что-то или нет. И когда говорят тебе, с ярым упорством, пущей злостью, о какой-то очень важной потере, например, вложенного капитала, недавно купленной машины, да что там, даже сравнительно небольшой суммы, ты не находишь, что ответить на это, искренне недоумеваешь, не имеешь на это нужных чувств, которые придают значимости этому. Тогда ты осознаешь — ты больше не имеешь способности чувствовать. Но вот, приходит тот самый момент, когда такая жизнь начинает наскучивать, ты понимаешь, что если не нужно в ней ничего, не нужна и она сама, добровольно отказываешься от нее, но не оттого, что не хочешь жить, а оттого, что не нашел в ней того, ради чего действительно стоит жить. Но однажды, от усталости повалившись на траву, хотя бы возле клумбы цветов, или проходя парковую рощу, ты смотришь на плывущие невесть куда облака и сознаешь — их плаванье и есть вся их жизнь. Ветер несет это явление куда ему вздумается, сотни миль, им остается только наблюдать. Они уносимы всегда, уносимы везде и вся их жизнь — бесконечный полет грез по бесконечному, величественному небу. Ты ощущаешь ту же однообразность своей жизни, и осознаешь — вся тяга людей к новым чувствам и переживаниям, есть ни что иное, как попытка придать значимость хоть чему-то в их жизни, ведь без значимости их жизнь не имела бы смысла. Ты осознаешь ненужность всех этих чувств, всех, кроме одного, того, что чувствуешь ты, взглядывая на эти облака, рощу, клумбу. Это чувство — всеобъемлющая любовь к этому миру, к каждому его кусочку в отдельности, это сила, позволяющая видеть свет там, где его нет. Ты живешь эту жизнь словно те же облака и не чувствуешь ни в чем нужды. Ты чувствуешь только одно и это подобно смерти…»

«Как не видеть разницу между сном и явью», — закончил за нее я.

Ход ее мысли, ее привлекательная, красивая речь и интонация голоса, медленно сходящая на нет — все это зачаровывало также, как при первом с ней разговоре, как ее рассказ про звезды, как что-то, что должно поставить точку впервые за долгое время, подытожить длинный монолог, полный рассуждений, требующих ответа. Действительно, я почувствовал, что нужно прекращать думать, прекращать плодить свои мысли в бездействии и начать делать какие-то, пускай незначительные, шаги. Я почувствовал, что нужно отпустить прошедшее и принять брошенный мне вызов.

Солнце уже зашло, оставив за собой лишь проблески на горизонте, ясное небо окропилось звездами. Мира смотрела на меня, чуть улыбаясь. Я сидел на кресле поджав под себя ноги, пытаясь вернуть себе владение мыслью, но все уходило от меня, картинка теряла четкость. Я видел силуэт Миры, который двоился у меня в глазах, пытался собрать его, но все тщетно. Девушка поднялась, взяла свою черную мантию и направилась с ней ко мне. Последнее, что я видел это то, с какой заботой она кутала меня в эту мантию, постепенно исчезая.

10

«Почему я так много просыпаюсь, но все никак не могу проснуться окончательно?» — мысленно сказал я себе, открывая глаза и закрываясь рукой от слепящего дневного света. Это изречение было скорее метафоричным и значило бы для меня куда больше, если бы я не забыл про него сразу же как только произнес, из-за того, что отдал все свое первичное внимание на обстановку вокруг. Поразило меня то, что я находился не дома и не в больнице. Это была комната в старом бабушкином доме, в селе, что находится недалеко от города. Здесь я не был уже очень давно.

Я проснулся на старой узорчатой постели, укрытый тонкой простыней. Свет, слепивший меня с непривычки, шел из двух окон напротив, в которых я видел цветущий зеленью сад и яркое, безоблачное летнее небо.

У меня были вопросы к моей бабушке, поэтому я поспешил подняться и торопливо выбежал из комнаты. Я пробежал по всем комнатам, чистым и уютным, но в доме ее не оказалось. Выйдя на улицу я услышал раздающийся эхом треск цикад, почувствовал властный над всем живым зной и проследовал к саду, заросшему разнообразными культурами, кустиками, деревцами так, что и сорняку негде было прорасти. Среди веток малины я узнал спину бабушки.

— Проснулся… — воскликнула она в небольшом замешательстве и бросилась ко мне. — А говорила я мамке твоей, что бесов нужно из тебя выгонять. Нет, она с врачами этими. Ну ходят они к тебе, а что толку… посмотрят жив ли и уйдут, это я и сама могу определить.

Я только обнял ее, посмеявшись.

— Гоголь тоже таким снам предавался, — напомнил после.

— Оно и сказалось.

Я отшутился, и мы направились в дом.

Бабушка рассказала подробнее и о врачах, которых наняли мне мать с отцом и о том, как наметилось у них большое и прибыльное дело, и уехали они, а меня отдали под ее присмотр. На этот раз они обещали, что все у них получится, и мы всегда будем жить в достатке, а мне не придется искать работу, с которой и так ничего не получится. «Но эти сны не могут быть частыми» — говорил я себе и бабушке, рассчитывая, что она отпустит меня домой, но она упрямилась, и мне пришлось остаться. Когда спросила она меня, что же мне снилось, очевидно для того, чтобы поставить мне свой диагноз, на основе своих знаний о толкованиях снов, я отговорился, мол снились уже прошедшие моменты из жизни. На это она не ответила, лишь задумчиво устремила взгляд в пол.

В этот раз, я от чего-то был уверен, что не засну еще очень долго таким продолжительным сном, и в краткости повседневных снов тоже себя уверял.

И все-таки, все здесь оказалось более живым, чем когда-либо. Я оглядывался назад, в мои глубокие, слишком чувственные сны и осознавал всю их ничтожность, по сравнению с ощущением мира здесь. Кто эта Мира, с ее длинными речами? — говорил я себе, — какая-то пустышка, возникшая из моего воображения. Но тут же вспоминал всю суть ее слов, то, как понимал я их и как проговаривал их же здесь, и возвращался к той же точке, откуда пришел. Все, что услышал я в своих снах было правдой, а иногда правдой отчасти, как в случае с больной докторшей, но, тем не менее, правдой. Здесь же правды я не слышал ни разу, здесь ее всячески стараются исказить, каждый под себя, но нет, не так чтобы она обманывала окружающих, но так, чтобы она обманывала их самих. Все хотят обманываться, и все счастливы. В таком случае, счастье мне больше не нужно.

11

Длинными зелеными и желтыми полосами тянутся поля вдали за рекой, и это красиво, но лишь со стороны. Там делать нечего, я в этом убежден. Когда был помладше, я часто уходил туда, чтобы ощутить все, что видел как на ладони там, рядом с собой, чтобы стать частью того пейзажа, который неоднократно всплывал у меня в памяти с другими воспоминаниями детства. Но каждый раз, добравшись до нужной точки, я видел лишь поле. На что мне это поле? Стройная поросль культур летом и сплошная земля, покрывшаяся инеем или снегом, зимой. Ничего в этом нет волшебного, ничего цепляющего взгляд. Но стоит отвернуться мне от полей, к населенному пункту у реки, рядом с большими холмами, то место откуда я пришел, становится таким же привлекательным глазу, как и ряды полей до этого. Цветущие зеленые сады, частые копна сена и блеск, отражающей солнце, воды летом; белое полотно, укрывающее крыши маленьких саманных домиков, светящиеся окошки и тянущиеся к серому, укрывшему мир как теплое одеяло, небу, свободные струи дыма, зимой. Хорошо там где нас нет. Все это заставляет думать так: раз нельзя любить что-то, находясь рядом, стоит только отдалиться, снова увидеть все прикрасы со стороны и полюбить вновь.

Именно поэтому я не пошел далеко от деревни. Нужно было двигаться, что-то делать, после долгого сна, а у бабушки не было никакого хозяйства, лишь сад, за которым не требовался особый уход. Я пошел по большой главной дороге, криво тянущейся вдоль самых больших и старых дерев, до которых еще не дошли человеческие руки, и вскоре дошел до конца. Кончились здесь и деревья и домики и разъезды, началась сплошная дорога вдоль полей и холмов, а совсем рядом — автобусная остановка.

Я пошел к ней потому что хотел сесть или, скорее всего, не хотел никуда идти, а возвращаться было еще рано, для бабушки нужно было создать видимость, что я действительно достаточно двигаюсь. Остановка была сделана из бетона и покрашена в желтый цвет. По памяти я знал, что за ее стенами и под крышей должна быть лавочка.

Дойдя до нее, я почти испугался — так долго я не видел посторонних людей. Под крышей остановки сидела женщина, от которой я сразу же отвернулся, засунув руки в карманы, придав тем самым непринуждённый вид. Этот день я хотел провести с самим собой и уже собрался развернуться и уйти, как бы странно это не выглядело. Но я услышал как она произнесла мое имя и обернулся. «Это не может быть она», — бросил я себе, узнав знакомое лицо.

— Здравствуйте, — неловко, с натянутой улыбкой, ответил я.

Она встала и подошла ближе, как бы посмотреть не едет ли еще автобус.

— Как поживаешь? Как родители? — спросила она, устремляя взгляд на дорогу, тоже с улыбкой, но гораздо искренней.

— Да отлично, учусь, работаю, приехал вот бабушку навестить, — соврал я. — Родители все работают. Вы как?

— Потихоньку.

На этой остановке я выглядел глупо без сумки, без ничего — если уж не собрался ехать, то зачем пришел, а если и собрался, то почему на легке? Я все думал задать тот вопрос, который возник при виде этой женщины, но он никак не мог сойти с языка. И я понял, что было бы очень неправильно не задать его, из-за этого она бы сочла, что я настроен крайне недружелюбно, что можно было сказать скорее по ней.

— Как там ваша дочь? — все же спросил я.

Женщина будто оживилась, ее взгляд заиграл другими красками.

— Ты знаешь, очень хорошо, я все беспокоилась, но очень зря. На бюджет поступила, на второй курс уже переходит, а, самое главное, замуж собралась. Девятнадцать лет еще рановато, но я вообще думала, что она и до тридцати себе никого не найдет с ее то характером, так что все более чем хорошо. Я за нее счастлива.

«Я тоже» — мысленно сказал я, а сам лишь кивнул. Откуда-то из груди во мне поднимался смех, очень странный, беспричинный и демонический. Я старался сдержать его, ограничившись улыбкой.

Мне на счастье послышался звук мотора, треск камней под колесами и шипенье открывающейся двери. Женщина зашла, я махнул водителю чтобы тот закрывал дверь и ехал, он закрыл, но она смотрела на меня в окно с непониманием. Я тоже ничего не понимал. Автобус тронулся и я дал волю этому смешку, который рвался наружу так, будто бы был истерическим смехом, но на деле представлял собой лишь небольшое «Ха». «Что я делаю?» — спросил я себя и развернулся. — «Время все идет, а я будто бы для него не существую».

12

Сложно представить любовь того человека, последние обращенные к тебе слова которого были порицанием. Это в какой-то степени даже невозможно, ведь, как сказала Мира, чувства забываются, а в случае с заменой чувств, может показаться, что они отсутствовали вовсе. Замена здесь — отвращение и разочарование.

Но мне не нужно было представлять, я чувствовал эту любовь как могу чувствовать себя хорошо в счастливые моменты или также, как возможно чувствовать печаль в тяжелые. Я чувствовал ее любовь ко мне, будто бы сам ей являлся, был рядом с собой и смотрел ее взглядом; чувствовал любовь чистую, детскую и простодушную, такую, какой не чувствуют в повседневности. Это не то, заставляющее душу трепетать, чувство, не непреодолимая страсть и совсем не состояние эйфории. Это такое же простое и постоянное ощущение, как и дыхание. И, самое главное, оно было оттенено легким состоянием нежной грусти и понимания неизбежности происходящего, полного принятия разлуки.

Это было также, как я сейчас ощущаю на себе касание ветра, также как устало пытаюсь расслабиться в дикий зной, но после я проснулся. Еще какое-то время я ощущал то же самое даже наяву, но постыдно пытался удалиться от этих чувств, возвыситься над ними и забыть также, как забывал другие. И забыл, но не само чувство, а дорогу к нему. Маленький огонек все же остался, с некоторыми усилиями с помощью него я могу восстановить какое-то представление о том, что чувствовал, но никогда не почувствую снова, ведь нет у сердца никакой памяти.

13

Мне казалось, что я вернусь к состоянию долгого сна только спустя относительно долгое время, но, к моему испугу, прошло всего ничего, как я осознал, что уже сплю и все вокруг не так уж и действительно.

Был рекордно жаркий день, солнце палило так, что нельзя было взглянуть на небо, отражаемое его свет. Родители уже вернулись и узнали, что я в сознании, и бабушка держит меня таким у себя уже две недели. Они прошли для меня незаметно, в основном я читал книги из старого бабушкиного шкафа, в котором было большое собрание классики. Утром и вечером я прогуливался, открывал новые для себя места и старался избегать людей. В этот день я поговорил с мамой по телефону, собрал вещи, попрощался с бабушкой и сел на автобус, прямо у окна, где было самое пекло. Видимо из-за духоты я почувствовал сильную усталость и не смог более сдерживать падающие веки.

Но мне показалось будто бы все так и было — среди серых стен и вечной прохлады я снова был один. Все было совсем не осознанно, не я исследовал лабиринт, он проносился у меня перед глазами, выдавая желание свернуть, именно здесь или там, за мое собственное. Это продолжалось до момента пока память не начала возвращаться ко мне, все осознанней и чутче становились мои действия когда я думал о Мире, о странном незнакомце и всем приключившимся со мной здесь.

В какой-то момент я вернулся к прежнему состоянию и пришел в ужас от мысли, что сон наступил так скоро. Какие-то две недели, это же совсем ничего.

Я ужаснулся глубоко и искренне, но забыл об этом сразу же, как увидел у себя под ногами знакомую вещь — импровизированная кровать из обломков мебели и черный плащ на ней. Да, это та самая комната! В углу, между потолком и стеной зияла дыра, заполняющая лунным светом эту половину комнаты.

В этот раз небо оказалось для меня всего лишь небом, ничем не примечательным, таким же невыразительным пространством, как вот эта стена. Я всматривался в него, пытаясь что-то увидеть, лишь потому что память говорила, что есть в нем что-то, и я должен об этом знать. Но что я видел сейчас? Что торкнуло у меня в голове, словно после удара меня чем-то осенило? Я всматривался в это небо и не видел разницы между ним и стеной… Словно выцвел контраст. И я понял. Мой обремененный грузом, что я несу у себя в голове и отчасти на сердце, взгляд перестал видеть контраст, о котором говорила Мира. Я осознал, что начал смотреть на мир как через очки, стекло которых составляли все мои мысли, убеждения и опыт. Послесновие добилось своего — для меня не стало разницы между сном и явью; перемена взгляда не остановилась на этом случае — раз я так уж поднялся над этой гранью, мне стали подвластны и другие, они рушатся при виде меня и все смешивается в единую композицию, где отличить контуры можно лишь осмысленно, но не чувственно. И сейчас я смотрел на небо и не чувствовал прежней детской увлеченности, связи. Все стало так обыденно, холодно и понятно.

Я обернулся и увидел Миру, сидевшую на том же столе, и понял, что готов к разговору с ней как никогда.

«Принесёшь мне мою вещь?» — попросила она ленивым тоном.

Я взял ее мантию и передал ей. Так близко она различила мой уверенный взгляд и одобрительно, но одновременно, что странно, лукаво, улыбнулась мне.

«Я вижу, что тебе больше не нужно говорить со мной, так зачем же ты здесь?» — спрашивала девушка, подвигаясь, освобождая место на столе для меня. — «Что тебя волнует на этот раз?»

«Я преодолел состояние слабости и готов действовать, почувствовал то, что ты называешь послесновием, можно сказать, что проснулся. Но отчего то чувствую старые чувства, не те, о которых мы говорили в прошлый раз. Разве может быть такое?»

«Ты говоришь о той девушке?»

«О ней. Она появлялась у меня во снах и я чувствовал ее любовь ко мне, как что-то обдающее кожу, как ветер или вода, и я точно уверен, что это была не моя любовь к ней, ее я почувствовал значительно позже.»

Мира откинулась к стене, с легкой улыбкой устремив взгляд в пространство, будто все ей тут же стало ясно, и проговорила:

«Значит ты ошибся. Ты только начал просыпаться, и проснешься, но чуть позже. Тебе еще так много предстоит узнать…» — она сделала паузу, раздумывая ответ и продолжила. — «Ваша любовь — всего лишь связь свыше, чтобы свести вас и преподать урок и пока вы его не усвоите окончательно, вы будете встречаться снова и снова. Да-да, не смотри на меня так, вы еще встретитесь. В этом нет ничего загадочного, судьба сводит вас, а ты, как и все глупые романтики, видишь в этом какой-то скрытый любовный смысл и влюбляешься заново. Но никакой любви не было до этих пор. Ее нет вообще. Любовь — всего лишь инструмент в руках жизни, которая хочет сделать нас мудрее.»

Я был уверен, что верить Мире можно без сомнений, ведь всегда она говорила то, что только подтверждало мои догадки. Но сейчас, выслушав ее по этому поводу, я сам для себя ужаснулся, ведь Мира не могла ошибиться, она всегда говорила одну лишь правду. Ее слова как взрывом отразились в моих ушах. Я отрешенно смотрел на нее, пытаясь сопоставить то, что услышал с тем, что уже для меня не ново. Но Мира тоже заозиралась, будто взрыв был слышен и ей.

Вдруг, совсем близко, не отдаленно, действительно послышался грохот. Что-то обвалилось. Такой же случился вновь, но уже чуть дальше. Мы с Мирой уже стояли посреди комнаты, опасливо смотря на выход. Такие толчки и взрывы стали слышны повсюду.

«Сиди здесь, я пойду проверю», — сказала девушка и вышла за дверь.

Я сначала смиренно сел на стол, стараясь вернуться к прежним размышлениям, но после понял, что действие Миры было бессмысленно. Отчего она оставила меня здесь, будто именно в этой полу обвалившейся, треснутой по всем стенам, комнате было безопасней; да если даже и безопасней, отчего она считает, что сама справится с увиденным там, или что я буду только мешать, как маленький ребенок? Это меня сильно разозлило.

Я поднялся и вышел за дверь. Стены коридора слегка подрагивали при каждом толчке. Мне пришло в голову, что это может быть землетрясение, а в этих бесконечных лабиринтах я не найду выход. В таком случае самым объективным решением будет спуститься в подвальные помещения и если оно выдержит, я смогу выжить.

Искать Миру было уже бесполезно, я только потеряю время. Да и если что-то случится с ней, она повинна в этом сама. Злость на нее еще не прошла, я подумал, что это может послужить ей уроком.

14

Лестницу за лестницей я отыскивал, спускаясь все ниже и ниже. Я разуверился в том, что это было землетрясение, потому что, спустившись вниз заметил, что взрывы и обвалы слышны где-то далеко вверху.

Я спустился до этажа, не имеющего окон. Стены на нем были до половины ярко-желтыми, остальная часть белела известью. Тусклые оранжево-зеленые лампочки освещали его в некоторых местах. Здесь оказалось совершенно тихо и, относительно других комнат, чисто.

Пройдя по темному коридору, я вышел на освещенное место и оказался на распутье. Передо мной был слегка узковатый дверной проем, в который лишь чуть проникал свет, отражаясь от голубоватой настенной плитки.

Проход вел еще ниже, куда я и обусловился направляться, но выглядел довольно жутко и казался до странности знакомым, будто я уже видел его где-то. С другой стороны была лестница наверх, куда я мог подняться и оттуда поискать другой, более приятный на вид спуск, ведь этот, даже если и был связан с какими-то моими воспоминаниями или эпизодами из других снов, то явно не с хорошими, это я чувствовал. Но и тешить себя надеждами, что найдется альтернатива я не хотел, поэтому решил остаться здесь, уперся в стену спиной и спустился по ней вниз, присев на холодный, пыльный плиточный пол.

«Чего ожидать мне?» — думал я, устало поникнув головой. — «Может быть я поступил неправильно? Может быть Мира поняла бы, что не найдет причину начавшейся катастрофы и вернулась бы за мной, чтобы обсудить план действий?» С каждой секундой, а может и минутой, мне не было ведомо как быстро течет здесь время и сколько уже прошло, я убеждался в том, что поступил глупо и необдуманно. И сейчас я сижу здесь, совершенно потерянный, не имеющий никакого понятия как действовать дальше и думаю: вверх или вниз?

Я думал, что усну здесь, пока не услышал хлопок где-то в вышине. Он заставил меня поторопиться с выбором. Рисковать потеряться на этаже выше я не хотел, ведь времени оказалось еще меньше, да и совсем не логично подниматься выше, зная, что чем выше, тем опаснее. Поэтому, не колеблясь, я неторопливо шагнул в темноту бетонной лестницы, которая оказалась не такой уж и большой — около десяти ступеней.

Стало совсем темно, но я обернулся назад, на оранжево-зеленый свет и краем глаза, увидел сбоку мелькание стекла. Это был фонарь, висевший на стене. Он был сделан по подобию старых керосинок девятнадцатого века, но внутри него, вместо керосиновой лампы стояла люминесцентная, поэтому я догадался найти включатель. Фонарь часто замигал, отчего показалось, что он вот-вот потухнет, но он принял статичное положение, осветив путь.

Стены этой маленькой комнаты тоже были выложены плиткой, как и на лестнице. Вдоль левой стоял старый стеллаж, заставленный всяким барахлом и обросший паутиной. Я прошел к темному выходу в соседнее помещение, оказавшееся подобием коридора и остановился, прислушиваясь. В конце него, там, куда не доставал свет моего фонаря послышались чьи-то отдаляющиеся шаги, вскоре затихшие совсем.

Мне стало не по себе, отдалялись или приближались эти звуки мне было совершенно без разницы — здесь кто-то был и вряд ли это Мира, она бы не бежала при виде меня, освещенного фонарем. Он был не столь сильным, чтобы слепить и не давать разглядеть его хозяина.

Я перестал понимать что здесь происходит и некому было объяснить. Около, как мне показалось, часа назад, я был еще в жарком автобусе, обтекал ручьями пота, а сейчас брожу по пыльному подземелью, вдыхая запах сырости.

Вокруг было всего три двери, две из которых были заблокированы, а третья вела в пыльную, замусоренную, заваленную хламом комнату. Я прошел мимо нее, мигнув фонарем заглянул краем глаза и понял, что это не то, что мне нужно. Что мне нужно я окончательно не понимал, но был влеком источником шагов, которые послышались снова, когда я преодолел темный проход с ржавыми трубами над головой и свернул налево.

Темнота передо мной медленно теряла свою густоту, будто где-то вдалеке имелся небольшой источник света, лучи которого тянулись к лучам моего фонаря. Но я не видел ничего подобного.

Мне в голову пришла логичная, но возможно опасная мысль. Я подумал: тот, кто бежит от меня, скорее всего либо боится света, либо меня самого, а свет лишь извещает о моем приближении, поэтому было бы логичнее потушить фонарь, что я и сделал. Лампочка в нем опасно заморгала, словно хотела взорваться, но смиренно потухла. Было ощущение, что она не зажжется более.

Держа палец на включателе фонаря, я осторожными, тихими шагами передвигался, стараясь ориентироваться в темноте и быть, насколько это возможно, бесшумным. Так я дошел до первого препятствия — загораживающего проход шкафа. Нащупав, где кончается его деревянная спинка, я оценил узость прохода и решил, что если постараюсь, смогу пролезть.

Как только я глянул в проем между стеной и шкафом, увидел источник мнимого прежде света и поспешил преодолеть это препятствие. Источником света была комната, в которой было светлее всех, и свет, распространению которого мешал шкаф, выходил наружу. Оказавшись по ту сторону, я неторопливо поставил фонарь на пол направился к дверному проему.

Приблизившись, я понял, что свет дневной и исходит откуда-то сверху, а остановившись на пороге оглядел это огромнейшее пространство. Помещение было почти десять метров в высоту и около тридцати в длину (от левой стены до правой). Оно было чем-то вроде отопительного центра, с трубами, котлами и большой машиной непонятного предназначения в центре. Все, как и везде, было запылено, по стенам шли трещины и сколы. Свет исходил из длинных окон, расположенных высоко, почти под потолком, где, видимо, и заканчивалось подземелье.

Тот кого я преследовал не мог пойти не сюда, ведь было некуда, поэтому я оглядывался по сторонам, ожидая заметить что-то примечательное. Это помещение однозначно было тупиком и покидать выход я не желал, дабы не упустить того, кто хотел уйти.

Вдруг где-то сбоку мне послышалось движение, я оглянулся и заметил как силуэт скользнул за один из больших котлов. Случай оказался благоприятным, — я узнал его точное местоположение и теперь могу покинуть свой пост, он все равно никуда от меня не денется.

Меня устраивало то, что охочусь здесь я, а не он, иначе это было бы очень жутко. С этой мыслью я направился к котлу. Зайдя за него, я обнаружил дверь, она была приоткрыта, будто тот, кто за ней скрывался желал, чтобы я его нашел.

Я открыл дверь не слишком резко, не слишком напористо, но и не очень медленно; скорее это вышло как-то повседневно, что очень хорошо было видно со стороны. Вот я вошел в комнату и посмотрел… Я смотрел на себя со стороны, сидел за столом, заваленным бумагами и канцелярией, и наблюдал за вошедшим мной. Он, то есть я, вошел, уставился на меня и ехидно улыбнулся, закрыв за собой дверь.

— Ты плохо играешь в прятки, — сказал я у двери. — И бегать тоже у тебя не получается.

Сидя за столом я оказался в тупике, как загнанный зверек, а он довольствовался своей победой, что присуще хищнику. Я не мог вообразить как произошло такое, ведь это я был в роли охотника, я преследовал фантомные шаги в темноте и загнал в угол… правильно, это я стою перед собой и я действительно загнал в угол… себя? Я осмотрел свои руки, потрогал лицо, волосы, это действительно я сидел за столом, но я же стоял у двери, наблюдая самоуверенным взглядом. У меня не было сомнений в том, что он это я, ведь весь его путь, проделанный для того, чтобы попасть сюда, в эту запыленную и заваленную бумагами комнату, это мой путь и я его прошел.

— Это не хорошо, ты не знал? — спросил я, находившийся напротив.

— Что именно? — ответил я ему, стараясь не выдать смятения под твердым и уверенным голосом, отчего то у меня было убеждение, что нужно держаться настолько властно над собой, насколько это возможно.

— Бежать. Неважно куда, за собой или от себя, это одно и то же — пока ты бегаешь за собой, ты пытаешься себя догнать, а значит и бежишь от себя тоже. Вздумал чего! Бежать за собой, искать себя… — он, то есть я, озадаченно замолчал, прошел к столу, отодвинул стул и сел напротив.

— Все ищут себя, разве не в этом смысл жизни? — противился я, огорченный его (своими) словами.

— Ты меня совсем не слышишь… — он, кажется, почти разозлился. — Тебе не нужно искать себя, если ты не прячешься. Все очень просто… ВСЕ ВСЕГДА ОЧЕНЬ ПРОСТО.

От последних слов, прогремевших как гром, я придвинулся к стене. Он же поднялся, прошел к шкафу, открыл его и достал старую, пыльную, сколотую в некоторых местах шахматную доску.

— Сейчас все станет ясно, на понятном для тебя языке все прояснится. Мы просто будем играть, бери черных.

С этими словами он смахнул со стола все бумаги, пыль, мусор и высыпал фигуры, их тоже отодвинул, разложив доску.

«Опять шахматы. Почему бы не играть в них со всеми подряд? Это же несомненно, решает все проблемы» — саркастично прошипел я у себя в мыслях, и он на это улыбнулся, заявив тем самым, что мои мысли — это и его мысли.

Мы расставили фигуры, и он походил первым. Игра началась.

— Она давно началась, — заметил я напротив.

Ход за ходом я старался обдумать все как можно лучше, даже начал видеть его ошибки там, где не видел он. Во мне загорелся огонь, я подумал: «утру ему нос, он замолчит и не найдет, что сказать на это, тогда и пожалеет, что взялся меня жизни учить». Но он уже знал о чем я думаю и счастливо напомнил:

— Помни, самое главное в игре не победа, она для самодовольных, гордых хищников. Ты ведь не такой? Или такой? Ведь это ты взял на себя роль преследователя и наслаждался ей.

Я серьезно разозлился. Хотелось закричать «Нет, это ты!», но у меня был более серьезный аргумент, в отличие этих слов.

— Тогда на кой черт мы играем?! — громко возмутился я.

— Хочешь узнать смысл игры? Я тоже не знаю, ведь я это ты, но одно скажу: он явно не в том, чтобы искать то, что лежит у тебя под носом. Посмотри, шахматы у тебя в руках, действуй. Какой смысл кем-то быть, даже собой? Я думаю это очень честолюбиво и нарциссично. Если ты можешь заниматься тем, что ты любишь, есть ли разница под какой личиной?

Я не хотел это слышать, ведь кто он такой, чтобы все это мне говорить? К счастью меня спасло внезапное дрожание стен и нарастающий гул где-то наверху.

— У тебя мало времени, беги, ты должен найти Миру, — говорил второй я. — Та лестница, что вела наверх перед спуском сюда, она приведёт тебя прямо к ней.

Я был счастлив уйти и встретить Миру, несмотря на то, что разозлился на нее сегодня. Поднявшись из-за стола, я покинул комнату, стремительно обогнул помещение с котлами, подобрал фонарь и с невероятной легкостью преодолел шкаф.

Дороги обратно я мог не бояться, поэтому бежал несмотря на создаваемый мной шум и легкое дребезжание стен. Вот заставленная стеллажами комната, а через мгновение и лестница.

Я поднимался по ней, но не видел выхода на какой-нибудь этаж. Она вилась все выше и выше, определенно имея всего один выход, и чем выше я поднимался, тем ужаснее и страшнее становились гул и дребезжание, кое-где стали слышны обвалы. Вскоре я увидел свет наверху и поспешил сократить между ним расстояние. Ноги уже не слушались, я плелся почти подпрыгивая на ступеньках, поднимаясь руками с помощью перил. Поднимая голову я злился на этот свет оттого, что нужно было прилагать столько усилий, чтобы приблизиться к нему. «У тебя мало времени» — вспомнил я и от этого только разволновался, шум вокруг сопутствовал моим волнениям. Я был разозленным и очень уставшим. То, что я пытался сдерживать себя при разговоре со мной, отразилось на моем отношении ко всему, что окружает меня сейчас.

Приложив оставшиеся силы, я сделал последний рывок и оказался снаружи. Мир осыпался у меня на глазах. С этой точки открывался вид на бесконечные здания, которые по кусочкам стремились к земле, как растения, которые произросли из земли и возвращаются туда же.

Мира стояла посреди обрушенных стен и даже не повернулась, когда я громко приземлился на землю, не села рядом. Она стояла ко мне затылком, и я читал в нем злобу и безнадежность.

«Как ты мог?» — спросила она. Голос ее дрожал.

— Мог что? — я был крайне раздражен ее напористым и обозленным тоном. Отчего она так со мной разговаривает? Я устал терпеть эти обвинения которых я не понимаю, не имею понятия о том по какой причине они могли возникнуть. В этот раз мои слова прозвучали с вызовом.

«Ты думал, что мир, о смерти которого думают больше, чем о жизни в нем, просуществует дольше чем человек о котором вовсе забыли? Это равноценно».

— Продолжай, хватит делать эти глупые паузы, говори, если тебе есть о чем, если нет, то можешь уходить, — устало и отрешенно пробормотал я, не надеясь, что она меня услышит.

«Тогда я рассказала тебе при знакомстве… о том, что мир это всего лишь миг мерцания звезды, которой нужна всего лишь секунда, чтобы погаснуть. Как ты думаешь, если постоянно думать об этой секунде, пытаться выявить ее природу, стараться возвыситься над ней, как ученые возвышаются над всем миром, пытаясь его понять, пройдет она также незаметно как жизнь человеческая?»

— Да уж…

Мира повернулась, я не смотрел на нее до этого, но почувствовал ее взгляд и поднял голову. Она плакала.

«Прощай», — с этим словом она подошла к краю обвала и упала, соскользнула как какая-то кукла, совсем неживая.

Я не придал этому особого значения, не подбежал к месту, чтобы глянуть как она там, наоборот, расслабился, но совсем не почувствовал облегчение. Медленно приземляясь локтями и спиной на усеянную бетонной крошкой поверхность, и почувствовал легкую головную боль и тесноту в грудной клетке, будто она значительно уменьшилась.

В голове мешались образы, мысли и фразы, когда-то услышанные; появлялись также не только недавние видения из снов, а далекие, забытые воспоминание школьных лет. Складывалась из всего этого картина, или варилась какая-то смесь, которую можно было оценить, попробовав на вкус. Я слишком устал от всех моих мыслей, а тем более от тех, что приходили мне в голову после речей этих образов. Я видел в них слабость и лицемерие. «Вы все говорите правду, но почему не идете за ней? Почему весь этот ужасный мир, в котором живете вы с таким удовольствием, давит на меня? Почему он для вас так естественен, если ваша правда противоречит ему? — Мысленно взывал я к этим образам, роняя слезы и корча лицо. — Вы все говорите правду, и я верю вам, но почему вместе с вашей правдой я чувствую себя одиноким? Почему вы проповедуете ее только откровенными редкими вечерами, а ведете жизнь свою по противоположной ей дороге, убеждены в моменты между этими вечерами в совершенно обратном? Почему ваша правда так несущественна? Или она не имеет вес? Не продается на вес золота, которое так вам дорого? — И тут меня осенило, — Нет, нет, она слишком тяжела для вас, любые весы ломаются под ней, и никак вам ее не оценить. Вы убеждены в ней, но бежите от нее как только возникает выбор: взвалить ее на плечи и понести с собой по жизни или легко двигаться от угла к углу в этих серых-серых стенах».

Слезы укрывали глаза, образуя пелену, кровь мерно постукивала в висках, как часы в темной комнате, силы покидали меня. Я постепенно терял чувство усталости, терял чувства вообще, как бы отказывался от них, ощутив насколько я от них далек.

15

— Он просыпается, — услышал я скрипучий голос, открывая глаза.

Передо мной стояла медсестра, но ее подвинул доктор, заговорив со мной несколько обеспокоенно.

— Все в порядке? Какие вы помните последние события? — он сел рядом, скрестив пальцы, с ожиданием глядя на меня.

Конечно же я помнил.

— Я был в автобусе, мне стало очень жарко, и я уснул.

— Хорошо — его взгляд с этим словом устремился куда-то поверх меня, словно неловко стараясь отвлечь внимание. — Я позвоню твоим родителям, отдыхай.

Доктор вышел, медсестра еще немного посидела рядом со спящим мужчиной на соседней койке и тоже покинула палату.

Я поднялся, проследовал к окну и, уперевшись локтями в белый пластиковый подоконник, вдохнул прохладный утренний воздух и без труда понял — весна. Весенний воздух особенно отличается от других, его можно сравнить с резвой птицей, которую держали в клетке достаточно долго, чтобы она соскучилась по свободе, и недостаточно, чтобы забыла каково это быть частью этого большого мира; он вырывается из ледяных когтей зимы, возбужденно заполняет солнечное пространство и чувствуется совсем иначе, будто сама юность пришла объявить о своем возмездии.

Я заметил в углу над столиком календарь и подошел ближе, чтобы убедиться в своей догадке. «31 марта». Осень давно прошла, это значит что мне уже девятнадцать лет.

Мне в голову начали лезть мысли вроде «за это время я мог бы сделать столько всего…», «мои сверстники живут полную жизнь и эти два года, прошедшие для меня незаметно стали для них решающим переломным моментом…», «неужели я и к старости приближусь также быстро, как прошли эти два года?»; но я эти мысли подавил, остановился на одной только последней, оттого, что понял — я совсем этого не боюсь. Вдруг из воспоминаний всплыли слова «…там нет ничего, кроме всеобъемлющего взгляда назад…». Раньше я боялся думать об этом, представлять холодное бесчувствие, с которым ты просматриваешь всю свою жизнь как кино и понимаешь — это все было лишь спектаклем, глупой игрой; и если я могу оглянуться назад и увидеть все это снова, значит я все еще жив и нет никакого смысла расстраиваться по пустякам, даже не пустякам — все в миг теряет свою ценность. На какое-то время я посчитал, что примирился с этой мыслью, но после понял — я лишь убедил себя в ее правдивости, а правда свята, за ней нужно следовать. Как оказалось, следовать некуда, эта правда не ведет никуда, поэтому я отправился за новой, но и она оказалась очень схожей. Мне стало тошно от правды других, ее будто бы говорит один и тот же человек разными голосами, под различными масками, которые не соответствуют своей правде, отчего и складывается впечатление, что за ней кто-то стоит. Мне сразу же вспомнилось суждение «Ад — это другие», и я усмехнулся. Правда свята… Но в чем правда, если не в суждении других?

Мои размышления прервал удар открытого окна об раму, это врач вошел, и образовавшийся сквозняк прошелся вдоль палаты. За врачом вошли мои мама с папой.

Они за мной так соскучились, а для меня прошло не больше этих двух недель, проведенных в деревне. Даже отец обнял меня, хотя не делал этого никогда раньше. Казалось, он чем-то обеспокоен. Счастье в глазах мамы тоже казалось слишком хрупким, чтобы держаться долго. Тут же я вспомнил про их дела и хотел уже спросить, может быть проблема в них, но врач прервал нас, мол я должен еще отдыхать и находиться под наблюдением еще четыре дня здесь, а остальные восемь дома. Медсестра поправила мою подушку, а мне предложила лечь. Я был полон сил и не ощущал в этом нужды, однако лег, по наставлениям профессионалов.

И вдруг меня осенило — неужели они поняли мою проблему? Неужели я смогу излечиться и жить как все? Я обрадовался этой мысли машинально, но при словах «жить как все», мне снова открылся вид на большой пустующий город, покрытый песком, пылью и обломанными нечеловеческим ветром частями зданий; вспомнилась жизнь вне комнаты и вне деревни такая какая она есть, со всеми людьми которых я знаю, со всеми их пороками, влечениями и ничем более, эти чучела, не имеющие в душе ничего кроме влечений, каких бы то ни было, и я опасливо для себя подумал «я не хочу излечиться. Если я снова войду в большой мир, вернусь к ним, я буду никем, придется много стараться, чтобы стать кем-то среди них, но как по мне, среди них лучше и не быть, в таком случае, я не хочу излечиться». С таким заключением было сложно спросить врача, но я преодолел себя.

— У вас очень странный случай, — начал он, колеблясь, но я заметил тяжелый взгляд мамы, под которым доктор сначала оробел, потом быстро проговорил, — странный потому, что неизвестна причина, но по показателям вы идете на поправку.

Я все понял.

Утро прошло в компании мамы с папой, мы много говорили и смеялись, они предложили позвать кого-нибудь из знакомых, с кем я хотел бы увидеться, но говорили неуверенно, ведь сами понимали как глупо это звучит, — жизнь всех моих старых знакомых уже переходит во взрослый этап, я же проспал лучшие годы своей жизни, поэтому буду смотреть на них как мальчик, который растет слишком медленно, как призрак прошлого, времени для которого больше нет; но я не жалею, потому что эти годы были бы лучшими только в том случае, если бы я был не один.

Они ушли, а я дождался вечера, когда придет врач и спросил:

— Мне правда осталось недолго?

Он снова оробел.

— Это зависит… Не знаю от чего это зависит, — говорить правду ему было тяжело. — Когда ты был во сне, активность твоего мозга сильно снижалась, если бы ты не проснулся сегодня, я думаю, не проснулся бы никогда. Следующий приступ может стать последним.

Я смотрел на него с большой благодарностью и даже немного улыбнулся, ведь он был со мной честен. Но доктор вдруг стал крайне холоден, поник головой и, развернувшись, покинул палату. Тяжело говорить людям о скорой смерти. Но смерть ли это? Может я буду видеть вечные сны?

Одно хорошо: я не вернусь в большой мир; одно плохо: неужели я так и останусь один среди этих серых стен и руин? И я понял: действительно проще легко двигаться от угла к углу среди серых-серых стен, чем взвалить правду на плечи и понести с собой по жизни.

16

Не скажу, что боюсь смерти, но каждый раз перед сном понимаю, что мысленно не готов распрощаться как и с родными, так и со старым порядком вещей.

Этой ночью я узнал, что чем больше я устаю, тем вероятнее, что мне ничего не приснится, и спать я буду мало, сравнительно стандартного человеческого сна. Поэтому второй день в больнице я провел занимаясь физическими упражнениями в палате и во дворе на турнике, откуда меня гнали, замечая, что я пропал из палаты. К вечеру пытался задержать свой организм допоздна, лежа в раздумьях и потирая голову ладонью, ведь как я еще заметил, слабые и монотонные движения с периодическими паузами дают еще некоторое время бодрствования, когда веки падают на глаза.

Утром третьего дня я проснулся рано, но еще какое-то время не поднимался, сознавая глупость этих физических упражнений, ведь в один день это все-таки случится, жители серых стен позовут меня и мне не останется ничего, кроме как повиноваться.

Я слышу их голоса перед сном, они всегда разные, но говорят об одном: «Отдай нам свое сердце, отбрось с ним ненужный груз и иди дальше. Ты будешь более чем свободен, ты будешь более чем безумен. Поверь, там нет ничего, кроме всеобъемлющего взгляда назад... Зачем нужно сердце тому, кто не умеет любить?» И я верю им, но лишь отчасти. Невозможно полностью верить кому-то кроме себя.

Я пролежал до обеда, пока не пришел врач проверить мое состояние и медсестра принесла еду. Они ушли, пожелав мне приятного аппетита, но я есть не стал, в одних хлопчатых бриджах и белой футболке я вышел в коридор. В нем не было окон, но прохлада стояла большая, чем в палате.

В такое время мало кто появлялся в этом крыле больницы, можно было заметить лишь несколько медсестер и, реже, посетителей пациентов. Двор я освоил вчера, и не было там ничего интересного, лишь спортплощадка и люди кругом. Сегодня же меня интересуют тихие безлюдные места этой клиники, каким оказался среднего размера холл, с тремя окнами, выходящими не к городу, а к окраине, где течет река. Точнее, мне казалось, что холл этот безлюден, таким он был когда я пришел.

Стоя у окна и вдыхая апрельский воздух я был счастлив, провести последние свои дни именно так. И я заметил, что, несмотря на мой образ жизни, я изменился не менее, чем кто-либо из моих сверстников. В последнее время я стал крайне спокоен, и как бы не пытался вырваться из клетки мой мятежный дух, стараясь вызвать у меня волю к жизни, мое спокойствие было сильнее и я получал наслаждение лишь оттого, что имел возможность наблюдать. Я наблюдал много: за суетным медицинским персоналом, движением туч за окном, которые неслись для меня чрезмерно быстро, в такт уносящемуся времени, за светом, что меняет полностью вид целого помещения или даже просто за ночным городом. И тогда я подумал: «счастье, как мне кажется, это умение, что бы не случилось, оставаться спокойным»; и скорее всего был прав, ведь разве может найти отраду человек, пребывая в смятении? Смятенный лишь ищет, стараясь потратить на это как можно меньше времени, ограничивая себя тем самым.

Стоя у окна я заметил краем глаза движение и понял — кто-то подошел к соседнему окну. «Это же Мира!» — мысленно воскликнул я, когда увидел девушку, резко повернув голову в ее сторону, но, присмотревшись лучше, понял, что ошибся, ее волосы на самом деле были темными и будто бы отражали свет, из-за чего показались золотистыми, лицо в профиль лишь отдаленно напоминало Миру. На вид ей было чуть больше семнадцати лет.

Она повернулась, заметив, что я ее рассматриваю.

— Что? — заинтересованно и доброжелательно обронила она мягким, тихим голосом, до того спокойным, что казался вовсе идеальным.

— Солнце отсвечивает, перепутал вас кое с кем, — ответил я, отчего-то не сдержав улыбки.

— Бывает, — улыбнулась она в ответ.

«Что заставило ее подойти к этому окну, рядом со мной, в пустом помещении?» — думал я, представляя себя на ее месте, как вижу эту картину. В такой ситуации у меня бы точно не возникло желания подойти ближе к незнакомцу. Что направляло ее в этот момент? Очевидно, она отчаянная, но совсем не как я, будто отчаянье произошло в ее жизни против ее воли, с некой иронией, будто она сознает, что уже не теряет ничего, что ничего не стоит ей заговорить с незнакомцем. Она хотела заговорить.

Я представился, стыдливо не отнимая взгляд от окна (вдруг я ошибся!).

— Диана, — представилась она в ответ и стало совсем легко.

В этом тихом месте можно было не бояться, что мой тихий голос будет не услышан, поэтому я говорил будто бы непринужденно, во всяком случае мне так казалось.

Вдруг девушка достала круглые очки, которые до этого момента видимо были зацеплены за пояс ее широких белых штанов. Она надела их, оглядела меня и засмеялась. Я смотрел на нее вопросительно.

— Давай на «ты», — сказала Диана, отвечая на свой смех, — по голосу мне показалось, что ты совсем стар, я же почти не вижу без очков.

Я тоже посмеялся и над случаем и над тем, что я ошибся, ведь она могла и не видеть, что у окна кто-то стоит, не планировала знакомиться.

— У меня правда такой ужасный голос?

— Нет-нет, скорее обессиленный.

Девушка смотрела на меня несколько озадаченно, поэтому я опустил взгляд и спросил.

— Тоже лежишь здесь? Из-за чего?

Ее взгляд прояснился и она резко оживилась.

— Вспомнила, я видела тебя во дворе вчера. Медсестра пыталась прогнать тебя от турника. Почему тебе противопоказаны физические упражнения?

— Не знаю, но мне кажется, что должно быть совсем наоборот.

— Чем ты болеешь?

— Даже врачи пока не знают. А ты?

— Диана, — прервал нас женский голос.

Мы обернулись, невысокая темноволосая женщина шла нам навстречу.

— Это моя мама, мне пора, — сказала Диана и небрежно помахала мне на прощание.

— Удачи, — ответил я.

Они уходили, а я напоследок услышал что говорила женщина. Что-то вроде «Скоро уезжать, а ты запропастилась». Я был глуп, надеясь на дальнейшее общение, мы всего лишь случайно встретились в холле больницы.

К вечеру приехали родители и пошел сильный ливень. В палате кроме меня лежало еще пара человек, но никто не страдал от простуды или вирусного заболевания, поэтому врачи разрешили открыть окно. Мы сидели около него и вели скромный диалог, чаще молчали. В весеннем небе отражался среди иссиня-черных облаков розоватый закат, а город был пуст. Где-то слышались моторы машин и трение колес об лужи, но не в этом квартале, не в этом дворе. Слабый ветер задувал запах озона.

Такая погода или же ночной мороз для меня — лучшее состояние окружающего мира, ведь люди боятся холода, боятся промокнуть и бегут в тепло, в уют. Но, может быть, обогретая гостиная, мягкое кресло и теплый плед и уютны для физического тела, но когда ты всем сердцем любишь этот мир, но не можешь быть с ним, когда он повсюду заполнен людьми, лучшее лекарство для души — быть с ним, когда он торжествует, а люди его боятся.

— Вы ведь поздно уезжаете? — спросил я, оторвав взгляд от окна.

— Ну еще примерно час и поедем, — ответила мама, одарив меня вопрошающим взглядом.

— Я отойду на десять минут.

— Хорошо.

Для виду я взял телефон, чтобы показать, что все действительно хорошо и я всего лишь хочу позвонить, но, покинув палату, направился к лифту.

Дождь не прекратился и все также лил в полную силу, когда я добрался до выхода. Отражения окон мутнели и расплывались в лужах кругами. Я вышел со стороны заднего двора, не парадного входа, и все здесь было также хорошо, как и казалось в палате. Вокруг высокой клумбы с каменным ограждением стояли лавочки, в два раза ниже, а зеленеющие кусты на ней закрывали вид на выезд из двора и создавалось хорошее впечатление об этом месте.

Вдруг мне захотелось выйти на праздник природы и разделить это торжество вместе с ней, все-таки один человек для нее совсем ничего не значит, тем более доброжелатель, понимающий то же, что и она. Я вышел из-под длинного невысокого крыльца и почувствовал на себе приятный холод. Уже темнело и закат почти догорел, его заволокли темные тучи и непроглядная завеса дождя. Я прошел к лавочке, потрогал ее мокрую поверхность и решил, что могу и лечь.

В этот момент я не думал о последствиях, как и все время после последнего длинного сна. Я делал только то, что считал нужным. Я представил себя немногим ранее, смог бы я выйти на десять минут и вернуться до нитки промокшим? Определенно нет, не было даже нужды выходить.

Сквозь шум бьющих капель послышался чей-то голос. Я поднялся. Это медсестра сбегала с крыльца и бежала ко мне. Она что-то ворчала, но я не слышал. Подбежав, она схватила меня за руку и потащила в здание, как какого-то мальчишку.

— Понасмотрятся фильмов всяких и ведут себя, как не пойми кто, — услышал я когда стих бой воды, и мы оказались под крышей. — Думаешь это очень круто? — на слове «круто» она сделала отвратительный акцент, выделяя его как слово очень глупое и противное, — Это очень не по-взрослому, если ты хотел подчеркнуть именно это, возвращайся в палату.

Я поплелся по коридору, не придав особого значения всем глупостям, что она наговорила, но услышал ее тихое «клоун», адресованное в мою сторону и выпустил короткий смешок.

Я подошел к лифту и нажал на кнопку вызова. Он спускался с третьего этажа. Когда двери разъехались, мне навстречу вышла женщина, которая приходила за Дианой. Это означало, что по какой-то причине они не уехали этим вечером. Третий этаж. Я нажал на кнопку и двери закрылись, лифт поехал. Зачем? В тяжелый момент болезни она оказалась для меня чем-то вроде мимолетного видения, привнесшего новизну в мои ничем неотличимые друг от друга будни. Я заговорил с ней, пускай и случайно, сделал то, что никогда не делаю — не начинаю разговор с незнакомцами. Я узнал, что она еще здесь, узнал ее этаж и не верю в такие совпадения, поэтому было бы досадно не воспользоваться этим моментом, чтобы увидеть ее снова. Когда случается, что в своей обыденности мы совершаем невообразимые досель вещи без тени сомнения о том, что это может закончиться хорошо, кажется, будто сама жизнь дает разрешение на смелые поступки, наделяя особой непоколебимой смелостью.

Я вышел из лифта и пошел вдоль застекленных дверей, осматривая палаты. Некоторые из них были завешаны и заклеены, но не многие. Во всех лежали люди разных возрастов и, в основном по двое-трое, много не было ни в одной, трудно было сказать, что это за отделение; может быть я проглядел название у входа, а может оно висит где-то в холле.

Диану я нашел в одиночной палате. Дверь была открыта, девушка лежала на спине, укрывшись одеялом и устало смотрела в пустоту. Возможно я был очень заметен, возможно она почувствовала мой взгляд и повернулась в мою сторону. Нацепив на нос очки она улыбнулась, я вошел, приняв это за приглашение.

— Почему ты такой мокрый?

— Попал под дождь, — я немного испугался, что позволил себе забыть такую деталь, уйдя в себя.

— Как ты меня нашел? — голос Дианы тоже казался усталым.

— Встретил твою маму в лифте, который шел с третьего этажа.

Девушка усмехнулась, вперяя в меня удивленный взгляд.

— Надо ж было так… Кто вообще следит за такими деталями, как этаж, с которого едет лифт?

— Человек для которого большие и серьезные вещи больше не важны.

Диана, прежде приподнявшаяся чтобы смотреть на меня, снова раскинулась на подушке.

— Это точно. Мне кажется, что в последнее время дни тянутся дольше обычного, будто кто-то дает возможность насладиться каждым маленьким моментом, таким как весенняя гроза, или запах свежесваренного кофе, или начало весны.

Все стало очевидно, но я хотел услышать это от нее самой, поэтому спросил.

— Что это за отделение?

Диана приподнялась, поправила подушку и одним легким движением сняла с себя парик. Онкологическое.

— Раньше они были темнее, — только и сказала она, перебирая в руках каштановые локоны. — Мне стало плохо, поэтому я осталась на ночь, завтра утром еду домой, врачи приняли окончательное решение.

Я не мог ничего сказать в ответ, никакого утешения, ведь никогда не был в таких ситуациях. Вдруг ей и не нужны утешения? Вдруг она только разозлится со сказанного мной. Но тут я вспомнил то, о чем точно могу сказать ей.

— У меня нечто похожее. То есть нет, не смертельная болезнь, я могу уснуть и больше не проснуться, поэтому стараюсь спать меньше. Когда случаются такие сны, время для меня идет по-другому. Я проспал все после школьное время, почти два года с небольшими перерывами, в глазах других я уже взрослый человек, сам себя ощущаю еще школьником.

Глаза Дианы загорелись, она искренне заинтересовалась случаем, даже снова приподнялась на кровати.

— Что тебе снится, когда ты засыпаешь на такие большие промежутки времени?

— Обычно длинные серые лабиринты с множеством коридоров и комнат. Иногда там появляются всяческие персонажи, они много говорят и я все очень хорошо помню, будто это случилось наяву. Иногда даже кажется, что я все еще сплю.

Последними словами я заставил Диану улыбнуться, и сам невольно засиял.

— Страшно думать о том, что ты окажешься там навсегда?

— Нет. Страшно разочаровать родных.

Диана снова как будто бы потускнела, но не потеряла интерес к разговору, продолжила сидеть на кровати, перебирая искусственные волосы.

— Я была не уверена, что смогу сдать экзамены на высокий бал, что смогу поступить в университет на бюджетное отделение, на ту специальность, которая поможет мне обеспечивать себя. Если честно, я не видела в этом нужды, мне нужно от этой жизни совсем чуть-чуть… Так бы и прожила на удаленных подработках, живя в одной машине и путешествуя по стране; жаря грибы, собранные в лесах средней полосы и собирая ягоды. Все, что мне нужно, можно найти за пределами этого города. Экзамены уже начались, и теперь мне больше не нужно их сдавать, больше не нужно поступать в университет и зубрить всю эту чепуху, совсем далекую от того, что можно назвать жизнью, чему можно ее посвятить…

Слова Дианы глубоко тронули меня, но не тем, что вызвали к ней жалость, напротив, ничего не говорило о том, что она в этой жалости нуждается, а ее слова лишь подтверждают это, показывая ее сильную сторону бунтарки, но бунтующий человек, увы, лишен возможности смотреть вокруг себя и видеть выход из ситуации, он твердо убежден в том, что все можно решить лишь устранив источник проблемы, а когда устранить его невозможно, остается лишь уйти самому, принять свое поражение в выдуманной войне. С этими мыслями меня осенило — мое послесновие, мой вызов, — тоже своего рода бунт.

— Я еще долго буду думать об этом, — вслух сказал я, обращаясь и к себе и к Диане одновременно. — Я тоже уезжаю завтра, сможем ли мы увидеться позже?

— Думаю да. Ты знаешь где находится старый парк?

— Знаю.

— Будь там послезавтра в четыре. Если не придешь, буду думать, что ты уже спишь. Теперь иди, моя мама ушла поговорить с врачом, у меня нет сил объяснять ей кто ты и где я тебя нашла.

— Хорошо, — усмехнулся я и неспешно вышел в коридор.

Диана смотрела мне вслед, до последнего не опускаясь на подушку.

17

Этот весенний день был не так жарок, как обычно бывает на юге, но весьма сух.

Старый парк — забытое администрацией города место, однако, не его любителями. Находятся люди, готовые раз в месяц выйти и убрать мусор или очистить старые каменные тропинки от травы. Находятся и те, кто вечерами жжет здесь костры и рисует на деревьях и беседках.

Его территория огромна, поэтому я засомневался в нашей с Дианой встрече, ведь даже если она придет, я могу ее не найти или пока она тоже будет меня искать, мы разминемся где-нибудь, не заметив друг друга, и она решит, что я не пришел и уйдет. Но я ее нашел, совершенно случайно. Даже не знаю как мне это удалось, ведь я никогда не видел ее в платье и с темными волосами, скорее всего уловил знакомые движения в ее походке или так разволновался, что не найду ее, что вглядывался в каждую девушку ее возраста, пытаясь найти знакомые черты.

— Почему мы не подумали о том, где встретиться? Это было так глупо — вместо приветствия смеялась она.

Я согласился.

Мы пошли вдоль старых, раскинувших ветви на дорогу, ив и у обоих (я был в этом уверен), крутился в голове вопрос «что мы будем делать?». Диана бросила шутку о том, что теперь ей не нужно красить волосы ведь парик сменить гораздо удобнее. И все.

Откуда-то из глубин сознания начали подниматься записи из моего неудавшегося дневника: «…Ты правда собираешься выйти наружу? Зачем же? Все равно пожалеешь. Всегда жалеешь, отчего ж сейчас все будет по-другому?..»; «…Я всегда жалею, когда делаю что-то не в угоду своему одиночеству…»; «…Мое одиночество возвысилось надо мной как жестокий монарх и правит беспощадно. Бороться с ним — пытаться уйти из-под его покровительства…». Но вместе с ними я всегда помню и об этих словах: «…я как никто другой кричу о своей вере в свет, отдавая себя под покровительство темноты. Говорят, что снаружи темнота все та же, все те же там демоны, но я верю — если есть во мне хотя бы что-то от Бога, оно есть и в других. Взгляд паршивца всегда ищет родное, взгляд божественный не исключение.»

Тронув Диану за локоть, я показал на скопление лиц разных возрастов, от четырнадцати, до двадцати лет. Они были одеты по-разному: кто вызывающе, открыто, кто слишком обвешался черными и серыми тряпками и раскрасил волосы. От них исходили крики, смех, ругань, звуки битого стекла.

Я улыбнулся и сказал:

— Мы как бы ненамеренно и непринужденно подберемся ближе и послушаем о чем они говорят.

Диана недоумевала, хотела спросить зачем же, но поплелась за мной, отыгрывая роль и стараясь не смотреть в их сторону. Мы остановились у старого тополя, отвернулись, имитируя занятость какими-то определенными вещами в парке. Отсюда все было очень хорошо слышно.

— Смотри, я вчера купила, — был девичий голос.

— Нах!й сейчас открываешь, разольешь, — грубо и как-то отвлеченно отвечал парень, параллельно бросая кому-то пару слов.

— Не разолью, ты понюхай.

— Пахнет как твоя задница.

Раздался отвратительный шлепок и общий смех, в том числе той же девушки с духами.

Другие голоса были помоложе и несли всяческую чепуху не столь отвратительную, но такую же бесполезную. Потом послышался голос парня постарше, он саркастично и язвительно поливал другого грязью за его вкусы предпочтительно тюнинга машин, будто бы такая глупость имела какую-то важность или могла затронуть другого, но затронула, тот грубо послал его в ответ и оскорбил кого-то из его родных. Кто-то на фоне всего этого распускал слухи о начальнике какого-то магазина в торговом центре, очевидно в отместку за что-то.

— Пошли, — сказал я Диане, тронув за локоть.

Она что-то раздумывала об этих людях, это было видно на ее лице, но все же спросила, как только мы отошли подальше.

— Зачем это нужно было?

— Важно ли тебе, как пахнут чьи-то духи или стала бы ты критиковать кого-то за его выбор? Нуждаешься ли ты в обсуждении посторонних личностей, иногда выставляя их в плохом свете для юмора и поддержания разговора? Нужно ли все это нам?

— Нет.

— Тогда давай уйдем туда, где всего этого нет и не будем притворяться, будто нам так необходимы слова.

Ответом была улыбка.

Сегодня я узнал Диану намного лучше без каких-либо слов. Мне не нужно было знать кем работают ее родители, есть ли у нее отец, на кого она собиралась поступать, в какой школе она училась или в каком районе живет, какие у нее отношения с мамой или как относились к ней одноклассники. Я только смотрел на нее, за неловкими движениями рук и пальцев, когда она вплетала очередной цветок в свой венок, за тем, как поправляет она очки на носу, чему радуется или что интересует ее из того, что окружает в данный момент.

Прямо как дети, как маленькие люди, мы всего лишь прогуливались за городом, там где нет людей, пытались вспомнить технику плетения венков, забытую с детства и старались не вспоминать ни о чем, что принадлежит тому большому людскому миру, который одним упоминанием способен разрушить наш маленький, не нуждающийся ни в разрушении, ни в ненависти, ни в долге, ни в чести, ни в мести, мирок.

— Знаешь, будь на то время, я бы сбежала и прожила в лесу всю свою жизнь, — сказала она впервые за последние пару часов. — Только место в лесу нужно выбрать подходящее, чтобы ближе к северу, но где не так холодно, где течет серебристый ручей и невозможно много всяких замшелых коряг. А спала бы в машине… Только вот не умею водить.

— Я еще не думал, что сделал бы в таком случае, но мне кажется, что нечто похожее. Ты не думала ранее о том для чего мы живем? Когда времени остается мало, забываешь о каких-то планах по типу «дети, дом, работа, машина, счастливое будущее» и начинаешь жить здесь и сейчас, становишься до жути мелочным, совсем непонятным для других, но чувствуешь, что вот этот момент действительно важен, ради него стоит жить, а тот очень схож с ним, все схоже друг с другом, и все не менее важно. Как, например, эта твоя мечта.

— Я не думала ранее ни о чем таком, всегда стремилась к тому, что ощущала важным, но не всегда получалось. А последние два года вовсе и забыла о чем-то кроме болезни. Какой смысл думать о том, для чего живешь, если все равно придется умирать.

— Всем придется умирать, — шутливо заметил я, — просто им дано больше времени. Но его настолько много, что возникает страх перед ним: как то нужно прожить его, как-то скоротать, что то сделать, что-то успеть, возникают планы, планируется вся жизнь и если ты в тяжелом положении, то сложно что-то сказать точно. Все входят в один ритм, и те кто выбивается из него, стараются вернуться и говорят "у меня очень мало времени". У него еще лет сорок точно впереди, а он говорит "у меня мало времени". на самом деле он хочет идти в ногу с другими, иначе прослывет безумцем, слабаком и трусом. Безумцы в этом мире те, кто живет эту жизнь так, будто все еще успеется, наслаждается каждой ее минутой, а не бежит отдавать долг обществу в котором родился. мы с тобой были бы безумцами, если бы у нас не было весомого оправдания — мы не доживем до того момента, когда нужно будет отдавать этот долг. Это делает нас бесполезными для общества и оно выкидывает нас как мусор. И пускай! Мусор они обычно бросают в природу, мне с ней хорошо.

К этой мысли я пришел гораздо раньше встречи с Дианой, но она натолкнула меня на эту формулировку. Раньше я часто думал о степени важности и людских ценностях и трудно не заметить то, что уходит на задний план, заменяется повседневным влечением к какой-то единой фантомной общественной цели, на пути к которой окружающий нас мир может страдать. Человек — тот же ресурс, владение которым очень ценится, и все с самого детства ведет нас к тому, чтобы кто-то мог нами владеть, или же мы кем-то, и это считается единственно важным, об остальном они говорят чтобы замылить глаза. Мир владения — мир несвободы. Я могу потрогать траву у себя под ногами, могу коснуться ее, могу наблюдать за колышущимися ветвями дерева, и я знаю — я сродни этому дереву, у меня с ним равные права, если оно не владеет мной, я не владею им. Отчего же кто-то думает, что все может быть иначе?

18

С Дианой я мог забыть о том, что одним утром я могу не проснуться, с ней я забыл о моих снах и о том, что может случиться в будущем, например, к чему меня может привести глупая примитивная работа. Раньше я думал так: «это не приведет меня ни к чему, лишь обеспечит деньгами на проживание жизни, половину которой я не живу, а сплю»; сейчас думаю так: «получать деньги на проживание равно надеждам на то, что я буду жить дольше, к тому же, я могу порадовать Диану, скажем, билетами в исторический музей, который она так любит».

Помимо работы я продолжил вести свой дневник, также изредка записывая какие-то мысли. Диане о нем я еще не рассказывал, но уверен, что она была бы рада почитать и увидеть значительные изменения от начала до конца.

На выходных она позвонила мне и предложила встретиться, я отказался, готовил для нее сюрприз.

Я заметил, что в отпуск отцу нечем было заняться, он отвык от длительных выходных и спешил чем-то забить свое время даже сейчас, но ничего не могло удовлетворить его потребность в работе. Я также понимал, что он взял почти две недели отгула из-за меня. Они с мамой так и не сказали мне о моей проблеме, но изменились в своем поведении: будили пораньше, если ехали куда-то, предлагали мне съездить с ними, придумывали для этого причины, не спали допоздна, тем самым устанавливая общий семейный режим.

Уверенный, что отец будет только рад, я попросил его научить меня водить и не прогадал, он был счастлив вдвойне и от времени, проведенного со мной, и от причины для занятости любимым делом.

Чтобы я понял саму технику вождения, мы выехали в поля и там я впервые сел за руль, научился трогаться с места (это давалось тяжелее, чем само вождение) и поехал по кривой ямистой дороге. На каждом повороте или перекрестке папа приводил пример того, что бы я должен был сделать, попадись такое место в городе. Он подробно разъяснял ситуацию, не без лишнего, говорил много, а я слушал и запоминал.

К полудню второго дня обучения я был полностью готов без чьей-либо помощи ездить по внедорожью, где нет никаких правил. Я решился ехать и уже попросил Диану прийти на окраину города, где начинается полу-сельская местность, но мама противилась, пыталась отговорить меня по причине того, что сон вернется ко мне прямо за рулем. Отец отвел ее на кухню, чтобы поговорить, я знал что он скажет ей и был полностью согласен. Если сон и наступит, в любом случае он будет последним, а проводить свои будни также как раньше уже нельзя.

Но я был уверен, точнее доверял может внутреннему двойнику, может голосу свыше, который говорил, что я не усну, пока не дам вечному сну взять верх над жизнью, пока я чувствую ее больше, чем чувствовал когда проводил время с Мирой или прятался в серых коридорах, когда отчаяние преобладало над волей к жизни и я был готов к вечному заточению в этих лабиринтах.

Когда-то, осенью или зимой, до того, как все это началось, я наткнулся на статью о черепахах, которые проживают в реке Мэри в Австралии и прямо так называется их вид: черепаха реки Мэри. В статье было написано, что она может находиться под водой настолько длительное время, что вся поверхность панциря, головы, лап покрывается тиной, водорослями, мхом, благодаря чему она походит на окружающую среду, зарываясь на дно водоема. Я и представить не мог как можно почти всю свою жизнь неподвижно пролежать среди тины, водорослей и мхов, не видеть ничего кроме этого и жить счастливо, ведь животное сознательно не делает ничего того, что может его расстроить. Теперь я понимаю, знаю, что мог бы, также как и Мира, провести вечность там, где нет практически ничего кроме руин, мог бы также как черепаха реки Мэри, как дерево, с которым я имею одинаковые права, стать неотличимым от окружающего мира, слиться с ним воедино. Но все же лучше быть частью чего-то большего, чем тонны серого бетона и осыпавшийся в песок бесконечный город.

19

Врачи дали Диане два месяца и прогнозировали постепенное ухудшение состояния, но она, казалось только хорошела, и ее мать заподозрила неладное, не давая лишний раз уходить из дома, боясь что не сможет оказаться рядом в последний момент. Может думала, что та скрывает свое настоящее состояние, может считала, что рак ударит по ней внезапно.

Диана же сильно расстраивалась из-за этого, но, как она говорила мне «справлялась с собой и ожидала лучшего случая уйти, ведь вернуться в прежнее состояние было бы смертельно, а терпение и томление растят надежду на лучшие времена, надежда противостоит быстротечности этих времен». Диана оказалась довольно мудра.

Возвращаясь в один день после утренней прогулки (мы любили проводить время вместе по утрам, нарушая обычный порядок вещей), мы попали под дождь и заметили как улицы с невероятной резкостью начали пустеть. Идти оставалось еще долго, но мы не торопились, заранее предупредив через-чур заботливых в последнее время родных, что задержимся не смотря на погоду.

Мы промокли до последней нитки и вскоре решили выбрать путь по короче (сначала до дома Дианы), однако еще не бежали. Из-за шума дождя было проблемно говорить, но вот, он начал стихать, постепенно теряя прежнюю силу, пока не исчез вовсе, а серые облака в небе, казалось такие тяжелые, стали тонким полотном и постепенно растворились.

— Короткий весенний дождик, — сказала на это Диана.

Вдоль гаражей был присыпан гравий с большим количеством камня, чем песка, поэтому идти было приятно, не шлепая по грязи.

Ряд гаражей был очень длинным и по окончанию непогоды то и дело начали открываться их ворота, иногда выезжать машины. Мы шли вдоль правого ряда, и остановились у открытых гаражных ворот заметив объявление «Продается». Пожилой мужчина собирался закрываться и уходить, но я остановил его и спросил про машину. Она выглядела очень старо, но уютно, с большим отделением для багажа.

— За сорок отдаю, считайте копейки.

— Два месяца поработать и я смогу ее купить, — сообщил я Диане, когда мы закончили разговор с владельцем и пошли дальше. Она очень обрадовалась и не хотела отпускать эту тему всю дорогу.

Я вспомнил одну очень важную вещь — ровно столько ей и осталось. Как она могла забыть? Напоминать я не стал, оставалось лишь надеяться, что успею порадовать ее, пускай придется брать дополнительные смены, чтобы сократить время.

Я вернулся домой, зашторил занавески окна в моей комнате, выходящего к людям, и стал думать. Дополнительные смены сократят выходные дни и видеться с Дианой будет проблемно. Разве не этого она хочет? Я знаю она хотела бы осуществить свою мечту, но провести ради этого последние свои недели в одиночестве было бы невыносимо.

Из гостиной послышался голос мамы, кажется она меня звала или что-то спрашивала. В любом случае нужно было подняться и идти к ней, потому что я не расслышал вопроса. Я поднялся, взялся за ручку двери, потянул на себя и увидел уже знакомую картину — серый коридор уходящий далее и далее, в конце которого еле виден темный дверной проем.

«Почему сейчас? Неужели это все? — негодовал я. — Диане не суждено провести свои последние дни счастливо?» Я глядел в эту бетонную стену и хотелось разрушить ее одним ударом, обрушить ее с потолком и внезапно проснуться. Я был очень зол и действительно намеревался это сделать, несмотря на то, что мне может быть больно. «Это будет к лучшему» — думал я, ведь боль во сне невозможна и если я спровоцирую эту невозможную ситуацию, что-то точно должно случиться.

Я ударил стену так сильно, как только мог, но почувствовал лишь легкую отдачу, за которой часть стены просто осыпалась, как я и хотел. В глаза ударил желтый-желтый свет, привыкнув, я разглядел уже знакомый мне сад. Он ничуть не изменился.

Из-за злости я потерял все страхи и сомнения, побежал по знакомой дороге, вдоль каменных стен, обросших цветущим плющом, кустов и дерев, в надежде увидеть того самого незнакомца, спросить у него все прямо, не без грубости. Мне надоело, что люди говорят здесь завуалированными речами, я больше не счастлив находиться здесь, это не мой мир, я отрекся от него. Почему же он не перестает преследовать меня?

Я добежал до конца дорожки, идущей вверх и споткнулся, полетев прямо на громадную шахматную доску.

— Что же ты так? — послышался знакомы голос, — на злости далеко не уйдешь.

Я повернул голову к лавочке и столику, отложив шляпу, за ним сидел тот же златовласый небритый мужчина. Я спешно поднялся и раздраженно уставился на него.

— Присаживайся, я тоже настроен поговорить.

— Я не хочу здесь оставаться, — бросил я с места.

— Никто и не говорил, что ты здесь останешься.

— Никто не говорил, но это будет так?

— Если захочешь, ты сможешь уйти сразу после разговора, обещаю.

Я поверил и неспеша прошел к нему. После последней встречи у него чуть подросла борода и выглядел он с ней как-то знакомо, я не мог вспомнить где его встречал.

— Почему я все еще здесь? — спросил я более спокойно.

— Не беспокойся, это уже не твоя проблема, скорее моя воля, я был волен в том, чтобы ты был рядом, и ты здесь. Гораздо важнее знать почему ты был там.

— Это естественно. Почему бы мне там не быть?

— Ты хочешь сказать, что я менее естественен, чем ты?

— Не вините меня в этом, сперва побудьте на моем месте.

Мужчина стал насмешлив и весел, но с этим и простодушен; мне не нужно было узнавать об этом из его поведения, весь его образ говорил все за него и я не мог не верить.

— Ох, я не виню, всего лишь уточняю. Все же, ты видел здесь не одного меня, и что же ты о них думаешь?

— Думаю, что не хочу иметь к ним абсолютно никакого отношения. Они говорят всякую ересь, так похожую на правду, в нее легко уверовать и понести по жизни, ведь для нее есть доводы, которые льстят человеческому сознанию. Но мне не нужно лести, я хочу верить ни во что-то или кого-то, а в самого себя и свои силы, верить своим чувствам, только они и могут сказать о том, говорит ли человек правду или что-то правдоподобное.

— Говоришь, верить в себя и свои чувства? — Мужчина обернулся в поисках чего-то, послышался щелчок, он покопался с другой стороны лавочки и достал, видимо из чемодана, чистый, практически новый коричневый плащ, по типу того в который сам он одет. Вслед за ним он достал коричневую шляпу. — Померь, это я припас для тебя.

Я был удивлен такому беспричинному подарку и не готов был его принять, но из вежливости стоило хотя бы померить. Я поднялся, накинул плащ, оказавшийся очень легким и, приняв шляпу из рук мужчины, возложил на голову. Шляпа оказалась как раз, плащ немного висел, это было мало заметно с моей стороны, но по глазам незнакомца стало явно.

— Ты можешь принять этот подарок и уйти, можешь оставить его и бежать в гневе и непонимании, можешь остаться здесь, но учти, что пути обратно больше не будет, если же уйдешь, сможешь вернуться сюда позже, но с тем же самым условием. У тебя есть выбор, но неизбежность — закон для всех.

— Я принимаю его и ухожу.

— Это рационально. Что ж, до встречи.

— До встречи.

Спускаясь по каменной тропинке я вдруг вспомнил, что единственным, кому я верил с первой встречи и до этого момента был именно этот мужчина. Он прямо-таки сиял, словно этот же сад, и я не мог допустить и доли сомнения в то, что он говорит.

Я проснулся на своей кровати, там, где и уснул. Было совсем темно, я раздвинул шторы и лунный свет озарил стену напротив окна, взгромождения коробок и вещей, прежде находившиеся на моем стуле были опрокинуты на пол.

20

Несмотря на то, что прошел уже месяц, после окончательного вердикта врачей, Диана чувствовала себя как никогда лучше. Это радовало ее мать, но счастье ее было счастьем мыши, аккуратно подбирающейся к сыру, вложенному в мышеловку. Она не доверяла ни Диане, ни ее здоровью, ни врачам, но если и искать ответы и помощь, то только у них, большего она не могла сделать, поэтому объяснила ситуацию лечащему врачу и тот назначил повторное обследование. Оно было пройдено, и вот-вот должны были прийти результаты. Прогнозировали временную остановку деления раковых клеток, которая могла продлить жизнь Дианы на несколько месяцев или даже лет. Сама Диана на это надеялась, и в то же время старалась не думать о том, сколько осталось ей, не отсчитывать дни до конца.

Во время утренней прогулки мы дошли до старого моста рядом с железной дорогой. Диана бросала камни в воду и рассказывала мне о том, как было бы хорошо иметь собственное небольшое овсяное и пшеничное поле и делать муку и кашу собственноручно заниматься созиданием и по минимуму зависеть от общества потребления. Я отшутился, насчет того, что ей бы больше подошел факультет философии, а не биологии, на который она собиралась подавать документы. Вскоре мы замолчали и уставились на воду в раздумьях, после чего я вслух начал говорить все, что долго вынашивал у себя в голове, пока полностью не осознал, что это очень важно.

— Я нахожу большой плюс в том, чтобы жить, каждый день беспокоясь о том, что можешь в любой момент уснуть вечным сном. — Диана слушала меня с упоением и улыбкой, как слушают старого друга, который наконец-то осознал что-то важное и пришел об этом рассказать. — Когда ты смиряешься с концом, начинаешь жить эту жизнь совсем не так как остальные. Это очень сложно объяснить и звучит как какая-то чушь, но когда ты помнишь о смерти, в одно время о ней забываешь, точнее помнишь о ней только ради того, чтобы о ней забыть.

— Когда время ограничено, тебе становится все равно мало его или много, — продолжала она за меня. — Ты перестаешь решать множество человеческих дел, так важных для них, для их будущего, ведь у тебя этого будущего нет. И уже не важно станешь ли ты когда-нибудь космонавтом, этого и в мыслях нет, есть только то, что тебя окружает, что есть сейчас с тобой и только это становится единственно важным. Словно дерево смотришь на луг, кустарники, траву и не имеешь никакой мысли о том, что будет потом, ведь завтра тебя срубят, и все что было с тобой всю твою жизнь это луг, кустарники, трава да цветочки.

— И этот замирающий момент, когда ты понимаешь, что все, что есть у тебя сейчас это и есть вся составляющая твоей жизни, этот момент становится вечностью, ведь для тебя все заканчивается именно так, все уходит в вечность в таком положении вещей. И даже если есть перерождение после смерти, вечность остается вечностью как бы ты ее не сознавал, вечность и есть конец, точнее мгновение, положение вещей в момент конца. И если есть жизнь после смерти, то вечность нам ни по чем. Для любви нет ни времени, ни расстояния, ни смерти.

Диана подошла ближе и обняла меня. В этот момент я жалел о том, что нельзя забыться вечным сном именно в этот момент и вместе.

Заиграл гудок звонка, она отстранилась от меня, чтобы ответить на него, ответила, выслушала, сказала лишь «ага» и взволнованно-шуточным взглядом посмотрела на меня.

— Результаты обследования готовы, — сказала она. — У меня нет нужды их узнавать, но мама хочет, чтобы я поехала с ней.

Я довел Диану до дома, она пошла собираться, а сам направился в район больницы, ждать ее там.

Почти до вечера я ждал их на площадке рядом с выходом, пока они доберутся, войдут, поговорят с врачом и выйдут. Они вышли вместе, но Диана поговорила с матерью на крыльце больницы и сбежала с него ко мне, счастливая некуда. Она взяла меня за руку и потащила куда-то за дома, на тихие улицы и дворы. Я спрашивал ее по дороге, но она только ускоряла шаг и отсмеивалась, пока мы не дошли до ближайшей лавочки.

— У меня нет рака, — сказала она после этой длительной паузы.

— Как нет? — удивился я, — прямо так и исчезла последняя стадия?

— Врачи искали ошибку в изначальном диагнозе, но так и не нашли, как будто самые первые и последние результаты обследования относятся к разным людям. Он был, но теперь его нет.

Еще несколько минут я разделял ее счастье и недопонимание, пока они не сменились задумчивым горьким взглядом в землю.

— Что такое? — спросил я ее, но она снова повеселела, повернулась ко мне и сказала:

— Давай будем продолжать жить так, будто завтра нам придется умереть. мы забудем о том, что от нас требуют, мы создадим свой собственный мир, где время лишь формальность, мы будем в дороге до момента, пока не найдем то место, откуда не захочется уезжать. Мы забудем о смерти.

— Давай.

21

19 декабря 2025

Люди ошибаются, считая, что бесы оставляют раны, которые залечиваются временем и усердным трудом. Бесы и есть эти раны, они приросли к нам, стали нашей частью и болят у нас на душе, когда тянемся мы к прекрасному, не могут простить нам эту измену.

Глубоко внутри себя я всегда знал эту правду и оставлял ее следы в течение всех моих размышлений, так, например, я знал, что божественный взгляд подобен паршивому в том, что всегда тянется к тому, что ему подобно, я говорил об этом, но никогда не мог объяснить для себя почему это работает именно так.

И однажды я как будто проснулся и понял: чтобы стать ближе к Богу, нужно перестать тянуться к чему-то божественному, ведь Бог не тянется к свету, он и есть свет. Мы тянемся к тому, чего нам не хватает, чего в нас слишком мало. Нужно научиться самому смотреть на все словно свет, освещать самые темные уголки этого мира своим взглядом.

В этом есть правда и я в нее верю. Я осознал это совсем недавно, но эти слова будто бы слышал когда-то давно, словно не я сформулировал правду в именно такой форме, она всегда была такой, какая есть сейчас, с самого ее сотворения, а я написал эти строки под чей-то навязчивый шепот.