Последняя трапеза Ивана Кудрявцева

Глава 1

Иван Ильич осторожно присел на скамейку. Осторожно потому, что уже не доверял своему телу. Осторожно потому, что скамейка была влажной от утренней росы. Он поерзал, устроился поудобнее и достал бумажный свёрток из кармана плаща. Положил его на колени, не торопясь развернул. Белый хлеб и почти прозрачный кружок докторской колбасы.

Посмотрел на реку, неспешно несущую свои воды куда-то за горизонт, на кривую березу, листья которой начали желтеть в предчувствии осени. Ствол дерева причудливо изогнулся и напоминал букву «Ч». Оля называла её «Черёза».

— Вань, а давай сегодня пойдём завтракать к «Черёзе», — предлагала она.

И они брали термос со сладким чаем и бутерброды, приходили на эту скамейку и неторопливо трапезничали. Трапезничали. Ему нравилось это слово, оно казалось ему праздничным и немного таинственным.

Ольга умерла от рака. Говорят, для стариков рак — обычное дело. Редко кто умирает от самой старости. Оля сгорела за три месяца. За три невероятно долгих месяца.

Когда он думал об их смерти, он хотел, чтобы она ушла первая. Разве может быть что-то ужаснее, чем пережить смерть любимого человека, смерть человека, с которым ты жил так долго, что забыл, как вообще когда-то жил без него? И он не хотел, чтобы она осталась одна, не хотел ей горького, бессильного одиночества. Не хотел. Не такого. Ни для неё, ни для себя. Какая разница, чего он хотел.

Она умерла семь месяцев назад. 230 дней. Иван Ильич медленно поднял руку, посмотрел на часы: 11 часов и 13 минут назад.

— Зима была у нас нескончаемая, а Оля, вот, скончалась, — произнёс Иван Ильич вслух, расправляя манжет рубашки над часами. Сам с собой он начал разговаривать недавно. Часы шли, но для него время остановилось. Дни бесконечно тянулись, неотличимые друг от друга.

Тяжёлый снег, предчувствие беды И сны такие, что наутро плачешь. И дни как бесконечные ряды, Как лица в надоевшей передаче.

И он просыпался, одевался, что-то ел, что-то пил, раздевался, иногда спал, чаще лежал вовсе без сна, а потом стал путать день и ночь.

Иван Ильич поправил наградной ТТ в другом кармане плаща. Тяжелый пистолет больно давил на ревматизм. Пистолет ему вручил сам маршал Конев за то, что Иван Ильич, тогда младший сержант Иван Кудрявцев, в одиночку захватил пулеметное гнездо фашистов.

До окопов фрицев из всей роты добрался он один. Атака на высотку захлебнулась под беспощадным огнём. Все произошло как во сне. Если бы он хоть на секунду задумался, то остался бы там, на этом залитом свинцовым дождем поле. Каким-то образом он добежал, скатился в неприятельский окоп, держа винтовку за ствол. Его несла волна первобытного страха, страха и ярости одновременно. Наотмашь ударил пулеметчика по каске винтовкой как дубиной и расщепленным уже прикладом забил насмерть заряжающего. Глаза у фрица были разного цвета. Один карий , другой -серый.

Пистолет Иван Ильич сегодня взял с собой. Он решил, что хватит. Сегодня он уйдёт из этой пустой, бессмысленной жизни. Уйдёт к Оле. Ну, или куда всем нам... Позавтракает в последний раз, посидит немного, соберётся и уйдёт.

Иван Ильич взял в руку бутерброд.

Кусты справа от него затрещали, и из них вывалилась компания — с ночи похмельных или пьяных с утра молодых людей. Два парня и девица. Неприятная компания, которой не должно быть в этом месте, этим утром.

— Твою мать, Серый, я же говорил, что кругом идти надо! Я куртку новую порвал из-за тебя, придурок! — произнес долговязый, коротко стриженный парень, пытаясь заглянуть себе через плечо, чтобы оценить масштаб повреждений.

— Сам ты придурок, — огрызнулся Серый, человек, которому удивительно шло его имя. Одет он был в грязно-серый джинсовый костюм, и лицом был сер из-за неопрятной щетины. — Ты же сам виноват, — продолжил он на повышенных тонах. — Я ведь говорил тебе, что три бутылки брать надо, три! Но ты деньги зажал, как чмо последнее.

Серый был раздражен и удручен скупостью товарища. Слово «чмо» он уже выкрикнул. Иван Ильич поморщился.

«Сгущёнка... нет, варёнка, кажется, эта одежда так у них называется», — подумал с неприязнью Иван Ильич, глядя на компанию.

— Мальчики, не ссорьтесь, — пьяным, капризным голосом попросила невидимая из-за спин гопников девица.

— О! Дед! О, колбаса! Вот и закусь. А ты говорил, зря мы через кусты попёрлись, — театрально сообщил Серый своим спутникам.

Отряхнувшись как собака, он встал перед Иваном Ильичом, загораживая вид на реку, загораживая это утро. Рука Ивана Ильича с бутербродом замерла на полпути к старательно выбритому подбородку.

— Серёжа, отстань от деда, — девица в куртке из чёрного дерматина и юбке, которая едва прикрывала срамные места, потянула парня за рукав.

‐‐ Ну пожалста, пожалста,—скороговоркой проговорила она и даже попыталась чмокнуть Серого куда-то возле уха.

Но эти призывы и даже проявление чувств остались без внимания.

Серым, как это бывает с очень пьяными

людьми завладела мысль.

— Отстань?! — возмутился Серый и отмахнулся, стряхивая руку девицы. — Да они, такие вот интеллигентные, в очечках, страну и просрали! Такую страну! Давай, дед, поделись колбаской, — глумливо потребовал гопник.

Иван Ильич молча протянул свой хлеб жертве перестройки. Серый сделал шаг вперед и резким движением выбил бутерброд из рук Ивана Ильича. Тот разлетелся: хлеб в одну сторону, колбаса — в другую. Иван Ильич проследил глазами полет своего последнего завтрака. «Нехорошо ведь так, всё мимо урны», — подумал он.

И ещё подумал: «Прости, Оленька, прости, что так получилось сегодня». Он хотел ещё что-то объяснить жене, но мысль замерла, не обретя чёткой формы. А потом и вовсе рваным облачком унеслась куда-то в сторону реки.

И что-то тяжелое узнаваемо шевельнулось в груди.

Все эти месяцы тихой безнадеги вдруг сцепились намертво со злым задором молодых кретинов.

И полыхнуло внутри старика яростно.

Дыхание перехватило.

Иван Ильич опустил руку в карман и выстрелил. Через плащ. Выстрелил дважды, как положено. У пистолета большая пробивная и малая останавливающая сила. Поэтому дважды.

Звук был оглушительный. Запахло порохом, и колено обожгло болью. Девица заверещала. Серёжа сложился у ног Ивана Ильича вдвое и не шевелился.

Ужас произошедшего наполнил Ивана Ильича жизнью, самой настоящей жизнью: сердце ломилось из грудной клетки наружу в тот мир ,что вдруг обрел пронзительную четкость и река вдали полоснула ему по глазам хлытом серебрянным.

И разглядел он похабную надпись на стволе березы, втянул ноздрями пороховую гарь, которую порыв ветра бросил ему в лицо. Женский крик рвал ему перепонки.

—Сережа, вставай, пойдём отсюда, пойдём , Сереженька, ну пожалуйста—

Её голос срывался, мольба была убедительной. Сережа не отвечал.

Девица выла, опустившись на колени возле подстреленного. Их приятель исчез в кустах.

Иван Ильич понял, что натворил, он разом представил все последствия: представил милицейский наряд, суд, тюрьму. Ему стало и страшно, и радостно — что угодно, лишь бы не та мертвящая пустота, в которой он оказался после смерти жены.

Иван Ильич жил.

Пружинисто поднялся на ноги Иван Кудрявцев. Сердце пронзила стремительная боль, и он схватился обеими руками за грудь, пытаясь укротить ярость этой новой жизни. Взгляд упал на руины несостоявшейся трапезы. Иван сделал два шага вперед и упал плашмя, придавив щекой кружок колбасы.

Отражаясь в остекленевших глазах Ивана Ильича, горбатая береза неспешно сбрасывала листву.