Последняя соната

Глава 1

По залитой солнцем улице, обходя идущих ему навстречу незнакомцев, быстрым шагом двигается парень лет двадцати трех, не больше. Глаза его неприятно режут теплые весенние лучи, создавая в глубоких, почти черных радужках мягкий шоколадный оттенок. Он хмурится, мотает головой, откидывает пряди курчавых рыжевато-медных волос в сторону, бросает взгляд на наручные часы – почти пять часов. Иногда Кай задается вопросом, для чего каждый раз делает это, если цель свою потерять и не застать на привычном месте не может никоим образом? Вероятно, привычка, выработанная годами. Ноги несут его в один из дворов, на пол пути к двери он резко останавливается и осматривается. Газон окончательно зарос травой, среди которой уже пробивались мелкие цветки. Кай поднимает взгляд к зашторенным окнам второго этажа, отдающие серо-белыми полосами. Отблески ли это или осевшая пыль? Ах, неважно, как это сейчас неважно! Наконец настал тот день, когда это прервется! Одним рывком он вскакивает на крыльцо, на пробу дергает ручку двери, та без усилий поддается. Опять не запер. Сколько можно повторять?

— Эли, почему ты опять… — разнесся его голос под режущую мелодию дверного скрипа и прервался тут же. Пыль, летающая в воздухе, попала в горло и вызвала громкий кашель, — Элиас! Это ужасная адаптация газовой камеры, тебе тут не место! И почему ты опять не запираешься?

Под сонату звенящей тишины Кай скидывает с плеча потрепанную серую сумку и проходит вперед. Ни единого открытого окна и речь не про проветривание, а про солнечный свет. Висящие ранее белые легкие шторы сменили черные, затемняющие помещение. По дороге к лестнице парень обо что-то споткнулся и обернулся за спину, подпрыгивая на одной ноге. Лежащая поперек швабра. Варианта два: или Лиз, заходящая по часам сиделка, неосторожно поставила ее у стены, или Эли опять начинает заниматься ерундой, о которой и думать не хочется. Так ведь во мраке и убиться недолго!

Он возвращает брошенный предмет в вертикальное положение и поднимается по лестнице, сопровождающей каждый шаг тихим скрипом. Рука легко скользит по деревянным резным поручням. Хозяин дома сам создавал такой дизайн, не совсем в одиночку, конечно, а с помощью своего дорогого товарища архитектора, но работу присвоим тому, кто дал задумку. Замысловатые крючки и линии идут по нижней части, кое-где переходя в подобие бутонов, на которые мастер убил немало времени. А ведь это началось с простого перечеркивания неудачной работы. Кай останавливается на втором этаже, сразу идет в конец короткого коридора и резким движением распахивает шторку у окошка, на столике при котором в голубой вазе стоит высохший букетик из нескольких цветов. Сколько несчастному времени, если от одного легкого колыхания несколько лепестков тут же опали рядом?

— Элиас! Ну что ты как будто в гробу уже. Ни привета, ни света… — Кай рывком раскрывает дверь в одну из комнат и звучно усмехается, — Ты живой вообще?

Перед глазами встает аккуратная с первого взгляда комнатка. Никакого мусора или грязной посуды, никакого хаоса на столе или полу, красный ковер идеально чистый, плед на мягком зеленом кресле разглажен, будто бы разогретой до ста градусов плитой и лишь при детальном рассмотрении становится ясно, что, в действительности, все несколько хуже: пыль толстым слоем лежит на всех поверхностях, ростовое зеркало и то ей напрочь занесено, в куче книг, занимающих полки, только чудом не завелись книжные паразиты, а чудо это – Лиз и Кай. Статуэтка, совершенно безвкусная, но такая в свое время любимая, расколота: стеклянная ручка маленькой танцовщицы лежит рядом с ней. Все вокруг такое пустое, словно необжитое, но заполненное до краев, это и создает странный контраст, особенно для гостя. Каю так странно видеть, как с каждым днем интерьер приходит в запущение… Будь ситуация другой, он бы обрадовался, давно хотел поменять тут все, но нет, хозяин был непреклонен, а спорить с человеком творческим – дело гиблое.

У стены стоит заправленная кровать, на которой лежит тело, отвернувшись от входа. Светлые волосы его находятся в беспорядке, взору представлена одна лишь спина, которая с первого взгляда даже не колеблется от редкого дыхания.

— Эли? Ты в порядке? — Кай потупил взор и прошел вперед. В тишине комнаты его шаги раздались оглушающе громко и замерли возле чужой постели слишком резко, — Элиас?

— Увы.

— Напугал! — воскликнул парень и осторожно коснулся ноги товарища, намекая на то, чтобы он подвинулся. От прикосновения Элиас дернулся, как пробужденный от кошмара, но немую просьбу все же исполнил, — А я, вот, зайти после занятий решил! Недалеко тут наброски делал и подумал, почему нет, — Кай замер в ожидании ответа, но его не последовало. Лишь тяжелое дыхание лежащего рядом человека било по ушам. Притвориться спящим, дабы избавиться от ненужного внимания, не вышло, так что, лежать задыхаться? — Ну… А ты как?

— Угадай.

Кай тихо, словно бы виновато хихикнул и замер на несколько секунд. Его взгляд осторожно скользнул на бледный профиль товарища. Глупый вопрос, ответ на который мог быть лишь один – ужасно.

Элиас и Кай знакомы еще с младшей школы. Повезло сойтись единожды и, видно, были они друг другу предначертаны судьбой. Совершенно разные люди, ставшие лучшими друзьями. Кай, сколько себя помнил, никогда ничем не горел. Ему было интересно все и одновременно все лениво, одно дело наблюдать за другими, а совсем иное – делать самому, потому дорога жизни его была доверена отцу, который отправил мальчишку в институт на архитектора. Элиас же всю свою жизнь тянулся к искусству, великому, творческий хаос творился в его голове, комнате, тетрадях и на лице: светлокожий блондин с растрепанными волосами и широкой улыбкой до ушей, превращающейся из насмешливой в пораженную и вдохновенную за секунды. На щеках его в такие моменты играли заметные ямочки, добавляющие какой-то детской невинности, а черные редкие ресницы обрамляли светлые голубые глаза. Только недавно стало понятно, что это было самым прекрасным в его образе. Два ледяных хрусталика, умевшие выглядеть одинаково живо и разбито в разные моменты его жизни, в них играли блики, они с таким воодушевлением бегали по строкам страниц, в которых рядами строились ноты новой пьесы. Да и была у Элиаса привычка – всегда смотреть людям в глаза. До недавнего времени.

Он редко заботился о своем здоровье и, если Кай, как добропорядочный пациент, каждые полгода проходил осмотры, у его товарища никогда не было времени. «Потом» - вечная отговорка. Именно она и привела к непоправимым последствиям в жизни молодого композитора. Все началось с простого: отдышки на лестнице, скачущего бельма и плывущей картинки перед глазами – недосып, так он говорил. А потом что-то произошло, врачи дали этому сложное название, ни единого слова из которого Кай не запомнил, но понял, что связано это было с тромбом, который оторвался и лишил его друга зрения. Первые дни для него были полны надежды, что ситуация поправима, потом наступил период паники. Рядом с больничной постелью обязательно должен был кто-то быть. Страх мог захлестнуть юношу и днем, и ночью, тогда на ушах стоял весь коридор, до которого так или иначе доносился истерический вопль больного, который с каждым днем все больше походил на предсмертный хрип из-за сорванного голоса. После выписки наступил период адаптации и принятия, пару недель Эли был весел, как раньше, постоянно просил принести ему его тетради и требовал записать новые ноты, чего исполнить, конечно, почти никто не мог, но каждый старался. А потом что-то испортилось. Просто одним утром Элиас отказался спускаться поесть, прогнал пытавшихся пообщаться с ним родителей, запретил сиделке находиться в его доме постоянно, перестал нормально спать. Лишь только у Кая один раз попросил сделать ему повязку и накрепко перекрыть глаза, на вопросы нехотя ответил, что боится побеления радужки или того, что они начнут косить, а выглядит это жутко. Со временем в его доме начала пропадать жизнь. Цветы больше никто не поливал, двери не открывались, свежего воздуха практически не бывало, как и гостей, за исключением одного лишь неугомонного Кая, который появлялся в этом доме ежедневно, даже видя, что и ему тоже лучший друг не особо рад. Он был преисполнен желания расшевелить товарища, думал, что эта ситуация кратковременна, но вот, шел пятый месяц, а ничего не меняется. Элиас перестал общаться с ним через силу и иногда молчал весь день, от всего предлагаемого холодно отказывался, а один раз вспылил и обозвал все вокруг себя отвратительным: и мир, и врачей, и природу, которая сотворила с ним такое, а в конце добавил, что теперь отвратителен и сам. Кай ни слова выговорить не успел, его прогнали, а измученный тон Элиаса не оставлял пространства для спора, но его слова родили в друге последнюю идею. Конечно, навряд ли это поменяло бы что-то кардинально, вернуло прежнего человека, но, быть может, именно такое сможет хоть немного поддержать музыканта, на которого не действуют простые слова?

— Пойдем со мной, — резко выпалил Кай, наклонившись над лежащим другом, — Я кое-что сделал.

— Ни на улицу, ни к…

— Нет, так далеко идти не надо. Это у тебя дома.

— Бомбу установил? — Элиас был невозмутим, а вот архитектора передернуло.

— Боже, нет! Пойдем и ты сам увидишь, ну? Пойдем! — кровать скрипнула и приняла прежнее положение. Кай поднялся и мягко потянул Элиаса за плечо, поворачивая его, как безвольную куклу, а потом попытался поднять, — Пожалуйста, пойдем!

Композитор измученно выдохнул, но повиновался. Осторожно напряг ослабшие мышцы тела, на пробу опустил ноги вниз, коснулся пола. Предплечье лучшего друга стало опорой, чтобы подняться, но опасно качнуться в сторону все-таки пришлось. «Тише, тише!» - бросил Кай и зашагал вперед, уводя Элиаса из заточения его хмурой и одинокой комнатушки. Вот за спиной закрылась дверь, они идут влево, буквально пару метров, останавливаются, опять скрип петель. Кай бросает что-то радостное себе под нос и затягивает друга внутрь, усаживает его в первое попавшееся кресло. Эли тяжело откидывается на спинку, укладывает ладони на подлокотники, его голова склоняется к плечу. Привычное ощущение на коже вдруг сменяется теплом.

— Ты что сделал? — чуть хрипло уточняет он, а после и вовсе вздрагивает от легкого холодка, прошедшего по ногам, тронувшем волосы, — Кай?

— Открыл окно. Темно и пыльно, пусть проветрится, — за его словами раздается тихий, до боли знакомый щелчок.

— Подожди-ка… Это мое пианино? Мы в кабинете моем? — композитор выпрямляется, осторожно кладет ногу на ногу и опирается на одну руку. Это ощущение он не спутает ни с чем. Это и правда его кресло в его кабинете!

— Уже забыл дорогу сюда, что так удивляешься?

Эли делает вдох, но сказать ничего не успевает.

— Все под контролем, расслабься, — шелест листов, — Я не планирую делать ничего плохого… О.

Парень вжимает голову в плечи и стискивает зубы, беспомощно дергая головой куда-то в сторону. Полное непонимание происходящего вокруг сбивает с толку, можно даже сказать пугает. Совершенное отсутствие контроля ситуации…

— Я хочу тебе кое-что сыграть.

— Но ты не умеешь! — Кай тихо посмеивается, — … Умоляю, ничего не сломай. Я еще могу его продать.

Кай нервно облизывает губы, поворачивается к другу, сидящему в кресле, а после – на лист перед ним. Вместо нот странные знаки. Он и правда не умел и не умеет играть до сих пор. Это была механическая зубрежка.

Твердые пальцы ложатся на первые клавиши, невольно парень сравнивает себя и Элиаса, когда тот сидел за инструментом и неосознанно выпрямляет спину и расправляет плечи. Выдыхает. Белые пластинки опускаются с мучительной медлительностью, отзываясь в черепной коробке глухим стуком, а на висках выступает мелкий пот. Следующая строка сразу выпадает из памяти, вступление выходит неправильным, медленным, совершенно не таким, как должно быть. Он спутал две ноты, мысленно проклял себя, уперев взгляд на руки. Утерянные строки постепенно всплывали в сознании, рождая зазубренную до отлетающего с кончиков пальцев мелодию, с каждой секундой все более уверенно льющуюся из инструмента. Комната наполнилась звучанием впервые за полгода, на черных клавишах оставались заметные отпечатки, проклятые кудри мешали, лезли в глаза, сдуваемые ветром.

В немой тишине, которая казалась вечностью, Элиас сидел скованно, недоверчиво, но стоило лишь первым нотам высвободиться на волю, как все его тело словно прошибло током, ладони сжались в кулаки до побелевших костяшек. Неуверенная музыка с ошибочными звуками и неправильно расставленными паузами резала бы слух в другой раз, но сейчас не вызывала ничего, кроме легкого звона в ушах от напряжения и колко дрогнувшего сердца. Это была его музыка, его соната, последняя написанная часть своего самого крупного произведения и, на удачу, завершающая. Та самая, которую он так и не успел никому показать.

Кай играл неправильно, совершенно не так, как планировалось, мелодия эта должна быть громче, увереннее, четче, веселее и восторженнее, ведь написана она была по высокому чувству – любви ко всему, которой был преисполнен Элиас в прошлом, но именно из-за этого неправильного, неверного звучания задуманная им музыка стала совершенно иной. Тоскливая, стонущая, почти ностальгическая мелодия, ворошащая и без того больную душу звучала как прощание со всем тем, что он когда-либо видел. Словно сам мир, люди, все живое, яркое, имеющее форму, счастливое говорило: «Прощай!». Ни единой мысли не прокрадывалось в светлую голову о будущем, как и чем он будет жить, как станет заниматься любимым делом теперь, после того как ослеп. Невысказанные терзания и запрятанные в глубину сознания мысли волной хлынули наружу. Вот она, вот так теперь звучит его любовь, его вера и гордость, тоскливо и печально, плачет об утерянном музыканте, который однажды дал ей жизнь. Он хотел сделать четвертую часть, но остановился на третьей, именно этой. Уходить из мира, не окончив дела печально. Сама судьба толкнула к такому выбору, чтобы последняя работа закрылась с поставленной точкой. Он глубоко вдохнул, почувствовал, как дрогнуло горло и разжал пальцы, которые охватила мелкая дрожь.

Последний раз Кай опустил клавиши и медленно убрал руки, взглянул на своего товарища, сидящего с опущенной головой, и тут же смущенно отвернулся к окну.

— Знаешь, я вспомнил, как ты еще до своей травмы говорил, что завершил свою работу, а когда только вернулся из больницы обещал показать ее мне, — на его губах застыла полная нежности улыбка, создавшая выражение трепетной печали на лице, — А потом ты впал в какую-то нелюдимость и апатию… Я думал, это пройдет, потом возомнил себя героем, который сможет тебя вытащить из этого состояния, а потом… Помнишь, как ты на меня ругался? Не только на меня, но и на весь мир. Тогда-то я и вспомнил про твою работу. «Одна неудача не делает человека плохим, один недостаток не делает мир более уродливым, одна преграда не делает цель недостижимой», так ты говорил, помнишь, да? Ты ведь сам сказал, что вкладывал в эту музыку желание вызвать в сердцах людей ту же всеобъемлющую любовь, искоренить неуверенность… Я переслушивал старые записи с твоей игрой, когда скучал по нашим разговорам или не мог в трудную минуту зайти и попросить тебя сыграть мне что-то. Мне всегда помогала твоя музыка лучше любой словесной поддержки и мне стало так грустно, когда мои слова на тебя не действовали. И, я подумал, что, может, стоит общаться с тобой на твоем языке? Когда мой знакомый, он учился с тобой в одной музыкальной школе, проигрывал мне твою музыку и когда я впервые услышал эту часть, я решил, что, вот оно!.. Даже, если это не поможет, я все равно продолжу пытаться и останусь с тобой во что бы то ни стало.

Кай замолчал, пригладил взъерошенные волосы и тут до его слуха донесся глухой и обрывистый вдох. Резким движением он развернулся в сторону Элиаса. Он сидел в том же самом кресле склонившись чуть вперед, одна ладонь сжимала потертые домашние штаны на колене, а вторая крепко затыкала рот. Плечи мелко подрагивали, а на нижней части белой повязки проступали серые, влажные пятнышки.

— Элиас? Ты чего... Я… Эли, стой, погоди, чего ты!.. — Кай вскочил на ноги и метнулся в сторону товарища.

— Я никогда… Никогда больше не смогу ничего сказать!.. — прокричал он дрожащим голосом, срываясь на хрип.

Композитор рухнул на свои ладони, истерично срывая повязку с глаз и сразу находя опору для дрожащего тела в виде прижавшего его голову к своему плечу лучшего друга.