Последняя ночь

Глава I. Болезнь

Поздней ночью, когда уже опустели улицы и зажглись едко-оранжевые фонари, Александр Световидов выехал на вызов. Он сильно торопился. И широкое сердце его, вмещавшее в себя самые чистые и благие намерения, стучало вдохновенно быстро. Из окон черной машины врача виднелись старые дома, грязные переулки и редкие стаи бродячих псов. И всё почему-то казалось каким-то вымершим и оставленным – словно по городу бушевала страшная болезнь, от которой люди попрятались по домам в надежде, что та не окажется у их ветхих дверей.

Остановившись в одном из темных дворов, Световидов вышел из машины и зашагал к подъезду. Повсюду было до раздражения пусто и тихо. Лишь одинокий фонарь, как гаснущая лампада, мерцал во мраке; а в чистом небе сверкали тусклыми огоньками холодные звезды. Нигде не было людей. И даже не звучало хмельных и развязных речей, которые всегда звонко и сбивчиво разлетаются по городу с наступлением сумерек. И в подозрительном молчании этом было нечто неопределенное и до возмущения скверное, отчего Александр невольно ускорил шаг. Подойдя к домофону, он суетливо набрал номер квартиры, но, как только ему ответили, спокойно и внятно сказал:

– Откройте. Это врач. Вы вызывали.

Подъездный смрад разом с ног до головы обдал человека, держащего большой саквояж в жилистых руках. По липкому полу бегали тараканы; разбитые бутылки лежали везде; а вокруг покачивающейся лампы летало множество мотыльков и комаров. Световидов стал подниматься по лестнице. И хоть лицо его исказилось гримасой отвращения, но сердце по-прежнему с упоением и верой билось в широкой груди. Поднявшись на шестой этаж, Александр глубоко вздохнул, поправил кудрявые волосы и постучал в дверь. Ему тут же открыла низенького роста женщина и без лишних слов пропустила внутрь. В прихожей дети со всех сторон обступили врача. Они ехидно улыбались, дергали незнакомца грязными ручонками за пальто и в один голос заискивающе приговаривали:

– А вы поможете нашему Алёшеньке? Вылечите его, дяденька? Вылечите?

– Быстро спать! – гаркнула хозяйка квартиры. – А то сейчас у меня получите, негодники!

Бледные фигурки в запачканных кофточках, сверкая пятками, быстро разбежались кто куда. Только один мальчик, до изнеможения худой и бледный, споткнулся о пыльный ковер и, упав на пол, вскрикнул от боли.

– Не ной! Как приставать, так лыбится он. А как грохнется, так сразу ноет, паразит. Зла на вас всех уже не хватает.

Александр повесил пальто на кривую и ржавую вешалку, а затем прошел в переднюю. Неожиданно из-за угла выскочила кошка. Вся облезлая и плешивая, она скалила острые зубы и с хрипом шипела. Александр с жалостью огляделся. И вся эта обшарпанная мебель, желчный свет и табачный смог, плотно овивавший маленькое помещение, тут же словно навалились на него всей своей омерзительной тушей. И врачу вдруг показалось, что в самой квартире ещё хуже, чем в подъезде – чего бы не касался взгляд, то сразу же замечал чахлую и тоскливую бедность, стоящую на самом краю нищеты.

– Пройдемте сюда, – проговорила мягким голосом хозяйка, обращаясь к гостю и указывая дрожащим пальцем куда-то в темноту. – Там мой бедный Алёша.

Больной, завернувшись с головой в одеяло, тихонько стонал. Он нервно подергивался, покусывал грязную простыню и что-то жадно перебирал в мокрой от пота ладони. Когда в его комнате зажегся свет, больной сжался и замер. Световидов тихонько подошел к нему и сказал:

– Здравствуйте, это врач. Я помогу вам. Давайте-ка посмотрим, что с вами.

Но Алёша ничего не отвечал и лежал так неподвижно и спокойно, что казалось – он уже умер и давно не дышит.

– Сынок, миленький, поговори с доктором. Прошу тебя. Он тебе поможет, – c нежностью и заботой сказала мать больного и прикрыла глаза морщинистыми руками.

Вдруг больной скинул с себя старое, проеденное молью одеяло – хозяйка отвернулась к ободранной стене и заплакала. То был юноша с худым и немощным телом. Его липкие, засаленные волосы сползали до впалых плеч, а потрескавшиеся и сухие губы слегка кровоточили. И всё в нём дышало какой-то необычной болезнью, которая уродует, калечит скорее не тело, а душу и, с треском ломая всю её сущность, заставляет кричать от неизбежности падения в бездонную пропасть. С надрывом, словно задыхаясь, юноша произнёс:

– Болит.

– Что у вас болит? – спросил Александр, отчего-то слегка пошатнувшись.

– Всё болит, – объявил Алёша и стеклянным взглядом уставился на врача, словно ища в нём какую-то странную, даже извращенную помощь.

Световидов открыл черный саквояж и стал внимательно осматривать больного. За дверью послышались тихие шаги и проказливый шепот. А хозяйка, стоя лицом к желтой от разводов и пятен стене, начала рассказывать:

– Ни с того ни с сего. Господи, ни с того ни с сего. Толком не ест ничего. Неделю назад ещё ходил, а теперь только лежит целыми днями, и всё. В больницу идти отказывается. Я ему и так и сяк, а он всё лежит и лежит. А мне детей одной кормить надо, сами понимаете. Всю семью на собственном горбу… А он… Господи, ни с того ни с сего!

И в течение того времени, пока Александр измерял давление и температуру, нащупывал пульс и проводил прочие несложные процедуры, Алёша всё так же пристально и загадочно смотрел на него – своего неожиданно явившегося избавителя. Мать больного, запутавшись в словах, вновь расплакалась. За дверью усилился шепот. И всё происходящее, будто поддавшись единому порыву, начало понемногу искажаться и приобретать какой-то нездоровый оттенок. Световидов, закончив предварительный осмотр, прищурился и с вежливой улыбкой произнес:

– Ну, молодой человек, в целом жить…

– Мама, хватит! Перестань уже! Как же меня это доебало! Выйди отсюда! Выйди! – внезапно закричал Алёша.

За дверью взвизгнули дети, и тут же донесся топот их босых ножек. Хозяйка зарыдала и, не оборачиваясь, поспешила уйти.

– Вы сейчас у меня получите, паразиты! – заревела она сквозь слезы, как только вышла из комнаты сына.

Александр изумленными глазами уставился в пол и недоумевающе нахмурил брови. А Алёша вдруг встал с кровати, подошел вплотную к врачу и, жалобно ища его взгляда, произнес:

– Простите, что перебил. Так что там со мной?

– На первый взгляд, всё не так плохо. Давление немного понижено, температуры нет. Но непонятно… Почему же вы тогда такой… такой… – скомкано объяснял Александр, и вдруг поймал себя на мысли, что его слова как-то нелепо и странно звучат. – Вам бы выспаться хорошенько, поесть. И, может, всё-таки стоит послушать мать и сходить в больницу. Думаю, необходим более тщательный и детальный осмотр. Если же у вас есть какие-то конкретные жалобы…

– Ай, всё это ерунда! Хватит, пожалуйста, лучше посмотрите сюда. Вот взгляните.

Больной разжал потную ладонь и поднес её к врачу. В ней лежал большой мертвый таракан. Его хрупкое тельце мирно покоилось в худой руке, а загнутые усики свисали между растопыренных пальцев.

– Я его ещё неделю назад поймал, но только вчера убил. Здоровый попался, да? Я долго держал его в руке, чтобы он не сбежал. Так что приходилось не спать сутками. Но мне не привыкать. Порой я сдавливал его так, что он пищал. Вы слышали когда-нибудь, как пищит таракан? Мне тоже раньше не приходилось. Но он пищал! Я уверен в этом. Это точно! И ему было очень плохо, он страдал и скребся меж моих пальцев. И всё пищал, и пищал… Но в итоге я сжалился над ним и убил его. И знаете что? Я думаю, он был благодарен. Даже рад. Вот и вы… Вы можете помочь мне? И я, как этот таракан, буду рад. Обещаю, я буду счастлив!

Тогда Световидов пригляделся и заметил, что у этого юноши тоже есть усики – такие реденькие и рыжеватые волоски под носом. И от этого вида врачу вдруг стало не по себе, и он снова слегка пошатнулся: эти усики отчего-то показались ему до удивления знакомыми.

– Прошу вас. Я бы и сам конечно мог, но страшно. Это всё-таки очень страшно самому. Понимаете? – говорил лебезящим голосом больной, перебирая в тонких пальцах мертвое насекомое.

– Я не понимаю вас, – серьёзным тоном сказал Александр и медленно стал поднимать с липкого пола свой черный саквояж. – Что вы от меня хотите?

– Ну, помогите же… помогите мне умереть! Разве это не очевидно? Да и многого ли я прошу? Что вы так на меня смотрите, а?! Я ведь так больше не могу, и никто уже не может. Никто. Убейте меня, прошу вас. Убейте!

Александр очень озадаченно посмотрел на больного, на его усталое, развинченное и желтоватое от света лицо, и испуганно произнес:

– Я пришел сюда, чтобы помочь вам, а не чтобы убить. Я… я не могу этого сделать. Да это безумие! Вы вообще в своем уме?

– Помочь! Ты пришел помочь?! Думаешь, померил мне давление и прочую херню и этим вдруг спас меня! Ты глухой! Убирайся отсюда, идиот! Пошел вон! Вон! – угрожающе вскричал Алёша и кинул таракана в лицо врача.

Световидов, схватившись за щеку, отпрянул к двери, а после, выскочив из комнаты, в каком-то помешательстве бросился в прихожую. Там уже стояла хозяйка квартиры вместе с детьми. Они прятались за матерью и держались за её неопрятное бежевое платьице. Врач быстро прошел мимо них, на ходу сорвал с вешалки пальто и стал второпях одеваться.

– Дяденька, а дяденька? Вы вылечили нашего бедного Алешеньку? – льстиво заговорили дети, вылупив блестящие, как черные жемчужины, глаза.

Александр ничего не отвечал: в голове его теперь царил хаос, и вся эта кутерьма из образов и слов, завозившихся внутри, путала, скручивала и душила всякую здравую мысль. Тогда хозяйка подошла к врачу и, схватив его за плечи, трепетным голосом произнесла:

– Скажите мне, что с ним. Вы помогли ему? Прошу вас, ответьте мне. Молю. Я ведь так больше не могу, сами понимаете.

Вдруг из комнаты больного послышался стонущий вопль. Световидов одернул руки женщины и суматошно отчеканил:

– Я ничем не могу помочь. Денег не надо. А теперь отойдите. Дайте мне пройти!

Но женщина загородила ему путь и, молитвенно упав на колени, стала требовать:

– Ты никуда не уйдешь, пока не ответишь мне, что с ним! Ответь! Я буду здесь хоть всю жизнь стоять, пока ты не ответишь!

За дверью больного раздался очередной стон – дети взвизгнули и разом разбежались по комнатам. Сердце Александра быстро забилось от необычайно странного испуга, и он, оттолкнув хозяйку, направился к входной двери. Неожиданно в тесную прихожую вбежал Алёша. Маленькими капельками по запачканному полу за ним тянулся алый ручеек. И больной, обхватив ладонью левое запястье, из которого сыпалась брызгами теплая кровь, истошно кричал:

– Мама, он меня убить хотел! Он меня порезал! Мама, убей его! Убей!

В диком ужасе врач дернул железную ручку, но дверь не поддавалась – ржавый засов был закрыт. Хозяйка квартиры, схватившись за седую голову, взвыла от какого-то осклизлого приступа безумия, который, казалось, копился у неё всю жизнь и теперь взорвался ураганом истерии. Алёша сквозь лязг зубов продолжал ругаться и кричать. А дети отчаянно заплакали, отчего чудилось нечто труднообъяснимое, – словно сама квартира, чьи затхлые комнаты увязали в авгиевой грязи, рыдает и печалится о своей неотвратимой и вечной болезни.

Вцепившись ногтями в засов, Александр стал лихорадочно теребить его, тянуть в разные стороны и, нервно пыхтя, стучать по нему кулаком. Но всё было тщетно. Казалось, сама дверь была будто зачарована и, как непреодолимая и страшно высокая стена, не желала выпускать врача. Широкое сердце чудовищно колотилось в груди. А звуки позади всё нарастали, сливались в бешеный гул и обрушивались раскаленными камнями на Световидова. Вдруг прибежали из темноты дети, и во врача полетели яблоки – гнилые, иссохшие плоды врезались в черное пальто и разбрызгивались на нём желто-коричневой гнилью. Всё гудело, ревело, металось в отчаянном и жгучем приступе. А Световидов копошился с проклятым засовом, ковырял его мокрыми пальцами и бился головой об дверь. Но неожиданно засов поддался. Врач дернул за ручку. Отворилась дверь. И Александр, словно выпрыгнув из бурлящего котла, понесся сломя голову по подъездной лестнице. И ещё долго, невыносимо долго, Алёша в слезах и крови обнимал порезанной рукой мать, припадал к её седым волосам, но продолжал браниться; а дети, прильнув к маме и брату, не переставали плакать и бросаться яблоками в только что cбежавшего спасителя…

Глава II. Луч алефсии

Световидов, не останавливаясь и не оборачиваясь, словно в бреду добежал до первого этажа, поскользнулся на бутылочном стекле и рухнул на пол. С шестого этажа всё ещё доносились раздосадованные, гневные голоса. Врач схватился за ногу и понял – из неё торчат три блестящих осколка. И при слабом сиянии покачивающейся сверху лампочки даже казалось, что они горят каким-то чарующим и отчего-то пугающим светом. Александр подполз к облезлой стене и, весь красный и распаленный, склонил к груди кудрявую голову. Схватившись рукой за трепещущее сердце, он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и стал размышлять. А думалось всё ещё тяжело и больно, и непонятно было – как всё в одночасье вдруг обернулось таким тягучим и густым кошмаром.

Подтащив к себе саквояж, врач открыл его и достал оттуда всё необходимое. Бранные речи продолжали разноситься эхом по подъезду, а гнилые яблоки – катиться по этажам и разбиваться о грязные ступени. Когда Александр, предварительно облив перекисью дрожащие руки, начал вытаскивать из ноги осколки, к нему, как пробирающийся сквозь густой лес странник, стало приходить озарение. И с каждым вытянутым куском острого стекла и болезненным всхлипом оно становилось всё ярче, ослепительнее и страшнее. А как только мужчина выдернул последний осколок, то обомлел – всё разом, как ему показалось, сложилось в одну полную, понятную и отрезвляющую картину. Световидов обработал саднящую рану, перевязал её бинтом и, медленно поднявшись на ноги, боязливо заговорил:

– А не плевать ли мне на людей? Все эти глупые, отчеканенные слова, вся эта мишура из фраз… Я был не нужен и стал врачом, чтобы помогать людям, чтобы хоть как-то их спасать. А на деле? А на деле-то что? Убегаю при первой возможности. Я жалкий и мелочный. Одним словом - трус. Разве это не значит, что я равнодушен к людям? Да, я был никому не нужен. Пускай никто не хотел меня слушать. Но разве это оправдывает меня? Я просто врал себе всю жизнь. И вот оно. Вот оно к чему привело – я чуть не забыл, кто я есть на самом деле. Но теперь-то я помню. Всё, всё помню…

Врач, прихрамывая на правую ногу, заходил по кругу. Поминутно он останавливался, запрокидывал голову и как-то по-особому, c видом глубочайшей озадаченности, смотрел на лампу, вокруг которой мельтешили и роились насекомые. И отчего-то больно становилось Александру при виде этих мотыльков и комаров, стремящихся пробраться за стекло и прикоснуться к свету. Казалось, в этом была какая-то своя необычайно важная правда – фундаментальная и неоспоримая истина, что крутится у всех в головах и пронзает лучом алефсии душу. В то мгновение она пронзила и Александра, и он, собрав пылкие мысли воедино, произнес:

– Но, может, прямо сейчас настало время сделать то, ради чего я и пришел. Я чувствую, что-то не так. Они больны. Все до одного. И причем больны страшно. Но я помогу им! Я подарю им тот свет, которого они все так хотят. И ради этого я всё отдам. Всё! А если придется, то и себя отдам!

Точно вытащив, выдернув, вырезав из себя горькими словами всё самое тлетворное и правдивое, Световидов со всей силы швырнул о стену черный саквояж. Медицинские приборы, звеня и подпрыгивая, рассыпались по липкому полу. И врач, как тот, кто долгие годы влачил свою жизнь по глубоким и темным пещерам, теперь смотрел на эти бессмысленные предметы и усмехался – таким нелепым и комичным представляется мир теней человеку, вновь увидевшему яркое солнце.

– Не хлебом единым сыт человек, – сказал вполголоса Александр и прислушался. – Они всё ещё злы и кричат. Я их понимаю, и мне их ужасно жаль. Но сейчас я им никак не помогу. Они просто не подпустят меня. Но клянусь, уже совсем скоро никто не будет голоден, и улыбки страждущих заполонят улицы! И тогда все насытятся и тогда перестанут кричать!

С этой речью Световидов вышел из подъезда. Железная дверь захлопнулась, и свежий воздух ещё больше отрезвил мысли врача. На улице было всё также темно и молчаливо; одинокий фонарь разливался тускло-янтарным светом по двору; а звезды, безмолвные и далекие, искрились в бескрайней вышине. Александр, одухотворенный воскресшим чувством любви к людям, шел к машине и словно сиял. Он вновь ощущал необъяснимый голос молчания – какой-то раздражающий и гнетущий отзвук тишины, – но в этот раз не ускорил в малодушии шаг и, несмотря на боль в ноге, продолжал идти уверенно и спокойно.

Оказавшись у машины, Световидов сел в неё, завел двигатель и, скрестив руки, положил их на кожаный руль. Он уже знал, что скажет людям: фразы внезапно выстроились в его голове так, словно они по какому-то дуновению извне были известны ему с самого рождения.

– Пора, – твердо произнес Александр и прикрыл глаза, как человек, приготовившийся к своему последнему пути. – Я подарю им свет.

Зажглись круглые, как два огненных кольца, фары, и черная машина, выехав со двора, умчалась во тьму. Однотонные краски ночи сгущались, равнодушными убийцами крались к ветхим дверям; а тени в ожидании чего-то словно дрожали. Но пламенное сердце врача по-прежнему с упоением и верой билось в широкой груди – Световидов ехал на новый вызов.

Глава III. Не хлебом единым...

В ту томительную ночь Александр видел многих людей. Он заходил в их обветшалые квартиры, смотрел на эти точно облитые маслом обреченности лица и помногу говорил. Теплые, согревающие речи слетали с его языка, и Световидов повторял их снова и снова и с каждым разом говорил всё убедительнее и ярче. Казалось, все эти перевязывающие окровавленную душу слова могли успокоить любого, чьё сердце было открыто для них. Но на практике всё выходило иначе.

Поначалу люди впускали врача к себе и, печально улыбаясь, слушали его, как голодные псы, перед которыми размахивали куском мяса. Световидов обещал им вечную радость – любовь вне времени и боли. Он рассказывал о неком потустороннем состоянии, по достижению которого обрывается мучительная дорога бытия и начинается вечная жизнь небытия. Александр обещал каждому чистую свободу, лишенную всякой зависимости, и говорил людям о том, как им можно спастись.

– Не стремитесь найти лекарств и радостей здесь, где паразиты и болезнь пожирают всё, но стремитесь найти радость и лекарство на небе, где ни болезнь, ни паразит не смогут прикоснуться к вам. Там свет и счастье не накрыты даже толикой скорби, – твердил Александр, задумчиво закатывая глаза.

И люди смотрели на врача и словно на мгновение забывали обо всем – настолько правдоподобно и сладко звучала эта утешительная для слабого человека весть. Но вскоре они вспоминали о себе и о больном родственнике, что лежал и стонал в одной из темных комнат, и это разом приводило их в кошмарное чувство от осознания истинного мрака действительности. Тогда люди хватали врача за рукава и требовали от него лечить. Но Световидов одергивал руки и, торжественно вглядываясь в изможденные человеческие лица, говорил:

– Вы все больны не телом, а душей. Уверуйте в меня, и тогда откроется вам путь к исцелению.

А люди приводили больного, чья измотанная печалью горючих слез душа уже казалась одной маленькой ниточкой, отделявшей жизнь от бездонной пропасти, и отвечали:

– Вылечи его прямо сейчас, накорми, обогати, спаси, сделай счастливым. Сделай хоть что-нибудь! И мы поверим всему тому, что ты сказал.

Но Александр хмурил брови и, потирая взбухшие от напряжения виски, так говорил к людям:

– Вы не понимаете. Не хлебом единым сыт человек. Следуйте за мной. И я подарю вам тот свет, которого достоин каждый из вас, но после!

А люди в досаде и злобе так отвечали ему:

– Нам не нужно после. Зачем нам твое после?! Нам нужно сейчас! А если нет сейчас, тогда лучше убей нас!

Тогда врачу уже нечем было утолить их жажду. И они накидывались на него и сотней алчущих рук пытались разорвать это дышащее верой тело. Оттого одежда Александра становилась всё более потрепанной и грязной. И когда Световидов, непризнанный и обруганный, выбегал из очередной квартиры, на его черном пальто появлялся новый изъян, клеймом гонения отражаясь на внешнем облике Александра. Но в глазах врача не задыхалась надежда, а страх и робость не душили её: Световидов знал – не успеет взойти над городом солнце, как страждущие уже выйдут на улицы и будут смеяться и плакать в ожидании великой, ещё невиданной радости.

Александр, влекомый новым вызовом, остановил машину возле полуразвалившегося барака. Двухэтажный дом с виду был совершенно пустой – ни в одном из окон не горел свет, деревянная крыша проседала, а двери были открыты нараспашку. Всё заполонял противный блекло-оранжевый свет от уличных фонарей.

– Кто же вызвал меня сюда? – прошептал Световидов, переступая через детскую песочницу во дворе и направляясь ко входу в дом.

Перешагнув порог дома, Александр прислушался. В помещении стоял полумрак, и слышалось шуршание бегавших по полу крыс. Световидов сделал ещё несколько шагов и, посмотрев вниз, увидел, как грызуны остановились и приподнялись на задние лапы. В сумраке их маленькие глазки сверкали, словно раскаленные булавки.

– И вы утешитесь, – произнес Александр, протянув к животным руки. – Но после.

Крысы ощетинились, зашипели на мужчину и быстро разбежались в разные стороны. Световидов прошел в переднюю. Как вдруг чья-то рука крепко вцепилась в его подранное пальто и резким движением утащила Александра в пыльный, барачный подвал.

Глава IV. Рука тирана

– Ты кто, сука!? – взревел в темноте мужчина, прижавший Световидова к подвальной стене. – Пришел ограбить бедного художника? А ну отвечай!

Александр, чьё горло цепко сжимала горячая рука, тяжело прохрипел:

– Ты… Ты… Сам меня… Вызвал…

Тогда мужчина ослабил хватку, затем замешкался, достал откуда-то спички и нервно чиркнул одну об коробок. Слабый свет озарил узкое и затхлое пространство, окутанное паутиной и каким-то старинным духом опечаленной, спившейся и давно забытой аристократии. Разглядев лицо Александра, мужчина виновато произнес:

– А… Да, точно. Проходи. Ты уж извини за такой прием. Нервы совсем сдают. А память и чувства подводят. Ты давай, давай… Проходи скорее.

Потирая сдавленное горло, Световидов хромой походкой проследовал за хозяином по узкому и грязному коридору, а затем оказался в маленькой задымленной каморке. Там горело несколько свечей. И тени от всех предметов растягивались и колыхались, придавая комнатушке чарующий, мистический вид.

В самом помещении было очень тесно: посреди стоял большой деревянный стол, занимавший почти всё пространство, а по бокам находились старые стеллажи с пыльными книгами. Когда Александр вошел внутрь, то ему даже пришлось сгорбиться из-за очень низкого потолка.

– Не стой столбом, проходи и садись. Я тебя бить и гнать не стану. Я не из этих, – сказал художник, пододвинув гостю табурет.

Но Световидов не спешил садиться. Он внимательно посмотрел на этого грязного, смердящего и взвинченного человека, а после сказал:

– Я вижу ты очень болен. Но болен ты не телом…

– А душой! Но я помогу тебе избавится от боли и покажу тебе тот свет, к которому нужно стремиться и который поможет вырваться из тьмы! Фу блять, вот может хватит. Побудь ты хоть сейчас живым человеком, – с раздражением перебил Александра мужчина, взяв со своего заляпанного стола не менее заляпанную бутылку вина. – Да и к тому же… Всё это так ошибочно и страшно. Ты хоть сам-то понимаешь к чему людей зовешь?

– К нему. Это единственно верный путь. Мир вот-вот падёт. Разве ты сам не чувствуешь этого?

Мужчина, присосавшись к грязному горлышку, сделал долгий глоток. Вино потекло по его усам и бороде, а с них – на одежду. Но жилец подвала словно не замечал этого и, поскрипывая зубами, порывисто ответил:

– Чувствую. Но этот твой путь ничем не поможет. Потому что тот, к кому ты всех так тупо и неумело собрался направить, тот ещё ублюдок.

– Он есть любовь, – серьезно возразил Александр, всё-таки сев на скрипучий табурет.

– Я бы сказал, он тиран-художник с женской, сучей природой. Оглянись вокруг! Сам же видишь какой ужас творится, и как все мучаются. Мы живем в темном и абсурдном пространстве, механизмы которого так хитро сплетены, чтобы мы не могли легко отвернуться от жизни и продолжали страдать. Так-то есть и что-то красивое во всем этом. Иногда смотришь на рассвет, к примеру. Вроде ничего особенного, но красиво. И сразу так жить хочется, радость какая-то появляется. А потом ловишь себя на мысли, что и этот рассвет только для того нужен, чтобы руки на себя от безысходности не наложить. Так же со всеми удовольствиями и мелкими радостями работает. Ладно, к черту! – договорил мужчина, выпил ещё из бутылки и закурил помятую сигарету.

Комнатушку заполонил едкий табачный дым. И вдруг ото всего будто стало разить какой-то вычурной тоской, какая приходит от горькой искренности, паршивого вина и затяжной, волнительной ночи.

– Разве во всем этом не виноваты сами люди? – спустя несколько минут молчания озадаченно произнес Световидов. – Они немощны и слабы, оттого все ужасы творят. Поэтому и жизнь такая. У них был и есть выбор. Наш отец не виноват в том, что они выбрали. Но даже после всех совершенных ими ужасов никто не отменял раскаянья и прощения. И я могу помочь людям это осознать и спастись.

– Ещё как виноват. Я даже больше скажу… Он это специально сделал, зная их немощь и слабость. Да даже хотя бы то, что он допустил возможность выбора, уже делает его ублюдком. Но я его отчасти понимаю. Как художник художника. Я его понимаю…

Сглотнув хмельную слюну, художник встал, взял с собой бутылку и заходил по комнате из стороны в сторону. При всем этом он как-то лихорадочно подергивал голову и поправлял длинные засаленные волосы так суетливо и возбужденно, словно в них роились полчища насекомых. Но неожиданно мужчина замер и как-то ошалело поглядел на Александра – его глаза расширились, и в них проявился какой-то воспаленный трепет, рожденный из отчаянных порывов одурманенной вином души.

– Как думаешь, вот зачем мне этот сраный барак понадобился? Не дом главное, не усадьба какая, а именно барак? Я тебе скажу почему. Я скажу! А вот есть такая штука. Черта такая у художника. Против здравого смысла. Против всех этих суждений, рационализма. И не смотря на все осуждения со стороны... Мол, на кой черт тебе сдался этот двухэтажный барак?! А вот сдался мне этот барак, захотелось. Потребность такая есть - просадить все деньги на ебаный барак, а после жить в его сраном подвале! И так во всем. Бывает рисуешь картину и захотелось что-нибудь такое выкинуть! Оно вроде и композицию может попортить, логику, а всё же хочется. И как дашь по полотну, как поставишь кляксу какую! А! Все говорят - на кой черт ты эту кляксу сюда влепил. А не ваше дело! Захотелось! Красиво это! Потребность такая есть – купить именно барак! – распалено и в едином порыве проговорил художник, и волнистая улыбка показалась на его опухшем лице. – Вот так и тот, о ком мы говорили. Как возьмет, как даст по полотну, так сразу какая-нибудь болезнь или ещё чего хуже – мысль страшная родится. Сейчас он вообще задумал всё сжечь к чертям собачим. Я это тоже понимаю. Но это ладно, это мелочи. Важнее то, что какой творец, такое и творение. А теперь взгляни на жизнь, а затем подумай. Подумай, к кому ты людей ведешь! Остановись, идиот! Остановись, не мучай людей!

Световидов вскочил с места и, выставив перед собой руку, грозно произнес:

– Отойди от меня, Сатана!

Художник как-то болезненно задрал голову и сжал худые плечи. И все его тело начало вздрагивать, а после – извиваться, словно в горячечном мозгу копошился паразит и заставлял производить какие-то непонятные, сюрреалистические движения. Затем мужчина рухнул на пол, заерзал черными туфлями по ламинату и наконец – зарыдал. Бутылка красного вина разбилась рядом с ним, разлетевшись на множество осколков. И художник, поглощенный приступом внезапной истерики, нарочно впивался конечностями в стекло. И оттого только больше разгорались его взбудораженные чувства. И потому он всё яростнее падал на стекло и рыдал, как проклятый.

– Я знал, что ты это скажешь! – вскричал художник и захохотал. – Как это нелепо! Всё это так нелепо! Вот погляди на меня! Я весь в крови, в осколках, а ты всё стоишь и смотришь на меня тупыми глазенками. И даже не пошевелишься, чтобы помочь. Где же твоя любовь? Где твое широкое сердце, стучащее вдохновенно быстро?!

– Не хлебом единым…

– Я и это знал. Пошел из моего дома, идиот!

– Зачем ты меня тогда вообще вызвал, если и так всё знал? – спросил Александр, побелев в лице.

Художник медленно поднялся с пола, залитого алой кровью и пурпурным вином. Из тела безумца торчали мелкие зеленые осколки. Они чарующе поблескивали в тусклом свете задыхающихся свечей. И всю комнату словно целиком проглатывал ужас. Художник жалобно уставился на Световидова и навзрыд, с надломом произнес:

– Потому что верю в тебя, верю! Сука ты подлая! В образ твой, в идею тебя верю. И пуская это всё глупо и смешно, но я всё равно верю и хочу любить. И тебя любить, и его любить, и всех вообще. И жизнь эту блядскую тоже! Я выдумываю это всё и пишу только для одного того, чтобы докричаться до него. Чтобы он мне сердце как-то открыл. Но не получается! Понимаешь?! Сил уже нет. И ум не позволяет. А ты иди! Иди и пройди свой путь! Я-то знаю, что будет. Я знаю, но всё равно надеюсь, а значит верю. А если верю, то может и не всё кончено. А может и не верю уже давно и ни на что не надеюсь. Но я хочу верить! И если вдруг тебе нужен будет знак, то я помогу. Но не сейчас. А теперь уходи… Чего стал?! Катись отсюда! Оставь меня!!!

Когда Александр вышел из барака, то сразу же ощутил свежесть воздуха и нарастающее волнение ночи. Город продолжал молчать. Но теперь это молчание словно начало преображаться – из него точно рождался какой-то режущий и ужасно высокий, верещащий звук. Световидов пока не мог расслышать этого вполне, но чувствовал эти странные ноты всем сердцем.

Подойдя к машине, Александр глубоко погрузился в скомканные мысли. И внезапно во мраке промелькнул непонятый силуэт какого-то существа, парящего в воздухе. Световидов не сразу сумел его разглядеть, но затем он услышал величественный крик и, резко обернувшись, увидел загадочную картину – прямо на уличном фонаре сидел большой орел. Птица, широко распахнув крылья, вылупила крупные янтарные глаза на Александра. Её шею обвивала змея, которая так свободно извивалась, что становилось ясно – она не добыча, а давний спутник.

Александр сделал шаг вперед. И орел гордо закричал, а затем взмыл вверх и, мотнув головой, исчез во тьме. Вдруг Световидов сжался и схватился за грудь – сильно екнуло дышащее верой и любовью сердце. После мужчина быстро сел в машину, завел двигатель и с радостью ликующей души осознал – поступил новый вызов.

Глава V. Убийца идиота

Черный автомобиль вновь мчался по опустевшим улицам города. А рассвета никак не наступало, и чернота ночи лишь растягивалась, как растекается черная клякса, словно пожелавшая запачкать всё. Александр уверенно ехал к кому-то, кто отчаянно звал его. И хоть разумом Световидов не понимал, куда держать путь, но интуитивно всё было до того очевидно, что он мог бы разобрать путь до страждущего даже с закрытыми глазами.

Очутившись на мосту, под которым мятежно бурлила широкая и глубокая река, Александр слегка притормозил: больной должен был быть совсем рядом. Вдруг в очередной раз раздался где-то в вышине могущественный крик орла. И Александр, внимательно посмотрев вдаль, остолбенел – прямо на середине моста был человек. Он свободно находился на улице и не прятался за ветхими дверями и холодными стенами, но более всего поражало то, что больной танцевал. Этот человек, одетый в какие-то лохмотья, подпрыгивал и босыми пятками словно отстукивал по асфальту какую-то победоносную мелодию. Казалось, это была даже не мелодия, а настоящий гимн – так гордо и уверенно двигался больной своим дряхлым телом.

Александр подъехал ближе, остановился, волнительно вылез из машины и, суматошно окрыленный, побежал прямо к танцующему старику. Заметив Александра, тот отпрыгнул назад, оскалился и прохрипел:

– Не приближайся ко мне, зараза!

– Постой… Ты сам меня звал. Зачем же ты меня звал? Я пришел, чтобы избавить… Избавить тебя от болезни, – говорил запыхавшийся Световидов, стирая пот со лба и держась за больную ногу.

Старик разинул рот и рассмеялся. И все его гнилые зубы, казалось, хохотали вместе с ним – они, словно живые, шатались, кряхтели, надрывали животы и даже злились, при этом намертво цепляясь в желтые, зловонные десна и держась за них изо всех философских сил. Насмешливо подняв лохматые брови, старик выставил мозолистый палец и, хихикая и кривляясь, сказал:

– Я позвал тебя, чтобы поглумиться, идиот. Я позвал тебя, чтобы ты понял, что давно… Уже очень давно твоя идея померла. А ты, придурок, всё ещё талдычишь её и не даешь людям радоваться.

– Но ты ведь нуждаешься во мне. И веришь в меня. Я это чувствую!

– Пиздеж.

Показательно набрав полный рот вязкой слюны, старик презрительно сплюнул. Он всем своим видом заявлял – жизнь, несмотря на её ужас и абсурд, прекрасна. Этот человек, казалось, не боялся ничего и уверенно стучал по своей проплешине, бил одеревенелыми пятками по асфальту и что-то напевал, вытянув выпуклую челюсть.

– Думаешь, я тебя боюсь? Думаешь, мне страшно, что ты меня заразишь? – ворчал старик, ухмыляясь. – Нет, дурак. Я ничего не боюсь. Я самый здоровый из всех, кого ты когда-либо видел. А вот ты – самый больной. Но мало того, что ты больной… Ты ещё и заразен для людей. Ты главный разносчик болезни. Но меня не заразишь. Кого-кого, но только не меня. Так что иди сюда. Подойди ближе, Иешуа в обгаженном пальтишке.

Световидов разочаровано встал рядом со стариком. А тот оперся на чугунный парапет городского моста и стал безумно глазеть на темные воды широкой реки. Александр выглядел каким-то поникшим – тоска явственно уронила на него свою усыпляющую и леденящую порфиру. Это отчетливо сказывалось на его лице: оно было разглажено и спокойно, но глаза, как две осенние мухи на заляпанном стекле, метались туда-сюда и не могли остановиться на одном месте.

– Сегодня все помрем, – уверенно объявил старик и причмокнул. – И я гордо встречу конец здесь. На середине моста. Лучшего и не пожелаешь.

– А потом-то что? – чувственно вырывалось у Световидова.

– Ну… Как сказать… Заново.

– Никакого заново, старик. Потом на суд пойдем. Все вместе. И тебе бы меня лучше послушать!

– Всё это глупость, рожденная от отчаяния! Ты презираешь землю, идиот. А её созидать надо. Созидать! И радоваться!

– Я и хочу, чтобы люди радовались! Сейчас наступает время сбора урожая. А потому усиливаются скорбь и ужас. Но ужас и скорбь они здесь, в земле. Как созидать то, что уже прогнило? Никак. Нужно оторваться от земли. Но и этого мало. Нужно оторваться от земли и полететь в правильном направлении. И я знаю это направления. Я рожден для того, чтобы показать его. Для меня невозможно затащить людей силой, но возможно дать толчок, понимаешь? И пока не пришел конец… У людей есть шанс, чтобы покаяться, презреть землю и, уверовав, оторваться от неё и спастись. И только тогда они будут радоваться. Здесь, на земле, уже поздно.

– Ох, какой же ты баран. Некуда отрываться. Не-ку-да! Всё, что мы имеем единственно ценного, уже здесь. Прямо перед носом. Всё, что нужно для радости, у человека есть. Ему лишь нужно ощутить в себе силу и выбить дурь из головы. А твой потусторонний высер вселяет людям отчаянную надежду. А отчаянная надежда – это самое скверное, что может быть. Потому что из такой надежды рождаются слабость, ущербность и болезнь. И ты сам слабый, ущербный и больной. И своим грязным ртом всё ссышь людям в уши. Поганишь им оставшуюся жизнь. Уже совсем скоро они возненавидят и засрамят тебя. И будут тысячи раз правы. Потому что ты им не нужен.

Озираясь по сторонам, Александр вдруг очень напрягся. Напряжение росло – изнутри Световидова стало одолевать какое-то недоброе чувство, которого за эту ночь он ещё не испытывал. А старик словно только и ждал этого и теперь снова пустился в пляс, стуча мозолистыми пятками и отрадно напевая:

– [1]Бог ваш, скажите-ка мне,

богом любви зовется?

А совести укол

есть бога укус,

есть укус любовный?

После этой песни Световидов уже не выдержал. Его глаза закипели в гневе, и он закричал:

– Заткнись, старая сука! Я проклинаю тебя! Что ты вообще смыслишь?! Он всё видит! Всё видит… И тебя накажет за эти слова. В геенну! В геенну пойдешь!

– Вот оно! Масочка раз и слетела. Никакой ты не мессия, а балабол обыкновенный, – врезался в уши Александра заливистый старческий голос.

Дрожа от злобы, Световидов то белел, то покрывался румянцем. А старик хитро прищурился, как тот, кто разглядел в чужом глазу соринку, сгорбился и прошипел:

– Ты сам боишься и только себе помочь хочешь. Тебе плевать на всех.

– Неправда! – блеющим голосом возразил Александр, попятившись к машине. – Я… Я… Я люблю их… Я…. Нужен им…

– Никому ты не нужен.

Страшно защемило сердце. Ноги Световидова подкашивались. Кое-как Александр плюхнулся в машину и поехал куда-то, в этот раз сам не зная куда. Черный автомобиль завилял по мосту. Руки судорожно колотились, а студеный пот растекался по коже и липкими каплями застывал на безумно бледном, восковом лице.

Переехав мост и очутившись возле городского парка, Световидов остановил машину и вывалился обмокшим телом на стылый асфальт. Александр, скрипя зубами, схватился за сердце, изо всех сил сосредоточился и прислушался, но всё, что ему удалось услышать – это тупую и щемящую боль.

– Я больше не слышу…

Глава VI. Побег из темноты

Усыпляюще шумели ещё зеленые деревья парка; а ветер, ласковый и прохладный, трусцой сновал по округе. И обессиленный Александр, с трудом поднявшись на ноги, робко вошел за ворота. Было безлюдно, томно и темно. И воздух, наполненный приятной сыростью уходящего лета, усмирял ум и обнажал чувства.

– Господи, куда же мне теперь идти? Я оглох. Больше не слышу людей. Что я сделал не так? – жалобно говорил Александр, поджимая сухие губы и недоумевающе разводя руками.

Вдали мерно журчал грязно-белый фонтан. И Световидов, тут же ощутивший нестерпимую жажду, рассеяно поплелся в его сторону. Фонари на территории почти не работали – в ночи свет лился лишь на вход, на фонтан и поблескивал где-то в глубинах парка. Оттого казалось – Александр, покидая свет и ступая на длинную тропинку, ведущую к фонтану, уходит во тьму – в некую ограниченную и деспотическую область, целиком отуманенную духом тяжести.

Оказавшись в темноте, Световидов вдруг разом прочувствовал всю полноту своей усталости. Сильно клонило в сон. И непослушные веки так и норовили закрыться, а мысли – зарыться в недра сознания и спрятаться там, как утомленные тяжелой работой узники самой садисткой тюрьмы. Но Александр понимал, что нельзя останавливаться, и, хромой и изможденный, плелся к сияющему фонтану.

– Может, старик был прав. Может, я и правда никому не нужен, – мямлил Световидов, путаясь в ногах и понемногу сбавляя ход. – Господи, не оставляй меня. Дай мне хоть какой-нибудь знак…

В воспаленных глазах двоилось. И фонтан впереди размазывался, превращаясь в белый и желанный, но мутный и полный страха неизвестности силуэт. Руки Световидова онемели, и между пальцев словно посыпался колючий и холодный песок. И внезапно Александру с невыразимой точностью стало казаться, что у него вовсе нет конечностей. Словно кругом была одна лишь тьма, а он просто возился в ней чем-то неопределенным. Но как только Александр стал проваливаться в эти чувства, дух тяжести запрыгнул ему на спину и придавил к земле. Ещё секунда – и Световидов, как покойник, рухнул со всего размаха, сильно ударившись о мощеную дорожку головой.

И словно по повелению кого-то потустороннего перед Световидовым стали появляться образы – они вгрызались друг в друга, ослепляли яркими красками и пугали уродливыми формами. И вдруг всё сложилось в цельную картину, и Александра точно пригвоздили к ней и заставили смотреть.

Жертва.

Обо что-то глухо стучали тяжелые капли воды. Шепот отчаяния эхом гулял по пространству. И отовсюду чудовищно разило распадом – запах гнили и сырости заполонял собой даже самую узкую щель.

– Завтра тебя прибью, – сладостно объявил надзиратель с лицом иссохшего, словно состарившегося младенца и стал греметь ключами о железные прутья.

– Никуда не денешься.

– Конечно прибьешь. Куда я денусь, – спокойно согласился заключенный, ласково поглаживая тюремную крысу.

– Рано радуешься, человек.

Сплевывая и ругаясь, надзиратель ушел. И его тучная тень размашисто поплелась за ним, цепляясь за каменные и темные стены. Звук тяжелых шагов ещё долго эхом разносился по всей темнице, пока намертво не затих где-то в глубине. Казалось, настала могильная тишина. Но для умеющего слушать и слышать тишина продолжала шептать.

Возле камеры заключенного догорал потрескивающий факел. И кроме этого источника света не было больше ничего – царила всепоглощающая, давящая тьма.

– Я им нужен, – ликующе произнес заключенный, перебирая бороду худыми и длинными пальцами. – Я. Им. Нужен.

И с этими словами человек подошел к сырой тюремной стене, встал на колени и принялся ждать. Монотонно протекло время, и вновь пришел надзиратель, а за ним – его размашисто скользящая тень.

– Сейчас тебя прибью. Вылезай, – зловеще возник пророческий голос.

Войдя в камеру, тюремщик ожидал увидеть кровавые слезы и безумный, рокочущий страх, но он встретил лишь слезы радости. И это его крайне смутило: ему ещё ни разу не приходилось видеть подобного.

– Веди меня, – радушно выговорил смертник, умиляясь, как ребенок.

Надзиратель что-то промычал себе под нос, потупив бездонные глаза, а после со всего размаха ударил ключами заключенного и только после вывел из камеры.

Они – надзиратель и узник – долго шли по какому-то темному тоннелю. Когда же настала кромешная чернота, тюремщик вновь ударил заключенного, желая услышать плачь и мольбу. Но взамен этого из мрака донесся блаженный голос:

– Я им нужен. Веди меня.

И надзиратель, заливаясь яростью, повел сияющего радостью заключенного дальше. Ещё долго шли они, пока не наткнулись на высокую дверь.

– Вот… Сейчас, сейчас, – злорадно шипел сквозь зубы надзиратель, ища ключи по карманам. – За этой дверью тебя и прибью.

Но узник нисколько не боялся этих слов: он уже давно знал – конец ждет его за дверью. И был этому рад, как никто другой. Этот человек был счастлив умереть.

– Я. Им. Нужен, – ещё раз четко произнес он, разрываемый в слезах катарсиса.

Отыскав ключи, тюремщик открыл высокую черную дверь. И яркий, пронзительный свет, словно проколов глаза своими лучезарными иглами, ослепил заключенного. Тот выставил перед собой руку и отвернулся. И ещё не успел он оглядеться, как коварный и скользкий страх стал скрестись в его душе: заключённый никого не слышал. Единственный, кто нарушал ещё недавно шептавшую тишину, был надзиратель, на уродливом лице которого уже застыла ядовитая ухмылка. А когда заключенный протер глаза и осмотрелся, его объял настоящий ужас. Вокруг не было ни души – никто не пришел на казнь. Только крест, лежавший в жгучем песке, грузный тюремщик и гора, от которой до самого горизонта пролегала лишь пустошь, разделяли роковую участь человека.

– А где… Где все?! – ошеломленно вырвалось у заключенного, и его глаза панически забегали по сторонам.

– Да не нужен ты никому. Вот никто и не пришел, – притворно вылетали слова из гнилого и будто ввалившегося рта тюремщика. – А теперь прошу вас к кресту.

– Как это… Как же это так… Не нужен?

Смертник упал на колени и, вцепившись мертвой хваткой в свои длинные волосы, стал судорожно вдавливать пальцы в череп. Казалось, что-то, всегда прочно висевшее в его душе и освещавшее во мраке путь, теперь оторвалось, рухнуло на самое дно и навсегда потухло, как брошенная в стылую лужу свеча. Обезумевший от страха человек даже не мог сказать ни слова – он лишь до крови впивался ногтями в свою голову и, потерянный, трясся, раскачиваясь из стороны в сторону с широко открытым ртом.

Тюремщик твердой поступью подошел к человеку сзади, схватил его тяжелой рукой за мокрые от крови волосы и потащил к приготовленному кресту. Тогда заключенный словно пришел в себя и, взглянув в бездонные пропасти глаз своего палача, вдруг увидел в них что-то зверское, дьявольское и до того незыблемое, что все его существо затрепетало перед монументальностью этого до конца не постижимого величия. Смертник попытался вырваться – он порывисто и как-то спазматически задергал конечностями, бессильно застучал по палачу маленькими кулачками и вовсю глотку заревел, срывая связки. Но всё было тщетно: палач стал словно исполином, несущим в своих громадных руках цыпленка.

Он прижал трепещущее тельце к кресту, взял гвозди и молоток – и горячая человеческая кровь брызнула на раскаленный песок. Громогласный крик стремительным эхом разносился с высокой горы. Язвительно палило солнце и даже чудилось – сквозь желтое пятно проглядывалcя злорадный оскал, то скрывая, то обнажая огненные и длинные зубы. И снова разбрызгивалась кровь. И снова ревел в агонии человек. И снова его эхо катилось с горы и, разбиваясь, безнадежно затихало где-то вдали.

Кровавый крест вскоре был поднят. Палач отошел чуть в сторону, умылся в собственном поту и, усталый, облегченно выдохнул. Искрящиеся капельки крови стекали по рукам и ногам приговоренного и сыпались на землю, а другие присыхали к белой коже и древесине высокого креста. У смертника уже не было сил кричать – боль была настолько невыносима, что мозг, словно неспособный больше терпеть, выдавил её из себя. Умирающий человек лишь подрагивал своим искалеченным тельцем и, вылупив стеклянные, мертвые глаза, пуская слюни, еле слышно шептал:

– А где все… Где все… Где все…

Никто так и не пришел на казнь.

Мученик.

Вновь обо что-то глухо стучали тяжелые капли воды. И вновь почти немое и всеобщее отчаяние эхом гуляло по пространству. И снова отовсюду чудовищно разило распадом. И так же сладостно объявил надзиратель:

– Завтра тебя прибью. Никуда не денешься.

А заключенный, как и раньше, спокойно соглашался:

– Конечно прибьешь. Куда я денусь.

И раз за разом вся кровавая история повторялась – в ужасе умирал на кресте человек, и никто не приходил на казнь. Но заключенный постепенно стал замечать нечто странное. Особенно это касалось чего-то незначительного – тюремной крысы, потрескивающего факела на темной стене или гремящих ключей надзирателя. Смертник всматривался во все эти объекты и видел в них какую-то страшную загадку, но никак не мог её разгадать. После ему начал странным казаться свет, прокалывающий лучезарными иглами глаза, и вид собственной крови, брызжущей на раскаленный песок. Затем заключенный стал подмечать даже свою речь и то, как говорил надзиратель. Всё дошло до того, что каждое мгновение казалось смертнику какой-то чудовищной загадкой, которую непременно нужно раздеть и, обнаженную, рассмотреть так, чтобы не осталось и следа тайны. Это завладело его мыслями и завладевало каждый раз, пока не случился надлом.

В очередной раз подойдя вместе с тюремщиком к высокой стене в тоннеле, смертник вдруг с чудовищной точностью осознал, что за ней никого нет. Это случилось внезапно – словно разразившаяся гроза в знойный, солнечный день. И заключенный, пораженный этим озарением, ошеломленно пробормотал:

– Я… Нужен…

Отыскав ключи, тюремщик открыл высокую и черную дверь. И яркий, пронзительный свет, словно проколов глаза своими лучезарными иглами, ослепил заключенного. Тот выставил перед собой руку и отвернулся. Но в этот раз страх не овладел им. Он знал – никто не пришел на казнь. Протерев глаза, заключенный в этом убедился и сурово посмотрел на своего палача. Тот был в замешательстве и как-то язвительно-вычурно заверещал:

– Посмотри! Кругом одна пустошь… И никто не пришел. Посмотри!

– Вижу.

– Ты никому не нужен, вот никто и не пришел!

Заключенный обошел крест, лежащий на раскаленном песке, и, равнодушно взглянув в лицо палача, сказал:

– Чего стал? Заколачивай.

Но надзиратель отчего-то медлил. Ехидный оскал сошел с его лица; и он, мешковато переваливаясь с ноги на ногу, лишь отупело поглядывал то на крест, то на самого приговоренного.

– Заколачивай!

– Но ведь никто не пришел… И… Ты никому не нужен…

– Я нужен идее.

Горячая человеческая кровь разлилась по песку. Стучал ленивый молоток, и гвозди с хрустом пробивали плоть. Безжалостно палило свирепое светило, но не могло злорадствовать. А эхо человеческого ужаса не катилось с высокой горы – смертник молчал, крепко стиснув зубы, и радовался. Вскоре крест был поднят. Палач отошел в сторону и, униженный, потупил глаза в песок. А человек, чье бронзовое от солнца лицо было покрыто ручьями пота и реками крови, улыбался, блаженно устремив взор в прозрачное, лазурно-синее небо.

– Я. Им. Нужен, – прохрипел мученик, умирая и оставляя своё искалеченное человеческое тело.

Всё замерло с этими словами. Палач отрешенно мотал косматой головой, не осмеливаясь поднять глаза и сделать шага; и, казалось, даже ветер, припав к жгучей земле, затаился. Лишь капли теплой крови бились о песок, стекая с обмякшего, склонившего голову мертвеца и высокого алого креста.

Никто так и не пришел на казнь.

Александр Световидов с трудом продрал липкие, заспанные веки, и тупая боль тут же выстрелила ему в затылок. По-прежнему нависала над городом ночь и не желала отступать; неподалеку журчал грязно-белый фонтан; лишь ветер усилился и, как взбалмошный, больной зверек, теперь метался по округе. Световидов, словно контуженный, полежал ещё немного на холодном щебне городского парка. А затем он внезапно вспомнил, что ему только что снилось. Александр мгновенно пришел в себя и, одухотворенный своим ведением, вскочил на ноги и ринулся к фонтану.

Напившись воды, Световидов стал обмывать лицо и ноющий затылок, при это радостно и неустанно восклицая:

– Боже, милосердный! Боже, как я только мог засомневаться!

Теперь всё вновь встало на свои места – Александр знал, что ему делать дальше. И главное – он верил. У него не оставалось ни единого сомнения в том, что ему был дан знак свыше. Световидов молитвенно встал на колени возле фонтана, поднял голову в темное небо и, словно пытаясь проникнуть за все громады черноты и высмотреть там милостивый свет, сказал:

– Боже, я не стану просить у тебя, чтобы миновала меня грядущая участь. Потому что я не знаю её, но единственное хочу у тебя попросить… Будь со мной и дай мне сил сделать всё так, как должно.

После Световидов сделал ещё пару глотков мутной воды из фонтана и пошел обратно, в сторону выхода – к машине. И шаг его был тверд, несмотря на больную ногу и ушибленный затылок. А сердце вновь забилось вдохновенно быстро; и утраченный слух вернулся – Световидов снова мог получать вызовы. Ветер, качая черные стволы деревьев парка, заметался пуще прежнего. Где-то вдали могильно ударил гром, а за ним сверкнула молния, располосовав на мгновение чернильный небосвод. Посыпался, как кровь из выпотрошенного зверя, дождь. И молчание города ещё сильнее преобразилось: Александр всё четче различал в нем верещащие и режущие звуки. Казалось, какой-то умирающий страдалец ревел во всю глотку, но голос его был ужасно далек –он словно доносился из какой-то очень глубокой, точно бездонной ямы.

– Я возвращаюсь к людям, – твердо произнес Александр, сев в черную машину, и тут же исчез во тьме больного, изнывающего города.

Глава VII. Гнев человеческий

Александр вновь переступал пороги чахлых квартир и домов и видел слезные, искореженные необъяснимой тоской лица. Люди, как и прежде, тянули к нему дрожащие ручонки, словно насекомые, летящие на горящую и манящую лампочку. Все точно интуитивно ощущали скорый конец, но более этого чувствовали боль. Потому они припадали к Александру, хватались за его грязное пальто, словно стремясь побиться о него, как о заляпанное и переливающееся стеклышко, и надорвано говорили:

– Спаси нас! Сделай что-нибудь!

– Вы должны поверить всему тому, что я скажу. Вы должны пойти за мной и будет вам спасение.

Тогда усталые лица вновь сосредотачивались, уставившись на Световидова. Люди внимательно слушали. А Александр, как и раньше, задумчиво потирал виски и помногу говорил. Но во всех этих томительных, многословных речах, лившихся стремительным потоком из Световидова, люди не находили главного, своего. Они качали больные, взбухшие головы, растягивали кожу и заламывали руки, топчась на месте как безумные. И всё заканчивалось всегда одинаково – страждущие не выдерживали и выли:

– Больно! Спаси нас сейчас же! Сейчас! Сейчас! Сейчас!!!

– Если вы последуете за мной, если вы поверите тому, что я вам только что сказал, то будет вам спасение. Я понимаю, как вы мучаетесь. Я знаю вашу боль. Но поверьте, она окупится сполна. За высокой стеной, которая вот-вот рухнет, не будет ни боли, ни болезни, ни распада. Но вы должны оставить заботу о больной земле и повернуться в другую сторону. Покаяться. И будет спасение, но только после, – твердо повторял свою проповедь Световидов и, уже зная, что случится, смиренно принимал свою участь.

Лампочка гасла. И люди, брызжа слюной, набрасывались на Александра. Чаще всего его просто оплевывали и подзатыльниками выгоняли за дверь, при этом ругаясь и припадочно завывая. Но затем всё стало протекать не так гладко. Один страждущий – мужчина лет пятидесяти – даже воткнул со злости вилку в руку Световидова. Этот больной, чьи глаза напоминали двух мокрых улиток, уже неделю не мог нормально есть. Сначала он, по-мертвецки разинув рот, безучастно выслушал речь Александра, а затем прошамкал:

– Ни один блядский кусочек не лезет. Хоть убей. Ни один! Помоги мне, молю!

Световидов сочувственно протянул руку к утомленному лицу мужчины и мягко выговорил:

– Это хороший знак. Осталось лишь поверить всему тому, что я сказал. Покаяться. И ты скоро будешь спасен.

– А там… В этом твоем месте… о котором ты говорил. Там жратвы то хоть будет много?

– Там не будет необходимости в пище. Даже здесь не хлебом единым сыт человек. А там он лишь духом будет питаться и радоваться.

– Да на кой черт мне это твое место и этот дух ебаный. Я жрать хочу. Здесь и сейчас хочу! – выругался мужик, хаотично зашевелил своими улитками и, тут же вытащив откуда-то ржавую вилку, воткнул её со всей силы в руку Световидова. – На, сука!

Забрызгивая пыльный пол кровью, Александр выбежал из квартиры, закусил губу, выдернул из руки вилку и, обливаясь густым потом, процедил:

– Я. Им. Нужен…

И чем больше гнали Световидова люди, тем больше звали. И тем шире открывал город свой темный зараженный рот. И некогда далекий и верещащий голос теперь всё явственнее доносился из черных глубин, перекрывая мольбу отдельных людей, звавших Александра. Но Световидов знал своё дело – он напрягал слух дышащего верой и любовью сердца и, пробираясь сквозь визжащий фоном гул, находил тропы к больным.

Людское раздражение перетекло в злость, а после сгустилось в желчный ком гнева. Но этот ком не взорвался. Люди вдруг стали убеждать себя – у Александра всё-таки было то, что они искали, просто он из жадности прятал это где-то внутри и не желал делиться. Темное облако наивной хитрости накрыло и без того больные умы. И началось – люди стали искушать Световидова.

Женщины, ехидно улыбаясь перекошенными ртами, манили Александра, раздевались прямо на порогах и тянули за собой. В прелых, зловонных квартирах, где ползали больные дети, скрипели от нестерпимой боли мужья, они обещали всё. И они правда были готовы на многое, лишь бы спастись. Но Световидов отворачивался и вновь говорил, твердил, вдалбливал свою проповедь, кривя лицо и пряча глаза. Тогда женщины, корчась, падая на пол, ревели и давились слезами: они не находили того, что искали, и не переносили этого страшного слова – “после”. Мужчины тоже были готовы на многое – они клялись отдать все свои сбережения, все свои запасы, нажитые долгим трудом, обещали назвать будущего ребенка в честь Александра и, непрерывно суетясь, звали, умоляли, силой тянули спасителя за стол, чтобы вместе выпить. Один такой человек, истерично хохоча, затащил Световидова на кухню, достал бутыль водки и рьяно поставил её на пожелтевшую скатерть.

– Ты не стесняйся! Все свои! Ну-ка сейчас как бахнем и всё, всё решим, – поломанным голосом говорил мужчина с черной засаленной бородой

Он тут же открыл бутылку и, запрокинув голову, высосал половину. Водка потекла по взбухшим губам, а лицо мужчины задергалось так, что даже казалось – оно съехало вместе с круглыми, выпученными глазами куда-то в сторону. За окном тарабанил назойливый дождь; в соседней комнате кто-то взревел; замерцала мутная лампа на потолке. И по столу пронесся таракан, быстро перебирая тоненькими лапками.

– Блять! – рявкнул мужчина, раздавив бутылкой насекомое, и окосевшими глазами впился в Александра. – Значит денег ты не хочешь… Говорят, женщин тебе не надо… Я бы так жену свою отдал. Она у меня ещё ничего. Мять и мять. Но не хочешь, так не хочешь. Твоё право. Но чего же ты тогда хочешь, а…

– Я хочу вам помочь. Всем помочь. Ты должен только поверить всему тому, что я…

– Слышали уже! Хуйня это всё… Аленка! Аленка! А ну-ка иди сюда!

Вдруг в комнату вбежала девочка, одетая в блеклое, изношенное платьице. Она расплылась в глупой и беззубой улыбке, а после нервно замотала взъерошенной головой, поочередно переводя взгляд с отца на Александра. За стеной вновь кто-то взревел. Повисло мятежное молчание: отец, как приговоренный к казни, не решался говорить. Челюсть его дергалась, язык извивался во рту, но мысль никак не находила места в словах.

– Сшто, папа? – прошепелявила девочка, нарушив тишину.

– Аленка… Пади сюда… Поближе, – еле выдавил из себя мужчина, сморщив потный лоб.

У Световидова, так долго терпевшего все унижения, оскорбления и побои, вдруг задергалось правое веко. И он вцепился колотящимися руками в замызганный стол, с каждой секундой всё чаще поправляя маску праведности. Девочка покорно подошла к отцу и стала ковыряться в растрепанных косичках. Снова замерцала на потолке проклятая лампа. Александр, побагровевший от напряжения, был на пределе – на самом краю своего монолитного терпения. Но он сдерживал себя всеми силами веры и часто сглатывал вязкую слюну.

– Ну… В общем… Может… Ну… Если тебе женщины не нужны… То… – сквозь зубы процеживал каждое слово мужчина с черной бородой, как-то жалобно и вместе с тем распутно опустив туманные глаза.

Затем отец медленно положил широкую ладонь на плечико своей дочери и бросил страшный взгляд на Александра. Рев за стенкой усилился; зашевелилось в дикой судороге лицо Световидова; а девочка снова невинно улыбнулась своим беззубым, детским ртом. И Александр, как заржавевший механизм, как-то металлически поднялся из-за стола и словно ощетинился. Через секунду маска праведности слетела – Световидов резко схватил со стола недопитую бутылку и со всего размаху ударил ею по отцовскому лицу.

Пространство тут же разрезал пронзительный детский крик. Посыпалось на стол и на пол битое стекло, и резкий запах спирта мгновенно пропитал воздух. Свалившись со стула, визжал мужчина – из его порезанного лица торчали три осколка. Один кусок стекла пробил ему глаз, а остальные два застряли в пунцовых щеках. Александр, скрипя зубами, выронил из руки разбитую бутылку и сказал:

– Во имя отца, сына и святого духа, блять.

Не обращая внимания на плачущую девочку, которая обнимала залитого кровью отца, Световидов ушел. Его тело содрогалось от презрения и гнева; в ушах звенело и свистело; а назойливые и хищные мысли въедались в мозг, зарываясь, как паразиты, всё глубже внутрь. На выходе до Александра донесся жалобный, плачущий возглас с кухни:

– Лучше добей… Я не могу так больше! Никто уже не может!

В замешательстве Световидов с секунду постоял, затем сплюнул и, хлопнув ветхой дверью, стал спускаться по подъездной лестнице. Было пасмурно и тяжело – как внутри, так и снаружи. Очутившись во дворе, где продолжал усердно лить дождь, Александр подставил голову под холодные капли и под черное, зловещее небо. Он сморщил усталые глаза и, неприкаянный, заходил по кругу, с каждым оборотом ускоряя свой беспокойный и хромой шаг.

– Больные ублюдки, – шипел Световидов, втаптывая мокрую грязь. – Сейчас им, сейчас! За это “сейчас”, за свою шкуру, за это временное, земное облегчение что угодно сделают. Если надо то убьют, изнасилуют, сожрут, обоссут, четвертуют! Ничего святого. Да и ничего человеческого. Смерть в дверь постучится, а они всё равно будут думать, как бы получше жилось. Как бы покрепче спалось и вкуснее елось. Как животные. Даже хуже – как насекомые! Только и делают, что плодятся, жрут, снова плодятся, снова жрут и дохнут!

На последних словах Александр в бешенстве топнул больной ногой – и его тут же скрючило от боли. Он, беспомощно сжавшись, упал в жидкую грязь и собачье дерьмо; его изнуренное и жалкое лицо на мгновение съежилось. И Световидов, свернувшись в калачик, нырнув с головой в своё измаранное пальто, тихонько заплакал. Слезы словно сами повыскакивали из век и мерно покатились по дрожащим складкам кожи. Маленькое темное пятно, над которым возвышалась облупленная многоэтажка, задрожало в тусклом свете едко-оранжевых фонарей ночного города. Почти неслышно всхлипывая, Световидов вцеплялся рукой в размоченную дождем почву, зарывался по локоть и почти неслышно стонал. Казалось, он хотел здесь же выкопать себе яму и, провалившись в неё, схорониться заживо, чтобы больше не видеть ни себя, ни людей.

Но вдруг Александр услышал чей-то слабенький голос – какое-то изнывающее блеяние человека, находящегося где-то на стыке забытья и последнего трагического исступления. Звук шел откуда-то сверху. Световидов поднял голову и увидел до ужаса тощую девушку, высунувшуюся по пояс из окна и стеклянно смотрящую куда-то в пустоту. Она – словно поклеванное птицами неказистое пугало – покачивалась из стороны в сторону и, держа в сухой руке дымящийся бычок, словно выуживала слова из бессознательного, и напевала:

– [2] Таракан сидит в стакане… Ножку рыжую сосет… Он попался… Он в капкане… И теперь он казни ждет….

Световидов не отводил от неё заплаканных глаз. И ему почему-то представилось – она вот-вот сорвется вниз и, сломав шею, будет лежать в стылой размоченной грязи рядом с ним, бессмысленно глядеть в одну точку, но не прекратит открывать рот и безжизненно протягивать звуки.

– Трудно думать обезьяне… Мыслей нет - она поет…. Таракан сидит в стакане… Ножку рыжую сосет…. Таракан к стеклу прижался… И глядит, едва дыша... Он бы смерти не боялся… Если б знал, что есть душа… – продолжал замогильный, дребезжащий голосок.

Девушка настолько болезненно и неестественно произносила слова, что Александру стало её до жути жаль. Ему захотелось встать и поведать ей благую весть – рассказать о том, как можно спастись. Но Световидов тут же одумался и разрыдался – перед ним вдруг на мгновение открылась чудовищная пропасть бессилия. И весь рой зудящих мыслей начал отчаянно толкать Александра с зыбкого обрыва. Ещё немного и Световидов не удержал бы равновесия. Но внезапно он увидел под фонарем какой-то большой шерстяной комок, по которому словно искушающе тарабанил дождь, – это был гниющий труп бродячей собаки. Пропасть, словно мираж, рассеялась; Александр, тяжело дыша, стал подниматься с земли; а глаза его засияли. Больная, как-то потусторонне похихикивая, тем временем не унималась:

– Сторож грубою рукою… Из окна его швырнет… И во двор вниз головою… Наш голубчик упадет…

Подойдя вплотную к мертвому телу, Световидов прищурился. Он внимательно оглядел размоченный и зловонный труп. Гниющая собака, чья слипшаяся шерсть переливалась в оранжевом свете, давно лежала здесь: в её животе, глазах и ушах уже во всю барахтались и копошились черви. Александр властно обошел подрагивающее от паразитов тело, наклонился прямо к морде и сказал:

– Встань и иди.

Ударил с новой силой гром. И череда грозовых разрядов вспыхнула в темной вышине.

– На затоптанной дорожке… Возле самого крыльца… Будет он, задравши ножки... Ждать печального конца… – проблеяла девушка и, засунув потухший бычок себе в рот, пожала худенькими плечами.

Труп не повиновался и продолжал бездыханно лежать и гнить под фонарем. Световидов раздраженно выдохнул и на этот раз пригрозил:

– Я сказал, встань и иди!

Проглотив бычок, больная раскинула руки, похожие на две хрупкие веточки, и пропищала что есть мочи:

– Его косточки сухие! Будет дождик поливать! Его глазки голубые! Будет курица клевать!

Вновь упрямилось мертвое тело. А Александр терял терпение – трясясь от злости, он запрокидывал голову и, как пришпоренная лошадь, мотал мокрой головой.

– Я приказываю тебе! Встань и иди! – закричал Световидов и пнул ногой собачий труп.

На весь этот шум вылезли люди. Они зажгли свет, открыли окна и высунули свои окосевшие лица. И облупленная многоэтажка, походившая на один изнывающий организм, будто просыпалась.

Все попытки победить смерть были напрасны. Но Александр упрямо не сдавался и бил ногами по собачьему животу, продавливая гнилое мясо.

– Сука! Встань и иди! Я приказываю! Встань и иди!!! – орал Световидов, раздирая горло.

Вдруг Александр пробил собачий живот – кровь вместе с ошметками окропила ему лицо. Невыносимый запах гнили, словно густое смрадное облако, заполонил весь двор. Световидов ощутил отвратительный вкус мертвечины во рту и, ошеломленный, обернулся. Люди всё это время внимательно наблюдали за ним из окон. И тощая девушка, глядящая до этого лишь в пустоту, теперь прожигала его взглядом. Она показывала на Александра костлявым пальцем и, точно умирающая ведьма, верещала в приступе клокочущего смеха:

– Люди! Смотрите! Да что он может?! Он даже пса спасти не смог!

И люди, нахмурив лица, посмотрели, – очень внимательно посмотрели. Желчный ком гнева взорвался. И Световидова больше не желали звать – теперь его хотели только убивать.

Глава VIII. Гниль познания

Скаля зубы и выдвигая челюсти, люди жаждали крови и мести. Кто-то должен был ответить за их боль. И вдруг люди нашли виновника. Теперь он не был плавающим и мутным образом – виновник, покрытый собачьими потрохами, четко виднелся прямо под фонарем. Люди гневно испепеляли его свирепыми взглядами. И они уже окончательно были уверены в своем желании убить. Оставалось лишь поджечь этот рассыпанный порох. Световидов, полностью потерянный, с ужасом смотрел на людей и медленно пятился к оставленной у дороги машине. Как вдруг один хриплый бас, словно пустив выстрел в угрожающую тишину, заревел:

– Ебашьте его!

Все истошно завопили. От испуга Александр споткнулся и упал спиной на асфальт. До машины оставалось всего несколько шагов. Но не успел Световидов встать, как изо всех окон, со всех этажей здания в него полетели яблоки – гнилые, червивые плоды. Они, разбрызгиваясь, врезались в его голову, руки и тело. Закрываясь, Александр почти поднялся на ноги, но тут одно смрадное яблоко прилетело ему прямо в лицо, с треском сломав переносицу. Световидов снова рухнул – брызнула кровь. Мгновенно подступили слезы. От злорадства ещё громче закричала толпа. Световидов, не поднимаясь, изо всех сил пополз к машине; а под ним, стекая на асфальт, поползла кровавая дорожка, ручьем лившаяся из носа. Яблоки вместе с проклятиями ещё яростнее посыпались на Александра. Смерть во всю задышала ему в спину. Но она не получила своего – каким-то чудом Световидов дополз до машины, открыл дверцу и залез внутрь.

– Смерть ему! Убьем! Бросай, бросай! – взрывались гулкие голоса.

Осталось дело за малым – завести двигатель. Но руки никак не слушались: они, покрытые вязкой кровью, которая неугомонно сочилась из разбитого носа, предательски тряслись. Навалившись на холодный руль, Александр попытался завести мотор, но всё было тщетно. Машина, точно прокашлявшись, вяло задребезжала, но тут же заглохла. А люди тем временем не унимались и продолжали бросать гнилые яблоки. Световидов вновь упал измученным телом на руль и снова повернул ключ зажигания. Но и в этот раз ничего не вышло. Тогда ослизлая смерть словно выглянула из-под сидения и, распахнув свою прожорливую пасть, вновь быстро и утробно задышала. Из-за очередного брошенного яблока вдруг треснуло боковое стекло.

– Блять, давай же! – изнывая проголосил Александр, в очередной раз попытавшись завести мотор.

Неожиданно машина ожила. Желтый свет фар вонзился в темноту. И Световидов, проклинаемый яростным гомоном людей, поехал. Теперь он абсолютно не знал куда держать путь: в голове всё смешалось в противоречивую и страшную кляксу. Александр, подгоняемый ужасом, вдавливал педаль и уже ни о чем не думал – теперь он просто ускользал от смерти.

Виляя из стороны в сторону, мчалась черная машина. Но крики людей отчего-то не умолкали и словно нарастали с новой силой. Внезапно Световидов понял – люди, точно поддавшись какой-то неведомой цепной реакции, стали открывать окна и высовываться из каждого близлежащего дома. И тут град гнили вновь настиг Александра. Канонада из яблок плотно стучала по крыше машины; переднее стекло густо покрывалось желтой, гнилостной слизью; а под колесами яростно хрустели и лопались червивые плоды. Световидов в трепете сворачивал на каждом повороте. На какое-то время ему удавалось избежать обстрела. Но тут же показывался новый дом, открывались новые окна, и новые голоса выкрикивали всё те же слова:

– Бросай! Бросай! Смерть ему!

Александр, панически слизывая стекающую кровь, стальной хваткой держался за руль и, сгорбленный, высматривал хоть какую-то лазейку, чтобы улизнуть. И вдруг, как назло, он выехал на широкую и пустую дорогу. Впереди не было ни единого поворота – виднелась лишь до безумия прямая и точно бескрайняя тропа. По бокам этой мокрой от дождя дороги в ряд стояли громадные дома. Казалось, они словно пустили глубокие, ветвистые корни в безжалостную и мерзлую землю и каким-то чудом проросли. Изнуренные, но закалившиеся от проращения в неплодородной, грубой почве возвышались эти каменные исполины. И как только черная машина Световидова пронеслась у их подножий, гиганты вдруг открыли свои бесчисленные глаза – люди, будто паразиты, выгрызая дыры в плоти великанов, отварили окна.

Теперь уже некуда было сворачивать. Световидов оказался на открытом пространстве, и его одновременно видели тысячи людей. В полном оцепенении Александр вытаращил глаза, словно взбухшие от напряжения; а косматая голова его от страха провалилась в плечи. И через мгновение бешеный шквал гнилых снарядов сокрушительно обрушился на Световидова со всех сторон.

Затрещали, словно лязг зубов, стекла. Чудовищным эхом разнеслись по всей округе проклятия. И Александр, дурея от ужаса, со всей силы вдавил педаль газа. Ещё секунда – и переднее стекло машины полностью расползлось в трещинах и покрылось яблочной гнилью. Впереди уже нельзя было различить и силуэта. А люди только злорадней продолжали реветь, гудеть, отхаркиваться гневом и метать яблоки. И вдруг автомобиль, выплевывая из-под колес желто-коричневые ошметки, стал раскачиваться. А Александр, во всей полноте ощутив себя внутри закрытой пыточной камеры, ещё сильнее ускорился.

Тогда где-то внутри машины в очередной раз утробно задышала смерть. Она подползла к Световидову сзади, опутала его голову и, поочередно облизывая ему уши, что-то зашептала. Александр, страшно сосредоточенный, вдруг не выдержал, резко обернулся – и руль внезапно выскользнул из рук. Машина, прожигая шины, накренилась набок и, скользя по мокрой дороге, на мгновение будто застыла в одном положении. В тот самый момент смерть, преобразившись в больного, изувеченного младенца, вцепилась в лицо Световидова прокаженными ручонками и, высунув дергающийся язычок, язвительно загоготала. В следующий миг машина разбилась – она подлетела в воздух и, совершив несколько пируэтов, с грохотом распласталась на мокром асфальте.

Опустилась удручающая тишина – люди замолчали и перестали бросать яблоки. Их лица, всё ещё красные и остервенелые, выражали уже не гнев, а скорее утоленное возбуждение – своеобразное спокойствие с кровью на руках. Потом кто-то, показывая пальцем на перевернутую машину, озабоченно прогорланил:

– Ну что там?! Сдох?!

Прикованные взглядами к раскоряченному автомобилю, люди, перешептываясь, ждали и окна пока не закрывали: им не хватало существенных доказательств смерти. А вдруг подлец был ещё жив? А что если он, как крыса, затаился внутри и нарочно не вылезает – ждет, пока все скроются? Грузно влачились минуты ожидания; дождь оголтело лупил по асфальту. Вскоре люди от нетерпения начали ворчать и для убедительности бросили ещё пару гнилых плодов в бездыханный автомобиль. Но Световидов не подавал признаков жизни; как внезапно, когда уже все собрались расходиться по квартирам, чтобы продолжить там стенать и выть от нестерпимой боли, из машины донесся еле слышный стон. Все тотчас навострили уши, а затем – глаза: через разбитое окно машины полез израненный, кровоточащий Александр.

– А лучше бы всё-таки сдох…

Глава IX. Улыбка идиота

Котел гнева забурлил вновь. Световидов выполз из машины и, проволочив ещё пару метров свое искалеченное тело, обессиленно лег на асфальт. Колено Александра было раздроблено, и кровь, струясь по ноге, словно насмешливо пузырилась на оголенной кости. Приготовившись к казни, Световидов приподнял голову, чтобы посмотреть на искореженные презрением лица своих палачей, и прикрыл саднящие глаза.

В одночасье полетели яблоки. Все рокотали и без капли жалости забрасывали Александра насмерть. А он, пуская слюни и извиваясь, молча принимал свою участь. Казалось, в ту минуту Световидов практически смирился с выпавшим ему жребием – быть убитым прямо на дороге и похороненным под грудой зловонной гнили. И лишь еле слышное слово, до крайности нелепое и жалкое, срывалось и срывалось с его губ:

– Простите… Простите… Простите…

– Стойте! Прекратите! Стойте вы! – вдруг очень громко и настойчиво закричал некто с какого-то верхнего этажа.

Все на секунду остановились и повернули в его сторону трясущиеся головы. И он тут же словно выблевал свою идею:

– Он же кровью и так истекает! Так может пусть эта сука ещё помучается?! А мы посмотрим! Так ему больнее будет! Пусть медленно подыхает, а?!

Люди, переглянувшись друг с другом, замычали в унисон:

– Да! Да! Пусть ещё помучается, падла!

Александр, точно вынутый за шкирку из могилы, опасливо огляделся по сторонам. Казнь была отсрочена, но не отменена. И Световидов от отчаяния и боли тихонько завыл. Всем своим видом он напоминал загнанного зверька, часто, часто дышащего и сильно колотящегося от страха. И тогда все его изуродованные чувства вдруг вылились в одну дрожащую фразу:

– Боже мой, почему ты меня оставил?

И тут же, будто сбросив с себя все покровы тайн и недомолвок, в голове Александра заговорил некто дряблым, сухим голосом и будто выклеймил буквами на расшатанном мозгу: “Ляг и ползи”. И Свитовидов, влача за собой по асфальту раздробленную ногу, покорно пополз. Он не осмеливался думать. Размышлять для него было поздно – оставалось лишь верить. И Александр тащил свое тело по промозглой дороге, а лениво тянущийся за ним кровавый след не менее лениво смывался непокорным дождем.

Люди не отводили глаз от приговоренного к медленной смерти. И точно каждая капелька крови, вытекающая из его человеческого тела, приносила им непомерное облегчение. Боль притуплялась удовольствием – лучшим лекарством мгновения, желанное всеми более, чем всякое спасения. Так Световидов, окруженный вампирскими взорами, полз и старался не замечать ни боли, ни мысли – глядеть лишь под ребра, туда, где билось сердце, и внимательно слушать. Когда он почти терял сознание, то тут же нашептывал себе:

– Ляг и ползи.

Эта фраза отпаивала его гаснущие чувства и придавала сил. И Александр лежал, полз и верил. Спустя какое-то время он, изнеможенный и разбитый, увидел вдали церковь. Её два одиноких купола мутно переливались в оранжевом свете едких фонарей; а на пороге стоял кто-то и размахивал светильником – словно танцующей звездой, единственно горящей на аспидовом небе. Александр замер, и страдальческая улыбка пробежала по его лицу. Из последних сил он, несмотря на жгучую боль, сжал зубы и пополз на свет. Когда же Световидов оказался совсем рядом с церковью, того, кто стоял со светильником, уже не было. А люди вдруг возмутились: их жертва ускользала из их поля видимости и всё ещё оставалась жива. Полетели в очередной раз яблоки. Но Александр успел быстро заползти на каменную паперть и через распахнутые двери скрыться впотьмах церковного притвора.

Внутри помещение оказалось неосвещенным. Александр, хоть и зная необъяснимый страх людей не выходить на улицы, на всякий случай закрыл за собой двери. И тут же случилось странное – что-то сверху упало на Световидова и, проползя по лицу, утонуло в его волосах. В ту же секунду Александр ощутил, что пол под ним словно движется. Вместе с этим он вдруг расслышал однотонное, всеобъемлющее и непрекращающееся шуршание. И сквозь темень, в которой глаза, точно набитые суетливой мошкарой, видят лишь очертания, Световидову казалось – стены двигались и черными волнами вливались одна в другую. Где-то за дверью, ведущей из притвора в саму церковь, донесся зычный старушечий голос:

– Ползи, ползи сюда, миленький. Там открыто.

И Световидов, отряхиваясь от непонятных мечущихся повсюду точек, ползком направился вперед. Он волнительно толкнул дверцу. И сразу же его встретил ужасный, невыносимый запах, режущий глаза и буравящий нос. К горлу подступила тошнота – и Александра тут же вырвало на пол. Желудок, брыкаясь, казалось, хотел вытолкать самого себя, и каждый вдох этого зловония лишь подгонял его к отчаянно-напрасной попытке самоубийства. Но вскоре рвотные позывы отступили. И Александр, дрожа от вони и слабости, заполз внутрь.

У почему-то черного и будто подвижного алтаря стоял кто-то спиной, держа в руках прикрытый светильник. И не успел ещё Световидов оглядеться, как этот кто-то обернулся и пролил керосиновый свет на темное и странно шевелящееся помещение. И первое, что предстало перед Александром, – так это изрытое морщинами и ветхостью безумное лицо старухи. А затем Световидов бросил взгляд по сторонам и вдруг в чудовищном кошмаре осознал – он плавает в кишащем море из тараканов. Они были везде, они буквально заменяли собой стены, пол и потолок. Одна большая ворошащаяся масса из грязно-коричневых спинок ползла, сыпалась сверху, плодилась прямо на глазах и колыхалась миллионами усиков.

– Приполз всё-таки, – прокряхтела старуха, лукаво щурясь. – А я уже заждалась тебя. Чуть не забили тебя мои паразитики.

– Кто… ты? – растерянно спросил Александр.

– Да так… Живу здесь потихонечку. Обустроилась и живу себе. А ты это… Чайку хочешь?

Не получив ответа на свой вопрос, Световидов, как оглушенный, поводил головой сверху вниз и истощенно потупил глаза в рой тараканов. Старуха приняла это за согласие и, пришаркивая, пошла в какую-то копошащуюся комнату.

– Сейчас, сейчас… Только на кухоньку схожу. Никуда не уползай.

Старуха унесла с собой светильник, и в помещении вновь стало устрашающе темно. Перед Световидовым, в голове которого здравый смысл беспомощно хватался за последние соломинки, ярко всплыло только что увиденное лицо – дряблая, обвисшая и зачерствевшая физиономия. И внезапно этот вид почему-то показался Александру чудовищно знакомым. Но, как только размякшие в сырости безумия мысли стали понемногу твердеть и собираться воедино, тут же вбежала старуха с чайником.

– Вот держи, держи, – прошептала она, нагнувшись, чтобы протянуть лежащему на полу Световидову грязную кружку.

Александр оторопело принял этот дар и снова воткнул глаза в полчища насекомых, сидевших на иконах, свечах, лампадах и совокуплявшихся на большом распятии Христа. Хозяйка налила кипятка и с какой-то неестественной ужимкой в лице сказала:

– Пей, пей скорее.

– Кто ты? – отчаянно переспросил Световидов, чувствуя, что тараканы уже заползают ему под одежду и лапками щекочут кожу.

– Пей говорю! Некрасиво так себя в гостях вести, миленький.

Покорно прислонив сухие губы к кружке, Световидов сделал глоток. Но не успел он проглотить содержимое, как тут же ощутил во рту какое-то живое тельце. Еле сдержав очередные рвотные позывы, Александр выплюнул всё обратно. В кружке с чаем плавали два маленьких мокрых таракана.

– Ой, завалялись детишки мои! – как-то задорно воскликнула старуха и, вытащив мозолистыми пальцами насекомых, охотно запихала их себе в рот.

У Световидова почему-то дважды отдало в сердце. Он пристально посмотрел на хозяйку, ещё более пристально оглядел помещение церкви – и его обдало волной ужаса: Александр всё понял. Стуча зубами, Световидов прошипел:

– Так это… Это всё ты!

Не обращая на сказанное никакого внимания, смотря отупелыми глазенками куда-то сквозь предметы, время и пространство, старуха точно заговорила сама с собой:

– Столько вас у меня, столько! Все такие шустрые, непослушные. И каждый на свой лад… А я до сих пор помню, как вас рожала. Как вы в моей утробе шуршали и как на свет вылезли. Такие маленькие были, слепыши. А теперь вон какие! Всё такие же слепенькие, маленькие, а мать-то позабыли совсем. А я страдала… Как же я мучилась! Но всё-таки вырастила вас, на собственном горбу взрастила! Местечко для вас обустроила как следует. И теперь вот нисколечко не жалею. Потому что люблю вас, а потому давлю вас!

Световидова трясло, а его язык словно завалился в горло: тяжесть понятого и испытанного давила так сильно, что казалось, этот груз вот-вот продавит и тело, и разум, и сам дух. Тогда даже раздробленное колено, на котором уже во всю гнездилась целая свора откладывающих яйца тараканов, перестало болеть и хоть как-то напоминать о себе.

– Об одном только жалею… О молодости моей. Ах, какая я красивая раньше была! А теперь уже всё… Устала я как-то…

Неожиданно старуха топнула ногой, раздавив нескольких насекомых, и рассмеялась. Затем она подошла к Александру, властно потрепала его по голове и прогнусавила:

– Не любите меня совсем. Позабыли свою маму.

Тогда Световидову каким-то чудом удалось вытащить из горла язык и сказать:

– Зачем?

– Что зачем, сынок?

– Зачем это всё? Для чего ты обрекла их на это? Ты просто давишь их. Здесь ужасная вонь. Здесь мало места, здесь трудно дышать. Они… Они мучаются… Они так боятся… Сходят с ума. Зачем?! И почему, почему так больно?! Ты же всё знала. И почему ты дала мне возможность слышать людей, но не дала способности унять боль? У них всё болит! Но сами они ничего не понимают. И просто просят лечить! А я… А я… Я не могу этого сделать. Одного лишь духа недостаточно. Почему же ты не дала возможности хотя бы немного приглушить их боль?! Если бы я мог, то они бы пошли на правильный путь, к искуплению, к… к спасению. Они бы поверили в меня, в тебя…

Но на последнем слове Александр запнулся и закрыл свой рот – его накрыл новый вихрь ужаса противоречий. Тотчас по всей тараканьей церкви пронесся, ударяясь о черные живые стены, звонкий смех старухи. Отдышавшись, она зачем-то растрепала седые пряди и прохрипела:

– Ты так уверенно говорил, так смотрел на эту лампу. Ходил такой важный, кидал свой саквояж, что я… Ах-ха-ха, я решила… Да почему бы и нет. Мессия так мессия.

И она вновь согнулась и расхохоталась, при это нервно пританцовывая и размазывая тараканью кровь ногами. У Александра почему-то снова закололо сердце.

– Тебе смешно? – процедил он. – Ответь мне на мои вопросы! Хватит загадок, хватит недомолвок и случайных знаков! Мне нужны ответы!

Но старуха ничего не отвечала. Она, словно пожелав довести себя до какого-то яростного припадка, начала ещё нещаднее танцевать, носиться со светильником по всей церкви и своими жилистыми, сухими пятками топтать насекомых. Поминутно хозяйка останавливалась, запихивала в рот горсть тараканов и, раздавливая гнилыми деснами своих детей, вновь пускалась в пляс. А Световидов, бессильно и жалко вклиниваясь в картину происходящего безумия, не унимался:

– Ты сделала меня беспомощным! Ты всех сделала беспомощными! Не дала и шанса! Зачем?! Зачем ты это сделала?! Ответь!

В какой-то момент старуха скрылась во мраке, а вернулась уже с ножом и каким-то поржавевшим баллончиком. В мгновение ока она начала распылять по церкви яд и прикрикивать:

– Пора! Пора заканчивать! Молодость зовет!

Огромная живая масса вдруг быстро зашевелилась и зароилась: тараканы, задыхаясь, обреченно побежали кто куда от едкого и зеленого облака. На улице вдруг послышались крики, звуки разбитых стекол и странные глухие шлепки. Световидов тоже стал задыхаться и зарылся лицом в потрепанный рукав пальто. А хозяйка, беснуясь, гнала волны насекомых из стороны в сторону, ревела, хохотала и стучала своей беззубой челюстью. Затем она как-то резко остановилась и сказала:

– Это вам за всё, сукины дети. Накипело. Довели меня, старую, до белого коленья. Но ничего… Сейчас уже всё кончится. Всё, всё пройдет, мои миленькие.

Подойдя к алтарю, старуха плюхнулась в черный архиерейский трон и вытянула дряхлые, варикозные ноги. Александр приподнял слезящиеся от отравы глаза; до смерти перепуганные тараканы, наваливаясь друг на друга, искали выход. А хозяйка крепко сжала нож, печально осмотрела свои захудалые владения – и хлестким движением вспорола себе руку. Из взбухших от старости вен полилась густая кровь.

– Скоро всё кончится… И я снова буду молодой и красивой, – облегченно протянула старуха и благостно посмотрела на Световидова. – А ты ползи сюда, поближе к маме.

Александр, откашливаясь, сквозь обезумевшие толпы насекомых приблизился к трону и сквозь слезы выдавил:

– И ты бросишь их умирать?! И меня бросишь? Оставишь ни с чем? Я же верил в тебя!

– Конечно верил, миленький. Конечно, конечно… Поэтому вот…

Трясущейся рукой старуха вытащила что-то из-за трона и протянула Световидову – это оказались обычные деревянные костыли, покрытые пылью и трещинами.

– Времени осталось совсем мало, сынок. Возвращайся домой.

С трудом поднявшись на костылях, поджав больную ногу, Световидов оказался выше удушающего яда и произнес:

– Зачем же ты меня… Зачем ты меня позвала? Зачем меня сделала таким? Какой смысл?!

– Даже мне, миленький, нужен свой Иисусик, – ответила старуха и показала окровавленной рукой на выход из церкви. – Тебе пора возвращаться домой. И нам всем пора вновь возвращаться и возвращаться домой…

Александр, ощущая непрекращающиеся вопли в сердце, поковылял на костылях к выходу – к черным дверям, ведущим в притвор, за которым на городских улицах, судя по звукам, бушевало что-то чудовищное. Оказавшись у выхода, Световидов обернулся и этот образ, который он увидел во всём масштабе, вонзился в мозг роковым дежавю. На троне умирала, истекая кровью, старуха – эта владычица тараканьих земель. Она, окруженная иконами, крестами, золотом, смрадом и насекомыми, казалась такой несчастной; и взгляд её, полный безумия, угасал в каком-то необъяснимом и страшным отчаянии, которому словно нет ни конца, ни начала.

– Зачем? – в последний раз спросил Александр, в одно единственное слово вложив все проклятые вопросы, какие только может задать человек.

И старуха, бледная как луна, вытянула ослабевшую шею и в ответ лишь растеклась в девственной улыбке идиота.

Глава X. Город самоубийц

Свист, жуткий свист стоял в ушах. И ревущие звуки предсмертно оживленного города так били по барабанным перепонкам, что казалось – давление вот-вот вытолкает наружу кровь. Александр вышел из церкви и увидел, как тысячи людей, задыхавшихся в отчаянии, выпрыгивали, выпадали, буквально выбрасывались из окон и, яростно вопя, разбивались об асфальт. И там, где ещё недавно разбрызгивались яблоки, теперь лежали человеческие трупы. Кровь смешалась с гнилью. А дождь превратил всё это в разжиженную, болотистую массу. И над городом поднялся смрад. На костылях неуклюже ступая вперед, Александр окончательно терял рассудок. Ему предстояла дорога домой – туда, где для него ещё теплилась последняя надежда. И эта дорога была путем скорби.

Световидов шел по тропе, усеянной уже мертвыми и ещё живыми. Те, кто сбрасывался с верхних этажей, разбивались сразу насмерть; другие лишь переламывали кости и, скуля, поджимая вывернутые, обезображенные конечности, растерянно ползали в поисках смерти; а остальные – жильцы первых этажей – выбегали из подъездов и, огорошенные, припадали к фонарным столбам, железным лавкам, бордюрам и бились головой до тех пор, пока не проламывали череп или не падали в обморок. А матери скидывали обезумевших от плача детей и сами срывались с карнизов.

И то лишь малая, видимая Александру сторона ужаса: многие кончали с собой, не выходя из квартир. Один юноша, продырявив себе глаз чайною ложкой, не смог умереть и, рокоча, выскочил из подъезда на улицу. Увидев бредущего посреди хаоса Световидова, он примчался к нему, схватил его за ворот и в агонии промычал:

– Продави её! Продави! Помо…

Но не успел юноша с торчащей из вытекающего глаза ложкой договорить, как ослабел и упал замертво под костылями ошарашенного и беспомощного Александра, чьё сердце болело и жалось. Световидов больше не слышал мольбу отдельных людей – тот таинственный и ревущий голос, отголосками проявлявшийся ранее, перестал быть фоном: лишь он теперь отчетливо бушевал в груди. То кричал сам больной город, окончательно запутавшийся, не понимающий сути своей болезни и своего отчаяния, но чувствующий нестерпимую боль и предсмертно молящий о помощи. Перешагивая трупы, Александр двинулся дальше.

По дороге его то и дело хватали за грязный подол люди с раздробленными, словно изжеванными телами. Они, исходя из одного и того же мотива, требовали спасения и умоляли о смерти. Но Световидов не мог им помочь и упрямо шел дальше, от боли зажмурив глаза. Вскоре он оказался возле своей разбитой машины, с которой дождь ещё не успел смыть всю яблочную гниль. Александр присмотрелся и увидел – двое молодых людей, чьи ноги из-за падения болтались по асфальту, как красные веревки с нелепо натянутыми на них шматами мяса, заползли в автомобиль. Всхлипывая и выгибаясь, они стали колупать разбитое стекло; и как только им удалось отыскать подходящие, острые осколки, обезумевшие тут же повтыкали их друг другу в горло. Заприметив Александра, они взвыли, но уже не сумели ничего сказать: алые фонтаны, брызжа из шей, иссушили тела и залили автомобильный салон.

– Это просто безумие. Мне так… Мне так жаль, – прошептал Световидов, сдерживая слезы и держась за свои последние костыли. – Но нужно идти. Нужно просто идти домой…

И с каждой минутой ещё сильнее закладывало уши; а сердце болезненнее обливалось в груди. Александр, контужено бредя вперед, сам не заметил, как оказался на городском мосту. Его привел в чувства отчаянный крик:

– Слава богу ты здесь! Слышишь меня?! Эй, к тебе обращаюсь!

Световидов, точно выныривая из анабиоза, повернул голову в сторону звука. Прямо на тусклом фонаре сидел промокший старик, хищно вцепившись в него, как птица, грязными пальцами ног. На вид он был совсем плох и, точно заклинивший механизм, напряженно хлопал юркими глазками, выкручивал себе руки и покусывал плечи. А рядом с ним покачивались мертвыми его старые друзья – змея, сделав из себя петлю и повиснув на фонаре, задушила большого орла, круглые и янтарные глаза которого теперь потускнели.

– Помоги! Помоги мне, слышишь! – вырвалось у старика, и он задрожал, как забитая мышь. – У меня больше ничего не осталось. Они умерли. И теперь мне страшно. Я не знаю, что делать… Я был не прав. Здесь нечего созидать, здесь нечему радоваться. Это кошмар. Это настоящий кошмар! Но убивать себя, как эти все, не хочу. И возвращаться не хочу и в другие бездны не хочу! И в пустоту не хочу! Я под крылышко хочу...

– Нет уже никакого крылышка. Опоздал! И я тебе никак не помогу. Я просто не способен на это. Ты тогда был неправ, когда сказал, что я им не нужен. Я им нужен, точнее, спаситель им нужен, а не я. А я… так боялся за свою жизнь, что выдумал из себя черти что. И по итогу надо мной просто посмеялись. Я сам уже ничего не понимаю. Слышишь, блять, ничего! Знаю только, что верил и, наверное, поэтому слышал. Я даже сейчас верю и слышу. После того что я видел… уже не разуверишься. Но это блядское проклятие, а не дар! И людей я правда никогда не любил. Тут ты был прав. А для спасения, похоже, одной веры недостаточно! – выпалил Александр и, словно прячась от сокрушительной бури в хлипком шатре, снова провалился в свой анабиоз.

Старик, как ребенок, поджал губы и скукожился: казалось, его последняя надежда треснула, и теперь волны безумия поднялись над ним. Вздрогнув так, будто кто-то воткнул в него раскаленную спицу, он с ужасом спросил:

– И что же нам теперь делать?

– Не знаю. Я домой возвращаюсь. Если хочешь, можешь пойти со мной.

И тут старик внезапно поменялся в лице: его юркие глазки запылали, а тощие плечи расправились. И он, неожиданно осклабившись, зарычал, застучал одеревенелой пяткой по фонарю и злобно загорланил:

– Думаешь, я сдался?! Думаешь, я это всерьез, а?! Идиот! Я просто смеялся над тобой! Я люблю жизнь! Люблю эту землю! И не боюсь!

А после старик, ловко оттолкнувшись от фонаря, прыгнул и плашмя полетел прямо в бурлящую и пенящуюся реку, пролегавшую под мостом.

– Свободная смерть! – донесся снизу отчаянный крик и быстро затих, утонув в волнах безумия.

Тело стремительно понеслось мятежными водами куда-то в черную мглу; мокрый орел, удушенный змеей, всё-так же удрученно висел на фонаре; а Александр, заторможено глядя на пропадающий во тьме силуэт старика, стер со лба пот, смешавшийся с дождевой водой, и поникши сказал:

– Мне жаль.

Весь остальной путь до дома Световидов не помнил: он просто ковылял на своих костылях в каком-то забытьи и очень смутно отдавал себе отчет о происходящем. Люди безостановочно умирали перед ним; реки крови разливались по улицам и смешивались с грязью; всё безысходно распадалось, словно разваривалось и гнило. И вскоре город уже отчетливо напоминал вязкое, трупное болото. А Александр пробирался через эту топь, внутренне прячась от ужаса внешнего в своем дырявом шатре, но всё же никак не мог заглушить отчетливый крик, – словно когтистый крик, царапающий сердце и что-то бешено требующий.

Вдруг Александр остановился перед ярко-желтыми окнами частного дома. За кружевными занавесками метался какой-то до боли знакомый силуэт. И Световидов, точно зачарованный, неподвижно и как-то омертвело наблюдал за этими мутными и почему-то родными очертаниями. По голове панихидно стучал дождь; перед глазами сиял отчий дом; а за спиной неизлечимо рушился мир. Внезапно силуэт за окном остановился, потом медленно приблизился, и тут же в доме раздался оживленно-радостный голос. Через минуту зашевелилась входная дверь – и перепуганная женщина лет пятидесяти выскочила наружу. Она подошла к калитке, открыла её и, слезно глядя на бледного, избитого, изувеченного, словно несколько раз пережеванного Александра, всхлипнула:

– Сашенька! Живой!

– Мама…

Глава XI. Жертвоприношение

В доме было светло и чисто. Повсюду стояли иконы и тихонько горели свечи. Всё заполоняла такая приятная, благоговейная желтизна. И могло даже показаться – кошмары мира, будто назойливые духи, одурачено слонялись вокруг здания, облизывали окна, скреблись под дверью, топали по крыше, но никак не могли попасть внутрь. Когда Александр вместе с матерью оказался в прихожей, вновь увидел родной дом и ощутил этот знакомый запах, то тут же как-то размяк – внутренний стержень, столь долго подпиравший шаткую волю, согнулся в облегчении. В глазах потемнело, мышцы расслабились – и Световидов рухнул на пол, обронив костыли.

– Господи, – взволнованно ахнула женщина, – что они с тобой сделали?! Бедный ты мой. Сейчас… Надо тебя срочно уложить!

Мать Александра помогла сыну встать и кое-как довела его до дивана, стоявшего посреди залитой светом комнаты. Световидов с хрипом и болью лег и, запинаясь, пробормотал:

– Это я во всем виноват. Я не спас их. Я ничего не смог поделать. Мам, мне кажется, это я их всех заразил…

– Ты весь горишь! У тебя очень сильный жар. И твоя нога… Боже! Сейчас, я сделаю компресс и принесу таблетки и бинты. Всё будет хорошо. Господь с нами. Всё будет хорошо.

Женщина уже направилась в другую комнату, как Александр схватил её за руку и выдавил:

– Мама, мне так страшно…

– Тебе больше нечего бояться. Ты вернулся. Теперь ты с нами. Мы всегда старались быть рядом с господом. И сейчас он не оставит нас. Я верю в это, – успокаивающе говорила мать и улыбалась всем своим нежным и круглым лицом.

– А где отец?

– Он заперся в спальне и молится. Молится за всех нас. А ты лучше отдохни. Сейчас я всё принесу. Всё будет в порядке. Я обещаю.

У Александра двоилось в глазах; а пот безостановочно катился по его осовелому телу, которое, казалось, то полыхало в раскаленной печи, то в следующее мгновение выбрасывалось на жуткий мороз. Переводя затуманенный взгляд по сторонам, прерывисто цепляясь им за знакомые предметы комнаты и тут же отталкиваясь от них, Световидов остановился на запертой двери.

– Я должен поговорить с отцом, – сказал себе Александр и стал лихорадочно искать костыли.

С трудом содрав себя с дивана, Световидов свалился на пол и пополз в прихожую. Там он нашел костыли и смог подняться, но чуть снова не упал: тело, истощившее все свои жизненные соки, упорно отказывалось слушаться и походило на старую, затасканную лошадь с треснувшим от непомерной тяжести позвоночником. Совершив чудовищные усилия, Александр добрел до спальни и постучался. Но никто не ответил. И в этом молчании было что-то затаенно-суровое, мрачное и парадоксальное – какая-то зловещая и бурлящая тайна. Тогда Световидов дернул за ручку и толкнул дверь; и она, оказавшись незапертой, со крипом открылась.

В темную комнату протиснулся свет. И первое, что увидел Александр, были недвижно свисавшие ноги, выглядывавшие из-под черной, священнической рясы, – ноги его отца. Световидов быстро захлопнул за собой дверь и посмотрел наверх. Прямо на люстре висел священник с перекошенным от удушья лицом; он не выдержал и удавил себя своим же крестом. Кошмары мира всё же нашли лазейку. И Александр, пошатнувшись в испуге, беспомощно прислонился спиной к стене.

– Отец… – единственное, что вырвалось у него, сжираемого ужасом скорби и непонимания.

И тогда случилось странное – Световидов ощутил такое внутреннее отчаяние, что захотел тут же раскроить свою голову. Ему стало так страшно, так невыносимо больно, и кошмар отчего-то придал его искалеченному телу сил. Александр, словно более не принадлежащий себе, страстно пожелал умереть. И эта мысль вдруг согрела его и накрыла истомой. Световидов, точно одурманенный, рыскал по спальне в поисках чего-то, чем можно было бы себя удушить или продырявить; как вдруг он остановился возле маленькой прикроватной лампочки, искушенно глядя на длинный шнур. В то же мгновение он решил повесится рядом отцом – на люстре.

Крепко завязав на горле узел, Александр взял с пола опрокинутый стул, поставил его и, казалось, сделал окончательное решение – своевольно отбросил костыли. Но попытавшись встать на неустойчивое деревянное сиденье, тут же ощутил жгучую боль в колене и не удержал равновесия. В следующее мгновение Световидов уже лежал на полу и смотрел на бледное и застывшее лицо отца, теперь почему-то тускло освещенное каким-то бардовым светом. И с этого ракурса оно показалось Александру крайне явным и значительным – эти полуоткрытые и взбухшие глаза, посиневшие губы, клочковатая борода и впалые веки внезапно ввергли Световидова в ещё больший ужас. И он вдруг что-то понял и, вцепившись в это чудом родившееся понимание изо всех умственных, волевых и чувственных сил, стянул с себя петлю и подобрал костыли.

Выйдя из спальни, Александр наткнулся на слегка угрюмого мальчика лет десяти – на своего младшего брата. Ребенок удивленно посмотрел на Световидова и обеспокоенно сказал:

– Саша, ты вернулся! Я был на кухне. Помогал маме. Я так рад, что ты вернулся! Я вот принес тебе таблетки. А мама вот-вот тоже придет. Тебе надо лежать. Мама сказала, чтобы я проследил.

– Иди сюда, – надрывно произнес Александр и, тяжело вздыхая, прижал к себе брата.

– Я скучал. А папа ещё не вышел?

– Нет, нет… Папа ещё молится. Всё хорошо… Скоро всё точно будет хорошо.

Мальчик как-то испуганно и недоуменно посмотрел на брата и спросил:

– Ты очень плохо выглядишь. Что с тобой случилось? Я слышал страшные крики на улице. Ты помог людям? Вылечил их?

Александр, держась одной рукой за костыль, другой нежно погладил по голове мальчика и, зажмурив залитые усталостью и жаром глаза, ответил:

– Возвращайся к матери. А я сделаю, что должно. Сейчас всё закончится. И больше не нужно будет бояться. Я люблю вас. Я правда… Люблю…

Ещё испуганнее взглянув на брата, мальчик озадаченно приподнял брови и не смог сдвинуться с места.

– Беги к матери. И не беспокойся за меня. Всё будет хорошо. Я обещаю.

Световидов вышел из дома и целеустремленно направился вперед. Оглядевшись, он понял – город уже брыкается в предсмертных конвульсиях. Небо стало темно алым, и огромные рваные тучи клубились до самого горизонта, чья линия напоминала гноящуюся рану; а вместо дождя сыпалась на распадающуюся землю кровь. Казалось, какому-то небесному гиганту небрежно вспороли живот, и он вот-вот завалит своими вываливающимися внутренностями всё живое.

Александр обернулся и завидел рядом с собой одинокий фонарь, вокруг которого роились полчища насекомых. Они беспомощно бились лапками о стекло, упрямо жаждая пробраться внутрь. И во всем этом тщетном стремлении виднелось что-то общее, объединяющее их всех – какое-то единое, пусть и бессознательное, движение к свету и такое же единое проклятие, заключенное в невозможности пробраться под стекло. Подобрав с земли камень, Световидов со всего размаха бросил его в фонарь и закричал:

– Что толку от такого света!

Стекло с треском разбилось и посыпалось; а потерянные насекомые разлетелись в багряном сумраке последней ночи. И внезапно рвущийся всё это время внутри Александра крик поднялся так высоко, что заглушил остальные, внешние звуки. И все эти замученные голоса мира, молящие о помощи, требующие, изнывающие в чудовищной агонии, словно слились воедино. Александр, оглушенный острейшим свистом, быстро стянул с себя грязное, подранное пальто и бросил его в кровавую лужу, а после расстегнул пропитанную потом рубашку. Толкаемая давлением кровь ударила по барабанным перепонкам – и вдруг из ушей Световидова хлынули красные струйки и потекли по изнуренному телу. Превозмогая адскую боль, Александр отбросил костыли и, несмотря на раздробленное колено, твердо встал на ноги.

Что сделаю я для людей?! – сильнее смерти крикнул он, не слыша собственного голоса.

Световидов сунул руку под левое ребро – туда, где билось сердце, – и движением силы абсурда разодрал себе грудь. Кровь забрызгала фонтаном. Схватив ладонью мягкое и трепетно пульсирующее сердце, Александр сжал его и одним резким движением вырвал из паутины артерий, вен и капилляров. Затем он дрожащей рукой поднял высоко над головой своё любящее сердце, чтобы осветить людям путь, и триумфально замер. Всё его существо трепетало в ожидании. Но ничего не происходило – ошметки рубленого неба также падали вниз и всё продолжало умирать и зловонно распадаться. Световидов, хрипя, взглянул на своё обыкновенное, человеческое сердце, напоминавшее подрагивающий кусок мяса, пошатнулся, сделал пару путанных шагов – и упал замертво на прогнившую, неисцелимо пропащую землю.

Ещё не успело тело остыть, как мир стал сворачиваться внутрь себя, превращаясь в однородный сгусток из варева плоти и крови. Закат жизни настал; всё захлебнулось в собственных помоях. И вскоре сиротливое, человеческое сердце, которое даже некому было раздавить, бессильно смешалось с этой нестерпимо смердящей массой. Так продолжилась вечная ночь людей. И закончилась последняя ночь Световидова – человека, претерпевшего до конца и увидевшего подлинный свет.

– Наконец-то, – облегченно сказал художник, кривясь от подступающей тошноты, и поставил точку.

Глава XII. На рассвете

В крохотное пространство прокуренного подвала заползала синева, предвещающая скорый рассвет. Мерно догорали свечи. А за большим деревянным столом сидел художник и обеспокоенно смотрел на свои записи. Он сосредоточенно скользил глазами по готовому тексту и поглаживал грязную бутылку вина, как бы заклиная этот сосуд и содержащуюся в нем жидкость без последствий приютиться в желудке.

– Да, всё-таки закончил, – решительно произнес мужчина и, ощущая потребность в заслуженной награде, ещё отпил из бутылки. – Фух, какое облегчение, честное сло…

Запнувшись, художник замолк и оперся на стол. Он страшно вытаращил глаза и, схватившись за живот, застыл словно покосившаяся статуя. Было тихо; и только слышалось щебетание птиц, доносившееся с ещё спящей, безлюдной улицы. Простояв где-то с минуту, мужчина проиграл в этой схватке с рвотным позывом. Заклинание не сработало; и содержимое желудка предательски выплеснулось прямо на рукописи. Художника выворачивало так, что казалось – ещё немного и на стол полетят органы. Но обошлось. Вскоре мужчина стер желчь со рта и выдохнул; а за маленьким окном всё-так же игриво и беззаботно пели птицы.

– Ну как так… Прямо на… Ай, ладно, похуй. Может оно и к лучшему. Надо бы проветриться.

Выходя из своей коморки, художник завидел на полу здорового таракана и, посмотрев вверх, куда-то сквозь грязно-белый потолок, гаркнул:

– А, старая, грязная сука! Развела у себя помойку в квартире. Теперь трави не трави – всё бестолку! Из всех щелей лезут! Я её удавлю когда-нибудь, честное слово…

Снова скрутило живот. Мужчина согнулся, болезненно сморщился, и остатки едкой желчи мгновенно оказались на полу. Внимательно наблюдая за тем, как растекается зловонное содержимое желудка, он вдруг ощутил какую-то тяжелую печаль и вместе с тем желание выкорчевать её из себя навсегда – вырвать с корнем, словно разросшийся сорняк. Но понимание того, сколько раз это плачевное состояние уже настигало его, всё равно оставаясь таким же грузным и неразрешенным, лишь усилило печаль художника. И он, накинув на себя старенькое пальто, молча вышел из подвала.

Солнце, выжигая синеву, только что ознаменовало рассвет; лиловые облака неспешно ползли по небосводу; а приятно прохладный ветерок уходящего лета поглаживал ещё зеленую листву деревьев. Художник, выйдя из барачного дома, в котором он снимал маленькую комнатушку, сделал глоток свежего воздуха; и цепкие лапы похмелья на мгновение ослабили хватку.

– Коль, куда ты в такую рань поперся? Не спится? – вдруг донесся откуда-то сзади дряхлый голос.

Художник, прервав процесс перепойного созерцания, раздраженно обернулся и увидел старуху. Она, одетая в заляпанную сорочку, курила на облупленном балконе второго этажа и причмокивала. Мужчине горячо захотелось обрушить на неё весь шквал оскорблений и угроз, какие только могут прийти на ум. Но он сдержался – ему вдруг подумалось, что наказание в виде тошноты не заставит себя долго жать. Казалось, во всём этом была какая-то непонятная, мистическая закономерность. Хмуро поглядев на соседку, художник сухо ответил:

– Не особо. Я по делам.

– Деловой нашелся. Ну, ладно, иди. Только под лопухом каким-нибудь не засни по дороге. А то я тебя знаю.

Смолчав, мужчина развернулся и быстро зашагал в сторону набережной. Отовсюду пахло сиренью и сыростью. Было спокойно и легко. И город, похрапывая голосами одиноких бродяг, ещё спал и досматривал последние сны. А художник уже вышел на тропинку, через которую можно было сократить путь, и стал спускаться. Он спешил к рассвету – туда, где чувства особенно обнажаются. Мужчина знал это таинственное свойство рассвета и также знал, что утренний восход солнца – лучшее время для искупления: сковывающая тревога ночи уже закончилась, а тяга ко всяким мерзостям ещё слишком слаба. И поэтому для сердца, хоть немного способного на чувства, выпадает редкий шанс хотя бы чуточку побиться по-человечески.

Вдали блестели купола высокого храма; а солнечные зайчики прыгали по окнам домов. Художник, дымя помятой сигаретой, подходил к набережной. И что-то странное просыпалось в нём – какое-то воздушное, мягко обволакивающее чувство, какое можно найти только в детских, глубоко припрятанных воспоминаниях. Хватаясь за ускользающие хвосты этих теплых душевных порывов, мужчина вступил на мощеную дорожку. А город уже начинал просыпаться, и отовсюду слышалось жужжание машин. Но на самой набережной почти никого не было: лишь одинокая пара, смеясь и о чем-то оживленно беседуя, сидела на одной из множества разукрашенных солнцем скамеек.

Художник подошел поближе к реке и посмотрел на её искрящуюся в желтых лучах зеркальную гладь. Затем он повернул голову и взглянул на большой мост, высоко нависавший над водой, устало потер колючую щетину и только после решился усесться на скамью. Возле мужчины – почти прямо у его ног – вдруг приземлился потрепанный голубь и нахохлился. Заметив в нем какое-то родство, основываясь скорее на внешнем, чем на внутреннем сходстве, художник заговорил:

– Извини, друг, угостить нечем. А сигареты ты не будешь. Хм… Вот знаешь, о чем я сейчас подумал? Я ведь это всё выдумал и сам же себя запер. Создал свой персональный ад с маленькой лазейкой, на которую сам не способен. И сижу теперь, злюсь. Ненавижу всех и себя в том числе. Зато со своей сраной правдой. А, не знаю… Вот и зачем? Для чего это всё?

Голубь безучастно помотал головой и, выворачиваясь, стал ковыряться клювом в грязных перьях.

– Знаешь, я будто не хочу утешиться. Будто вся сила, какая у меня есть, как раз в этой концептуальной блевотине и заключается. Даже не совсем в этом… А в том, чтобы находится в противостоянии. В постоянном противостоянии божественному. Чтобы собой, своей жизнью, своими мучениями представлять доказательство, обращенное против… Против бога. Словно потому что если я приму его, приму это утешение, то как бы потеряю себя. Мне кажется, в этом вся правда. А всё остальное – просто оправдания, чтобы продолжать этот цирк. Я как мелкая опечатка в громадной книге автора. Опечатка, которая запрещает себя исправлять. Опечатка, которая хочет остаться опечаткой, чтобы доказать неправоту творца. А ещё мне кажется, я долбаеб. Не знаю… Я немного запутался, друг.

Птица ещё немного поглазела по сторонам, но, удостоверившись, что ей ничего не перепадёт, по зову желудка улетела прочь. Мужчина проводил голубя взглядом и уставился на ослепительно красочный солнечный шар, широко раскинувший огненные лучики и похожий на красно-оранжевый цветок, распустивший длинные лепестки. И этот свет, будто проникая в самую сущность художника, коснулся его наиболее затхлых, зловонных и поросших плесенью уголков – тех важных мест, которые в рутине дней обычно превращаются в выгребные ямы.

На глазах выступила влага. Задрожала грудь. И художник надтреснутым голосом сказал:

– А вроде и жизнь хороша… А вроде и жить хорошо.

А город уже совсем пробудился; люди встречали теплое утро. И солнце, словно рыжая кошка, лизало шершавым языком их припухшие от сна глаза.

КОНЕЦ.

Примечания:

[1] “Песни Заратустры” Фридрих Ницше.

[2] “Таракан” Н. М. Олейников.