Последний замок Алекса Вустера

Вступление

За врождённую привычку говорить так, будто я с утра унаследовал замок, к обеду проиграл его в карты, а к вечеру был вынужден оправдываться перед Палатой общин, друзья давно прозвали меня Вустером. В паспорте я был Александром, в университете становился Алексом, а для своих оставался просто Сашей. Но стоило мне открыть рот, как наружу неизбежно вылезал Вустер. С него, собственно, всё и началось.

Глава 1

Поезд лениво вздыхал парами на третьем пути, а до отправления оставалось ровно тридцать минут — время, за которое ответственный джентльмен обычно успевает либо выпить чашку чая, либо безвозвратно погубить свою репутацию. Мы с Максимом, стараясь придать своим физиономиям выражение суровой научной озабоченности, вошли в контакт с куратором практики. Это был ещё не старый профессор Гришаев — истинный аристократ старой закалки, предприимчивый, но шебутной. До встречи с нами он пересчитывал студентов с таким видом, будто принимал парад уэльских гвардейцев. Но увидев нас, уже дипломированных бакалавров, приостановил процедуру.

— Добрейший день, профессор! — сказал Максим, приподнимая воображаемый цилиндр. — Мы с коллегой внезапно осознали, что без созерцания музейных древностей столицы наше высшее образование выглядит как пиджак без левого рукава. Скажите, не завалялось ли в ваших штабных ведомостях пары вакансий для двух бродячих рыцарей гранита и науки?

Профессор окинул нас взглядом, в котором боролись академическая строгость и искренний ужас перед нашей предприимчивостью.

— Вакансии? — переспросил он, поправляя очки. — Ну разумеется, есть. Человеческий фактор, никак иначе. Всё как обычно: кто-то проспал, кто-то скоропостижно занемог, кого-то наотрез отказалась отпускать родная матушка, справедливо опасаясь, что в условиях лондонских туманов её чадо вконец сопьется с портовыми грузчиками. А еще одно чудо сейчас явилось на вокзал с такой живописно разбитой рожей, что пришлось отправить товарища восвояси по причине полного несоответствия текущего профиля его же фотодокументам, — и куратор засмеялся собственной шутке.

— В таком случае, — подхватил сияющий Максим, — можем ли мы занять эти опустевшие бастионы?

— Можно, — кивнул профессор.

— Ура! — хором грянули мы, уже мысленно раскладывая чемоданы на верхних полках.

— Но есть одно деликатное обстоятельство, — добавил Гришаев, и в его голосе мне послышались нотки матерого шантажиста.

Мы с Максимом синхронно насторожились. Когда начальник экспедиции говорит о «деликатных обстоятельствах», джентльмену обычно лучше проверить, на месте ли его кошелек и паспорт.

— И в чем же заключается сия тонкость, сэр? — осторожно поинтересовался я.

— Видите ли, — профессор деликатно кашлянул в кулак, — билеты уже выкуплены министерством просвещения. И чтобы покрыть дефицит бюджета, вам надлежит внести в кассу... хм... двадцать один фунт и шесть шиллингов.

«21 фунт и 6 шиллингов» — сумма звучала так, будто мы покупали билеты не на обычный плацкартный поезд, а на экспресс «Глазго — Лондон» в первом классе, с доступом в вагон-ресторан и индивидуальным стюардом.

Мы с Максимом переглянулись. Стоимость была грандиозной. В наших карманах в этот момент сиротливо шуршали лишь пара трамвайных талонов и три пуговицы.

— Ого! — выдохнул Максим, бледнея. — Боюсь, сэр, наши текущие активы не позволяют нам участвовать в столь масштабных инвестициях. У нас просто нет такой суммы.

Профессор благодушно махнул рукой, будто речь шла о покупке коробки спичек.

— О, пустяки! Не беда, любезные мои. Оплатите счет по возвращении из экспедиции.

Я почувствовал, как логика этого мира медленно, но верно трещит по швам.

— Простите, сэр, — протянул я, — но разве инструкции министерства позволяют катать безбилетных выпускников в кредит под честное слово джентльмена? Разве так можно?

Профессор хитро прищурился и заговорщически понизил голос:

— Ну, разумеется, нет, голубчики мои! Абсолютно и категорически нельзя. Но вы же такие славные ребята, а закон, как говаривали древние римляне, существует лишь для того, чтобы подчеркивать изящество его обхода. Прошу в вагон!

Вот так внезапно, еще не успев закинуть чемоданы на третью полку плацкарта, мы получили статус «дорогостоящих должников». Профессорский кредит открыл нам двери в вагон, который внутри напоминал нечто среднее между плавучим госпиталем и бродячим цирком на гастролях. Плотность студентов исторического факультета на один квадратный метр превышала все мыслимые санитарные нормы. Воздух был наэлектризован предвкушением двух недель полной свободы от лекций, запахом вареных яиц и легким флером привокзального пива.

Мы с Максимом медленно продвигались по проходу, как два триумфатора, тайно проникшие на чужой пир. Из шестидесяти присутствовавших в вагоне лиц, наши радары идентифицировали от силы полтора десятка. В основном это были достойнейшие джентльмены из числа тех, с кем мы встречались на футбольном поле. И хотя наша команда регулярно возила этот сброд мордой по газону, наше появление они встретили одобрительным гулом, который обычно издают трибуны при удачном угловом. Эта овация наглядно доказывала: светский этикет получил пинка еще на перроне.

Неожиданно, в районе шестого купе, мой блуждающий взгляд наткнулся на нечто совершенно невероятное. Среди этого бушующего моря мужских трикотажных спортивных костюмов и растрепанных студенческих челок сидела она. Единственная Леди на всем обозримом пространстве нашего вагона, которая выглядела так, будто по ошибке села не в тот поезд, напрочь перепутав роскошное купе «Восточного экспресса» с плацкартом на музейную студенческую практику.

Мы с Максимом синхронно притормозили, и он едва не уронил сумку на ногу какому-то недотепе.

— Макс, посмотри-ка туда, — негромко шепнул я, толкнув друга локтем в бок. — Если мой левый глаз не врет после позавчерашнего футбола, это же...

— Она самая, — помрачнел Максим, мгновенно растеряв весь свой кавалерийский задор. — Собственной персоной. Бобова бывшая.

Надо сказать, что в нашем сугубо мужском клубе выпускников эта леди не имела имени. Она обладала официальным, почти юридическим титулом, который намертво привязал её к истории нашего общего приятеля Боба. Боб в свое время сокрушался о расставании с ней так громко и часто, что мы все заочно выучили её привычки, характер и фасон любимых шляпок. И вот теперь эта ходячая легенда с младшего курса сидела в трех футах от нас, задумчиво глядя в окно.

Для любого джентльмена, воспитанного на строгих правилах приличия, «Бобова бывшая» была зоной повышенной опасности. Ступить на эту территорию означало объявить дипломатическую войну Бобу, нарушить неписаный кодекс футбольного братства и, что самое страшное, ввязаться в интригу, где любая букмекерская контора не дала бы за твою жизнь и трех пенсов против полкроны.

— И что мы будем делать? — спросил Максим, косясь на её безупречный профиль.

— То же, что и всегда, — ответил я, поправляя воротничок. — Будем импровизировать и уповать на то, что истинный рыцарский дух не изменит нам перед лицом столичной безнравственности.

Не прошло и четырех часов с момента отправления, как наш железнодорожный бедлам окончательно потерял всякие признаки университетской дисциплины. Поезд мерно стучал колесами, унося нас все дальше от дома, а добрая половина будущих светил исторической науки уже достигла того восхитительного агрегатного состояния, которое в нашей глуши деликатно именуют «в гуталин». Молодые эсквайры, еще вчера блиставшие на футбольном поле, теперь лежали на боковых полках, напоминая поверженных рыцарей после тяжелой средневековой сечи.

Юные леди взирали на это зрелище со сложной смесью искреннего девичьего отвращения и тайного, почти исследовательского азарта. Обстановка требовала немедленного вмешательства высших сил или хотя бы людей с высшим образованием.

И тут мы с Максимом поняли: пробил наш час. Мы были трезвы как стеклышко, элегантны, насколько позволяли плацкартные условия, и, что самое главное, чертовски жаждали спецэффектов.

— Знаешь, Макс, — громко, на весь вагон произнес я, без предупреждения переходя на такое густое и свистящее шотландское наречие, будто всю жизнь пас овец на холмах Эдинбурга, — эта ранняя валлийская живопись... О, это нечто решительно зубодробительное! Ай да сукины сыны были эти кимры!

Максим, мгновенно поймав волну, выпрямился, принял позу оскорбленного в лучших чувствах лорда и ответил мне на том же безумном диалекте, отчаянно грассируя и рыча:

— Окстись, старина! Какая к черту валлийская живопись? Их манера класть мазки на холст — это же чистой воды барокко, разбавленное пастушьей тоской! Да любой шотландский горец нарисует чертополох левой ногой куда изящнее!

Наш импровизированный диспут на неведомом языке горцев, щедро сдобренный именами вымышленных валлийских мастеров, произвел эффект разорвавшейся бомбы. В проходе плацкарта начали притормаживать первые зрительницы. Очаровательные леди младшего курса, уставшие от созерцания мычащих однокурсников, застывали у нашего купе, завороженно слушая этот лингвистический тайфун. Мы жонглировали терминами с таким апломбом, будто как минимум защитили три докторские диссертации по валлийскому художественному барокко.

Расчет оправдался на все сто. Мы больше не были просто «хвостом» из старшего выпуска. Мы стали загадочными иностранными профессорами, волею судеб заброшенными в этот вагон.

Максим, чьи радары, несмотря на весь пафос шотландской речи, работали с точностью шпионского спутника, позже с пеной у рта утверждал, что в самый разгар нашего аристократического спора о валлийском Ренессансе на окраине толпы слушательниц мелькнул знакомый безупречный силуэт. Бобова бывшая тоже пришла взглянуть на двух сумасшедших лингвистов — королева вагона сама заинтересовалась валлийскими барабанщиками..

Ближе к вечеру некоторые пассажиры наконец-то начали просыпаться: кто-то усердно поглощал докторскую колбасу, кто-то безуспешно искал опохмельное зелье, а группа неисправимых оптимистов в проходе умудрялась имитировать партию в бильярд, используя для этого дорожные кружки и палку от швабры. В том, что отдельные джентльмены под покровом тьмы штурмовали заветную кабинку на задворках поезда, я не сомневался, но присягнуть на Библии касательно точного числа этих ночных набегов я бы не решился.

В сумеречный час мне понадобилось совершить инспекционный визит к мусорному контейнеру в конце вагона. Я шел с самым независимым видом старшего по званию, как вдруг наткнулся на непреодолимое препятствие.

Прямо поперек прохода, оккупировав пространство от боковой полки до основного купе, покоились две нижние конечности, облаченные в трикотажные штаны густого коричневого оттенка. И принадлежали эти ноги не какому-нибудь павшему в бою футболисту, а молодой девице с весьма решительным выражением лица.

Я остановился и замер в позе памятника британскому правосудию. Любому мыслящему существу было очевидно, что перед ней высится дипломированный выпускник, которому надлежит уступить дорогу. Однако сие создание упорно смотрело в какой-то журнал, демонстрируя полное пренебрежение к законам вежливости. «Какая, однако, строптивая особа, разрази меня гром!» — подумал я. И тут же деликатно откашлялся, издав звук, которым старый разгневанный лорд обычно призывает к порядку зарвавшуюся прислугу.

— Простите, леди, — произнес я с изысканной прохладой, — не соблаговолите ли вы освободить фарватер для прохода судна?

Создание нехотя повернуло голову и, словно делая мне величайшее одолжение в истории человечества, не спеша подобрало ноги в трико, проворчав с таким видом, будто я только что лишил её наследства:

— Расходились тут всякие… Спасу от них нет.

Я едва не выронил мусорный пакет. Это была неприкрытая агрессия! Абсолютная, стопроцентная фурия.

Мой обратный путь мимо одиннадцатого купе уже напоминал маневры флагманского крейсера, идущего на таран. Теперь я двигался лицом к противнику. Мой мозг, взращенный на викторианской морали, лихорадочно разрабатывал план мести. Я прикидывал, как бы так интеллигентно наступить ей на ногу, а затем, сославшись на непредвиденную качку вагона, эпично рухнуть на нее. Пусть знает, как подрывать авторитет старших курсов!

Но при попытке сближения план с треском провалился. Эта эксцентричная девица уставилась на меня в упор своими огромными глазами, словно заправский факир, вознамерившийся укротить строптивую кобру.

«Ну точно, — пронеслось в моей голове, — особа с явной душевной причудой! Впрочем, все они, чертовски симпатичные леди, непременно обладают каким-нибудь восхитительным, но совершенно невыносимым ментальным бзиком».

Поэтому я просто гордо прошествовал мимо, объявил этот инцидент досадным капризом юной бестии и попытался забыть о нём навсегда. К полудню следующего дня мы прибыли на лондонский вокзал Кингс-Кросс, который встретил нас радушным августовским дождем.

Глава 2

Архитектурное сооружение, призванное служить нам пристанищем на время музейной практики, встретило спартанским уютом. Однако благодаря моему старому камраду с младшего курса Сергею — достойнейшему джентльмену, с которым мы в свое время делили тяготы археологических раскопок, а затем три года чинно обменивались приветствиями в университетских коридорах — нам удалось провернуть блестящую квартирную рокировку.

— Слушай, Серый, — дипломатично закинул я удочку до этапа распределения ключей, — когда комендант начнет раздавать эти казематы, давай держаться вместе? Согласись, сообразить на троих в отдельной комнате — это куда более аристократично, нежели ютиться впятером в проходном коридоре.

— Я только за, — не раздумывая, согласился Сергей.

В итоге мы оккупировали великолепный номер: нас было трое, а коек — четыре, что давало восхитительное ощущение простора и независимости. Я уже мысленно потирал руки, предвкушая, как отдохну с дороги в уединении и покое. Но стоило нам запереть за собой дверь, как в глазах Серёги зажегся тот самый зловещий авантюрный огонек, который обычно не предвещает джентльмену ничего, кроме всеобщего краха его нервной системы.

— Так, парни! — бодро провозгласил наш археологический соратник. — Новоселье требует немедленного и решительного торжества!

Мы с Максимом синхронно вздохнули.

— Серёга, во имя всего святого, угомонись, — взмолился я, чувствуя, как катастрофическая усталость наваливается на плечи. — Дай нам хотя бы смыть с себя шотландский туман и дорожную пыль.

— Ну уж нет! Никаких отбоев! — замахал руками этот неугомонный заговорщик. — Я тут шепнул по секрету леди из своего потока... В общем, они сейчас придут к нам на огонек. Посидим, посмеемся, обсудим экспонаты!

Мой внутренний голос в этот момент издал протяжный стон, приправленный легким аристократическим богохульством. «Ну вот на кой, спрашивается, мне эта светская суета? — уныло размышлял я. — Кто к нему придет? Племянница ректора, которая станет расспрашивать меня о перспективах раскопок неолита?»

Необходимость снова расправлять перья, строить из себя светского льва и по сотому кругу травить дорожные небылицы казалась мне сущим наказанием. Моя измученная плацкартом душа требовала элементарной тишины. В конце концов, я не зря тащил через полстраны «Евгения Онегина» в мягком переплете! Я искренне лелеял надежду устроиться под лампой и чинно почитать вслух бессмертные строки, наслаждаясь каждой рифмой.

Словом, я уселся на край своей скрипучей кровати, не ожидая от этого вечера абсолютно ничего хорошего. Наш тихий монастырь науки вот-вот должен был подвергнуться нашествию.

Стоило Серёге скрыться за дверью, как в моей голове созрел единственный спасительный план: немедленно зарыться лицом в подушку, симулировать глубокий летаргический сон и не подавать признаков жизни до самого рассвета. Но фортуна, как известно, не терпит трусов.

Едва я потянулся к одеялу, как дверь распахнулась. И на пороге — разрази меня гром! — материализовалась Бобова бывшая.

«Святые угодники! — мысленно взвыл я, роняя томик Александра Сергеевича на пол. — Да что же это за напасть такая! За какие грехи меня наказывают этой жгучей чертовщиной?!»

Но на этом парад планет не закончился. Вслед за ней в комнату чинно прошествовала вторая леди, потом — третья, а следом и четвертая! В глазах моих окончательно помутилось от этого нежданного обилия девичьих локонов и ситцевых юбок. На какое-то мгновение я вообще потерял пространственную ориентацию и в панике подумал, что одна из этих прекрасных девиц — это наш Серёга, претерпевший внезапную и пугающую метаморфозу. Но нет, слава магистрату! Пятым в комнату вальяжно вплыл сам виновник торжества. На душе у меня мгновенно отлегло. Я шумно выдохнул и вытер холодный пот со лба.

Попривыкнув к свету, я принялся критически рассматривать нагрянувший десант юных грешниц. И, надо отдать должное, наш археологический Серёга оказался далеко не дурак! В моей голове, еще секунду назад занятой великой русской поэзией, образовалась звенящая пустота. Из четырех вошедших леди не было ни одной, которую джентльмен с чистой совестью мог бы назвать дурнушкой. Все как на подбор — цветник, триумф отечественной генетики!

В моем благородном мозгу мгновенно зашевелилась предательская мысль: «А не послать ли нам, собственно, Александра Сергеевича со всем его Онегиным к чертям собачьим? Не пуститься ли во все тяжкие и не поволочиться ли за какой-нибудь из этих очаровательных особ, раз уж они сами, добровольно, штурмовали наш бастион?»

Я уже был готов расплыться в самой своей неотразимой светской улыбке, как вдруг мой взгляд упал на четвертую гостью. О, Господи, помилуй мою грешную душу!

Это была она. Та самая невыносимая стервоза из поезда, нарушительница вагонного фарватера, которой я еще несколько часов назад планировал наступить на ногу! Только теперь на ней не было коричневых трико, но в глазах горел всё тот же первобытный огонь.

«Что ж это за проклятье такое! — закричал мой внутренний голос, тщетно пытаясь спрятаться за спинку кровати. — Кажется, у нас проблемы, Вустер!»

Наша аскетичная обитель тем временем претерпевала фантастическое преображение. На столе, откуда ни возьмись, начали материализоваться припасы, при взгляде на которые мне хотелось вопить на весь дом о своем безнадежном банкротстве. Откуда? На какие шиллинги? Загадка века! Вино, сахар, чьи-то домашние разносолы…

И, разумеется, сосиски! О, эти сосиски! Мой изощренный ум мгновенно провел параллель с предводителем дворянства Ипполитом Матвеевичем Воробьяниновым в тот роковой вечер, когда он, возомнив себя гофмаршалом, пригласил чужую супругу в первоклассный ресторационный зал, дабы ослепить её размахом своей широкой души. Масштаб нашего Серёги был столь же ошеломляющ!

Глядя на это розовое великолепие в целлофане, мне мучительно хотелось воскликнуть: «Леди и джентльмены, вы это серьезно? Неужели мы с боем прорывались в этот уездный Лондон, брали штурмом поезда под честное слово куратора, чтобы в итоге… жрать сосиски?!»

Но леди, ничуть не смущаясь абсурдности меню, немедленно открыли бурную академическую дискуссию. Проблема, вставшая перед неофитами исторической науки, была поистине теологического масштаба: следует ли поглощать данное гастрономическое чудо в сыром виде прямо здесь, или всё же снизойти до термической обработки?

«Нет, ну канонические безумки! — содрогнулся мой внутренний Вустер. — С таким же успехом эти милые создания могли бы спорить, стоит ли снимать с них шкуру или сожрать прямо в полиэтиленовой упаковке!»

И в этот самый момент, когда дебаты грозили перерасти в затяжную позиционную войну, на авансцену вышла моя привокзальная немезида. Та самая тварина — прошу прощения, эксцентричная особа из поезда — решительно подошла к столу. Она мертвой хваткой вцепилась в упаковку сосисок и, обведя присутствующих взглядом, в котором читалась вековая мудрость её предков, громко и четко провозгласила:

— Скажем наше твердое, бескомпромиссное «нет» грядущей диарее!

И с этими словами стремительно, как кавалерийский эскадрон на параде, скрылась в направлении общей кухни.

Это было так неожиданно, так мощно и так тактически выверено, что я застыл с полуоткрытым ртом. Весь мой план интеллигентной мести рассыпался в прах. Я посмотрел на закрывшуюся дверь и поймал себя на совершенно ошеломительной мысли: «Разрази меня гром… А ведь в этой воинственной девице определенно что-то есть! У неё задатки блестящего премьер-министра!»

Моему аналитическому центру потребовалось около тридцати секунд, чтобы просканировать поляну. Диспозиция была следующей. Бобова бывшая — сразу и решительно «нет». Мой фамильный кодекс строго-настрого запрещал доедать светские обеды за чужим святейшеством, а уж тем более за приятелем Бобом. Еще две нимфы вызывали интерес, но немного меньшего масштаба. И тут мой внутренний радар указал на тварину. А что, если пойти за ней? Идеальный шанс для дуэли тет-а-тет. Если при ближайшем рассмотрении леди окажется дурой — что ж, сразу до свидания. Тогда мы просто вернемся назад и активируем план «Б» в виде двух оставшихся в комнате бестий, чей суммарный накал я оценил примерно в 247 градусов по Фаренгейту.

По пути на кухню мелькнули панические мысли: «И что я ей там сейчас скажу? Научу её пятнадцати конфиденциальным способам варки колбасных изделий?». Однако, чем ближе я подходил, тем выше становился мой настрой. В башке созрел великолепный план: устроить этой эксцентричной особе уничижительный разнос за её вчерашний демарш в поезде. Пока никто не видит, я собирался отпиз... прошу пардону, отчитать её в самом что ни на есть благородном смысле. Разложить её по полочкам, столкнув лбами с нашими фольклорными кротами, М.Ф. Колпачком и двумя дедами с дынями.

Оказавшись на кухне, я немедленно включил режим стереотипного придурка высочайшей квалификации. Начать разговор цивилизованно? Ну уж нет! Вместо этого я не придумал ничего лучше, как с самым независимым видом взгромоздиться жопой прямо на кухонный стол.

«Смотри, малышка! — транслировал весь мой залихватский вид. — Оцени масштаб личности! Я могу позволить себе сидеть на казенном имуществе и непринужденно болтать ногами! Видала ли ты доселе столь грандиозную крутизну? Уверен, что нет!».

Фурия, сражавшаяся с плитой, удивленно воззрилась на меня:

— Ты что тут забыл? — спросила она. — Помощь? Я в ней не нуждаюсь. Иди обратно.

Я попытался изобразить небрежную невозмутимость:

— Я пришел из гуманитарных соображений! Мой кодекс не велит оставлять даму наедине с чудовищем британского машиностроения, которое вы зовете плитой.

— Оккупировал стол, мешаешь взять соль... — усмехнулась девушка. — Тоже мне, спаситель.

— Вы жестоки! Мои чувства кровоточат после вчерашней агрессии в поезде, — картинно вздохнул я. — Назвать меня «всяким» — это международный скандал!

Она шагнула ко мне:

— А орать про средневековую валлийскую живопись, которой в природе до XX века не существовало, — это этикет? Можешь расслабить хвост, твой пафос на меня не действует.

Я едва не свалился — контрудар был сокрушительным.

— Ну... Мы искали истину в кимрском барокко!

— Вы искали девичьих ушей, — отрезала Сосисочный Генерал, улыбнувшись. — Ладно, сиди. Держи нож, открывай томаты. И не рухни в кастрюлю.

До меня дошло: она не дура. Сомнений в её интеллекте не осталось. И прямо там, под мерное бульканье кастрюли, я принял окончательное стратегическое решение: к Максиму и нимфам не возвращаться и варить эти чертовы сосиски до победного конца.

Наше общение летело вперед со скоростью экспресса. В моей голове впервые за долгое время воцарилась блаженная легкость: мне не нужно было судорожно просчитывать ходы, строить из себя маститого искусствоведа или сыпать цитатами. Я просто говорил то, что чувствовал, и произносил это вслух, не заботясь о последствиях. Сосиски в кастрюле сварились уже бог весть когда, превратившись в бледные кулинарные призраки, и в этот момент я поймал себя на мысли, что впервые в жизни испытываю колоссальный, ни с чем не сравнимый кайф от банального общения с девушкой. Да, черт возьми, с девушкой! Выяснилось, что она вовсе и не тварина. Или, по крайней мере, чертовски ловко маскировалась под благородную леди все эти пятнадцать минут.

Когда кастрюлю наконец пришлось снять с огня, триумфальное возвращение в номер уже не казалось мне победой. Неся перед собой тарелку с сосисками, я шел обратно к Максиму, Серёге и трем оставшимся нимфам с отчетливым и крайне эгоистичным нежеланием вливаться в общую компанию. Внутренний Вустер капризно топал ногой и требовал лишь одного: немедленно бросить всех этих студентов, вернуться на кухню, снова залезть жопой на стол и без конца болтать ногами, слушая её смех.

Последующие два часа нашего новоселья стерлись из моей памяти напрочь. Си си си… то есть, Серёга, Максим и оставшиеся феи могли в этот момент хоть плясать джигу на четвертой койке — я бы не заметил решительно ни-че-го. Все мои вычислительные мощности были заняты одной-единственной задачей: я украдкой, как шпион на секретном задании, ловил её взгляд.

И что же? Вынужден констатировать: нет, она всё-таки редкая, первосортная тварина! Она почти не смотрела на меня!

Мой благородный разум буквально закипал от эдвардианского негодования. Я, дипломированный выпускник, не оставил её в кухонном одиночестве! Я пришел на помощь в минуту экзистенциального кризиса, когда ей было трудно, одиноко и грозила диарея! Я сидел около неё на столе, как заправский уличный гопник, болтал ногами и вдохновенно ерундил про Задубея Подхоккейного! А в ответ — ледяное пренебрежение. Она НЕ смотрит!

На душе у меня воцарилась дикая, немыслимая полусмесь из робкой радости и жгучей обиды. Описать это состояние внутри себя я могу лишь одним гастрономическим кощунством — это было похоже на то, как если бы какой-нибудь безумный бармен додумался смешать изысканный вермут Мартини с ядреным белым квасом. И пить эту бурду приходилось мне.

Уже в сумерках юные грешницы наконец-то соизволили разойтись по своим казематам. В этот же миг мой внутренний Вустер окончательно подал в отставку. Рухнув на скрипучую кровать прямо в одежде, я мысленно предал анафеме музейную практику, валлийскую живопись и женскую неблагодарность, после чего мгновенно провалился в беспамятство.

Глава 3

Теперь, когда почтенная публика осведомлена о том, с какого залихватского аккорда стартовала эта академическая авантюра, вы ни за что на свете не догадаетесь, как именно мы с Максимом к ней готовились. Секрет этой подготовки, по старинной джентльменской традиции, заключался в том, что её не было вовсе. Полное, звенящее зеро. А началось всё с футбола: одним невыносимо душным летним днем мы с Максом отправились на матч в нашей глухой северной провинции. Едва мы протиснулись сквозь ржавые турникеты местного стадиона, как погрузились в брутальный мир первобытных эмоций и суровых лиц.

Если вы никогда не бывали на футболе низших лиг — вы понятия не имеете, насколько страшен человек, обдолбанный дешевым элем и лишенный зачатков серого вещества. Местный стадион представлял собой такое зловещее чистилище, что даже суровые фанаты из Мидленда крестились перед входом, а перепуганные бобби предпочитали держаться на безопасном расстоянии от трибун, оккупированных провинциальными мясниками.

Вдобавок к общему колориту, зной стоял несусветный. Атмосфера напоминала баню, где влюбленный кочегар намертво заклинил вентиляционный люк. От лютой жары футболисты ползали по выжженному газону подобно мухам, наглотавшимся дихлофоса. Что же касается трезвых зрителей — этих редких безумцев, — то они прямо на трибунах горько вопрошали небеса, за какие грехи им выпало родиться на свет.

Здешний футбол развивался по канонам сурового северного реализма: еще до стартового свистка из недр народной скорби доносились требования вернуть деньги за билеты. Начало игры ничуть не разряжало атмосферу тотального фатализма. Уже к десятой минуте становилось ясно, что нужно бежать, пока этот «культурный досуг» не выпил остатки мозга. Но мы с Максимом сидели на трибуне с упорством стоиков, до конца истязая себя зрелищем того, как двадцать два несчастных бедолаги пинают кусок кожи с грацией пьяных кентавров.

Несмотря на финальный счет 4:1 в нашу пользу, качество игры было отвратительным. Организм требовал радикальной смены декораций, а мозг панически умолял о канистре паленого сидра, лишь бы стереть из памяти этот спортивный апокалипсис. Нам до смерти хотелось развеяться — полежать в стогу сена, отдохнуть на привокзальной скамейке или, на худой конец, попасть в объятия клопов в местном вытрезвителе.

Именно поэтому после матча мы двинулись на поиски приключений, однако этот вечер был приторным и стерильным как вата. Наш провинциальный Эдем словно вымер. В окрестностях не наблюдалось ни прекрасных молодых леди, нуждающихся в немедленном спасении, ни бравых бобби, жаждущих проверить наши студенческие билеты, ни даже банальных, колоритных бомжей для ведения философских дискуссий под луной. Абсолютное уныние подкрадывалось к нам со всех сторон.

Мы смиренно потащились домой, но на полпути Максим резко замер посреди тротуара. На его лице отразилась мучительная работа мысли, какая бывает у человека, внезапно вспомнившего, что забыл выключить утюг на прошлой неделе. Как выяснилось, он намедни через третьи руки был извещен о грандиозном событии: студенты нашего истфака, курсом младше нас, в ближайший четверг отправляются в роскошный музейный круиз прямиком в столицу.

— Ты зачем это вспомнил именно сейчас, старина Макс? — подозрительно осведомился я, разглядывая его взъерошенный силуэт. — Мой мозг и так перегружен созерцанием четырех голов в ворота противника, он не вместит чужие академические вояжи.

— Так мы же вроде как собирались упасть им на хвост! — радостно воскликнул он, замахав руками.

Я смерил его ледяным взглядом истинного британского лорда, вынужденного делить купе с сумасшедшим.

— Позволь уточнить, когда именно в наших светлых головах созрел этот стратегический план?

— Ну... еще в октябре! — ничуть не смутившись, выдал Максим.

В октябре! С тем же успехом он мог сослаться на планы времен Первого крестового похода. Я всерьез подумал, что парень окончательно перегрелся на солнцепеке и его извилины требуют срочного компресса из цикория. Однако сумасбродная жилка внутри меня, всегда падкая на эффектные прожекты, неожиданно встрепенулась.

— А что? — расплылся в улыбке я. — Раз уж мы столь фундаментально собирались — надо ехать! У нас в распоряжении просто прорва времени, ведь четверг, если мне не изменяет календарь, наступит аж послезавтра. План кампании безупречен: завтра мы выясним, в какой точно час отходит состав, кто из профессуры сопровождает эту юную делегацию, а в условленное время просто явимся на перрон с чемоданами. Они физически не посмеют отказать двум джентльменам после столь тщательной, многомесячной и скрупулезной подготовки.

На следующее утро я проснулся с таким ощущением, будто накануне мы с Максимом дегустировали не провинциальный футбол, а технический спирт из закромов кафедры химии. Мысли ворочались тяжело и со скрипом. Безусловно, Максим являлся моим близким другом, но я давно и детально изучил все фортели этой мятущейся натуры. Он был из тех людей, кто способен собираться в межгалактическую экспедицию, забронировать место в головном отсеке космолета, а за день до отлета намертво забыть о существовании космоса вообще, поскольку на волнах Би-би-си краем уха услышал лекцию о чудодейственных свойствах отвара из поваренной соли.

Поразмыслив над этой прискорбной особенностью его характера, я почувствовал, как колоссальный груз ответственности свалился с моих плеч, и облегченно вздохнул. При анализе завтрашних перспектив с точки зрения высшей математики, наше уравнение имело решительно всего три варианта развития событий. Я явлюсь на перрон, а там:

Никого нет. Экспедиция отчалила вчера. Или ее вовсе отменили. Результат: мы с чистой совестью разворачиваемся и топаем домой.Максим не придет. Проспит, увлечется соляным отваром или падет жертвой очередной рефлексии. Как истинный друг, в одно лицо штурмовать поезд я не стану. Результат: возвращение домой.Нас не возьмут. Число причин, по которым администрация вуза может выставить двух незваных выпускников на мороз, с легкостью исчислялось пятью десятками — от отсутствия мест до несоответствия наших физиономий канонам трудов Эразма Роттердамского. Результат: мы с почестями ретируемся домой.Поскольку все три корня данного уравнения неизбежно вели к одному и тому же финалу — уютному домашнему дивану — я окончательно успокоился и поймал себя на том, что противно и самодовольно улыбаюсь своему отражению в зеркале.

Тем не менее сам заход на этот вояж уже представлял собой великолепное, первосортное приключение. В течение дня я не раз ловил себя на сладостных мечтаниях о том, как упоительно мы будем ухахатываться с Максимом, когда повернем оглобли от вокзала, несолоно хлебавши. Единственной достойной задачей во всей этой истории было просто доползти до станции с вещами, дабы зафиксировать акт нашего коллективного безумия. О том же, что мы действительно куда-то уедем, не могло быть и речи. Наука логика этого не допускала.

Кстати, о вещах. Ближе к вечеру я вспомнил, что для соблюдения минимального антуража в походную сумку надлежит затолкнуть хоть какой-то багаж. Руководствуясь принципом «наотмашь и без фанатизма», я набросал в недра саквояжа первое, что попалось под руку на полках. Стратегический расчет был прост: чем меньше барахла возьму, тем меньше мне придется раскладывать по местам при триумфальном возвращении домой через два часа после начала «путешествия».

Идиллия была нарушена внезапным, как полуденный выстрел тауэрской пушки, телефонным звонком. На проводе вибрировал Максим.

— Ты готов? — деловито осведомился он.

— Готов, как Ганнибал перед форсированием Альп, — отозвался я, наливая себе какао. — Мои слоны запряжены.

— Отлично. А мне вот мама курицу в дорогу варит, — благодушно обронил Макс.

Я чуть не поперхнулся бутербродом. Курица! Тот факт, что его почтенная родительница была официально введена в курс предстоящего вояжа и уже перевела ценный стратегический продукт в состояние походного обеда, являлся зловещим признаком. Вариант уравнения номер 2 затрещал по швам и начал стремительно разваливаться. Шансы запечатлеть Максима завтра утром на вокзале резко подскочили у букмекеров до оптимистических девять из десяти.

Сверив наши будильники с точностью до секунды, я повесил трубку и снова впал в легкую хандру. Версия номер 1 выглядела какой-то шаткой. Но оставался вариант номер 3 — железобетонный, как броня крейсера. Нас отцепят от делегации на дальних подступах, проверят ведомости и с треском закроют дверь вагона прямо перед нашими носами. Я знал это на все сто процентов. И, признаться, подобный исход дела меня ни капли не расстраивал.

На следующее утро, вопреки всем законам здравого смысла, я поехал. День выдался на редкость теплым, солнечным и абсолютно не предвещающим катастрофы. На перроне нас встретил куратор Гришаев, стёкла очков которого сияли, как два прожектора перестройки. Профессор окинул наши походные сумки взглядом, в котором читалось искреннее изумление.

— О! — протянул он, поправляя дужку на переносице. — Любезные мои, а что это вы, собственно, здесь делаете?

Помню, от такой прямоты я окончательно растерялся. Мой мозг, настроенный на мгновенный тактический отход к заветному дивану, выдал системную ошибку, и я впал в полнейшую прострацию. В этот критический момент, когда вариант номер три должен был сработать и вернуть нас в лоно домашнего уюта, Максим проявил чудеса нахрапистой дипломатии. Откинув в сторону образ страдающего Пьеро, он уверенно и сугубо по-мужски двинулся наперерез Гришаеву, готовый лично договариваться с академическим правосудием.

Ну а дальше, почтенная публика, вы всё уже знаете: поезд тронулся и на всех парах помчался в пучины лондонского хаоса.

Глава 4

Первое утро в столице способно вогнать в глубокий ступор любого неподготовленного обывателя. Ощущения джентльмена, одномоментно очнувшегося в этих декорациях, можно сравнить разве что с чувствами простодушного крестьянина из Шропшира, которого по чистой случайности занесло на закрытый съезд философов-агностиков.

Я проснулся вовсе не потому, что мой организм изъявил сознательное желание вернуться в этот бренный мир. Причиной послужил чей-то настойчивый, монументальный топот, сотрясавший хлипкие половины нашей комнаты. Стоило мне с трудом разлепить веки, как безжалостная память мгновенно подсунула весь калейдоскоп последних катастроф: поезд, шотландский акцент, штурм общаги, организаторский зуд Серёги, синюшные сосиски и эта… Впрочем, пора отбросить салонное кокетство и назвать её имя. Юлия. Стихийное бедствие в тактическом трикотаже обрело паспортные данные.

Перевернувшись лицом вверх, я обнаружил источник сейсмической активности. На свободном пятачке комнаты Серёга с пугающим энтузиазмом предавался утренней зарядке.

— Серёга, — прохрипел я, пытаясь нащупать остатки голоса, — чистая арифметика: урежь ты вчера норму портвейна вдвое, сегодня твоя физкультура не напоминала бы предсмертные судороги раненого бизона.

— Твой математический аппарат несовершенен, Алекс, — ничуть не смутившись, отозвался этот титан духа. — С поправкой на вчерашнее я как раз сократил число подходов. А то, что я при этом вчетверо громче стонаю, — это уже погрешность измерений.

С этими словами он замахал руками с такой яростью, будто пытался изобразить ветряную мельницу в окрестностях Амстердама во время затяжного шторма. От одного взгляда на эту центрифугу у меня болезненно защемило где-то в недрах организма — аккурат между селезёнкой и сонной артерией.

— Кстати, Сергей, — поспешил я сменить тему, дабы спасти свой вестибулярный аппарат, — пока ты не взлетел. Я хотел расспросить тебя о вчерашних барышнях, почтивших наш скромный приют своим визитом.

— Аааа, это моя банда! — Серёга мгновенно расплылся в самодовольной улыбке, не прекращая вращательных движений. — И самая прекрасная из них, смею заметить, является моей пассией!

Я приподнялся на локте. Судя по вчерашнему вечеру, концепт «прекрасного» в этой компании имел весьма специфические очертания.

— И которая же удостоилась столь громкого титула?

— Как это — которая? — искренне изумился он. — Самая прекрасная, разумеется! Ольга!

— Прости, Серж, а у неё имеется на этот счет какой-нибудь официальный сертификат или заключение международной комиссии?

— Ну, она же тёмненькая, с такими глубокими карими глазами, — пояснил он, будто читал лекцию для первокурсников. — Она же безусловно и с колоссальным запасом — главная жемчужина этой коллекции.

Да, признаться, Серёга был полон сюрпризов, как рождественский пудинг — изюма. В моей многострадальной голове тут же зародились два деликатных вопроса. Во-первых, а сама «главная жемчужина» в курсе, что она официально назначена его пассией? Из контекста вчерашней общей беседы этот волнующий факт не вытекал даже при самом богатом воображении. Во-вторых, не смущает ли тебя, Сергей, её официальный статус Бобовой бывшей, из-за которого наш общий друг Максим сейчас пребывает в перманентном трауре?

Однако даже в полусонном состоянии оба эти пассажа показались мне верхом бестактности. Не стоило отвлекать порядочного джентльмена от истязания собственного тела глупыми расспросами.

— Ну хорошо, Серёжа, предположим, — дипломатично протянул я. — А остальные три грации — кто они?

— Это Юля, Лариса и Юлианна, — четко, как на перекличке в стройотряде, отрапортовал он.

Само собой, вчера мы проходили процедуру взаимного представления, но сейчас Серёга соизволил выдать барышням краткие, но исчерпывающие оперативные характеристики. Как выяснилось, в этой суровой иерархии Ольга занимала пост непререкаемого главаря, идейного вдохновителя и главного гангстера всей группировки. Остальные девицы состояли при ней исключительно на побегушках и содержались в штате с единственной благородной целью: изо всех сил оттенять неземную красоту своей кареглазой богини. Ну и, разумеется, время от времени разделять с ней трапезу из генеральских сосисок, а также изредка развлекать светскими беседами о новых моделях мужского зимнего нательного белья с начёсом. К слову, о данном предмете гардероба весь этот девичий квартет имел примерно такое же кристально чистое представление, как шаолиньский монах — о закулисной жизни кабаре «Мулен Руж».

Худо-бедно, уворачиваясь от хаотичных взмахов его конечностей, мне удалось вытащить из Серёги остатки технических данных. Выяснилось, что статная блондинка откликается на имя Лариса, а тихая и скромная девица, выполнявшая роль безмолвной декорации — это Юлианна. Что же касается Юлии, признанного укротителя газовой плиты, то она в дополнительных рекомендациях не нуждалась. Весь этот синклит квартировал на четвёртом этаже в одном общем шале, умудряясь учиться с Серёгой в одной группе на одном курсе.

Ну, а на десерт Серёга счёл нужным сообщить, что я вчера произвёл на это девичье собрание неизгладимое впечатление. По его словам, когда накануне вечером он конвоировал барышень по длинной, зловещей и абсолютно неосвещённой лестнице с первого этажа на четвёртый, буквально каждая успела конфиденциально шепнуть ему на ухо о своей спонтанной симпатии к моей скромной персоне. Каждая, разумеется, за исключением его кареглазой бестии Ольги. Та, как истинная леди, не могла позволить себе подобного пассажа в присутствии официального ухажёра. Это было очень благородно с ее стороны, поскольку в противном случае я имел все шансы вообще не проснуться этим прекрасным утром.

В этот интригующий момент в комнату ворвался Максим. Он был победоносно бодр, свеж и являл миру полотенце, небрежно перекинутое через голый торс. Судя по его решительной физиономии, он только что жестоко отмудохал сурового дворецкого казенного заведения за полное отсутствие горячей воды в системе, но мыться ему всё равно пришлось исключительно холодной. Он источал такой запредельный заряд утреннего энтузиазма, что я малодушно отвернулся к стене и уткнулся носом в подушку, надеясь сымитировать глубокий сон.

Однако Максим уже запеленговал, что я позорно притворяюсь.

— Серёга, марш в душ! — скомандовал Макс, оценив застойный воздух нашей берлоги. — А я пока посушусь от ветра, который ты разогнал своими махами. Сила воздушных потоков в комнате уже близка к скорости грехопадения молодых вдов в курортный сезон. Иди, а то не дай бог горячую воду всё-таки дадут. Тогда это будет уже не Спарта, но Баден-Баден. А ведь мы, как известно, легких путей в науке не ищем.

После столь упоительной рекламы водных процедур Серёгу сдуло из комнаты. Дверь хлопнула за его спиной, как стартовый пистолет, и Максим тут же разоблачился из своей импровизированной туники. На удивление, под полотенцем Максим оказался в трусах. Для общажного быта это была неожиданность библейских масштабов, но, чёрт возьми, весьма приятная.

— Максим, — осторожно начал я, приподнимая голову, — а ты в курсе, что Бобова бывшая — это, судя по последним сводкам, Серёгина нынешняя пассия?

— Да, — глухо и как-то грустно отозвался он. — Нелепица какая-то, конечно. Чистый абсурд.

— И каковы твои соображения на этот счёт как ведущего аналитика нашей экспедиции?

— Мои соображения? — Максим горько усмехнулся. — Шансы у Серёги примерно такие же, как на победу семилетней кобылы Роза-Хутор в королевском дерби среди трёхлетних жеребцов. Только вселенский мор всей мужской части Королевства Англии может подарить ему хоть какие-то шансы. Да и то, не факт.

— Максим, в таком случае нам необходимо как-то зафиксировать официальное отношение к этой геополитической катастрофе. Может быть, выпустим совместный меморандум или строгое дипломатическое коммюнике?

Макс безнадёжно махнул рукой и принялся натягивать на себя какую-то холщовую рубаху столь дикого покроя, что её появление на улицах столицы могло вызвать самые мрачные кривотолки о качестве жизни эсквайров в отдалённых провинциях.

— Тебе, кстати, утром уже доложили, что ты вчера умудрился понравиться всем этим фуриям с четвёртого этажа? — спросил я, наблюдая за его борьбой с гардеробом.

— Сообщили, — донёсся глухой ответ из глубин этого диковинного одеяния. Максим на секунду запутался головой в рукаве, сердито сопя. — Всем, да не всем. Бобовой бывшей вчера понравился только портвейн.

Наконец он с трудом пробрался на свет божий сквозь манжеты, шумно выдохнул и добавил с искренним облегчением:

— Господи, как же хорошо, что самого Боба с нами нет!

— Изыди, чудовище, — воинственно изрёк я и решительным жестом скинул одеяло. Час испытаний пробил.

Пропускать первый же день музейной практики казалось актом не просто легкомысленным, но и глубоко негожим. В конце концов, администрация вуза милостиво зачислила нас в штат экспедиции в качестве старших, сознательных и умудренных опытом индивидов. И если мы с первого же утра начнем демонстративно попирать ногами установленные порядки, то какой, спрашивается, пример мы подадим неоперившейся академической молодежи? Мы с Максимом, подобно автокефальным епископам, были призваны бдеть в светлое время суток, оберегая вверенную паству от хаоса, тлена и неминуемого грехопадения. Наша святая обязанность заключалась в том, чтобы нижестоящие викарии даже облизываться не смели на симпатичных прихожанок этого научного ведомства.

Собрав всю нашу разношерстную братию где-то на свежем воздухе под сенью чахлых лейбористских кленов, профессор Гришаев незамедлительно приступил к официальной части. В течение получаса он с упоением читал нам лекцию о правилах оказания первой медицинской помощи при укусах энцефалитных клещей и надежных средствах предохранения в условиях неминуемого распространения лесных пожарищ. Завершив этот жизнеутверждающий инструктаж, куратор торжественно объявил, что сегодня и в последующие два дня мы аккредитованы при Британском музее, дабы упиться и насладиться. График обещал быть беспощадным, как устав ордена тамплиеров: по два изнурительных захода в день, что в сумме давало шесть эпохальных сессий.

В этот самый момент в моей душе проснулся истинный Вустер. Мне так отчаянно, до ломоты в суставах, захотелось переместиться в какой-нибудь уютный, полутемный бар в окрестностях недалекого Сохо, что у меня натурально закружилась голова. Я был уже готов элегантно упасть лицом в траву, имитируя внезапный обморок на почве переутомления, как вдруг мой блуждающий взор наткнулся на наших вчерашних бестий с четвертого этажа.

Организм, доселе пребывавший в анабиозе, мгновенно изыскал какие-то тайные внутренние резервы. Моё эго, изрядно подпитанное утренними баснями Серёги, жутко захотело проверить: а действительно ли я так сокрушительно понравился этим трем девицам, и, что немаловажно, в курсе ли сами девицы данного прискорбного факта?

Уверенно повернувшись к разглагольствующему профессору спиной, я напустил на себя вид скучающего патриция и небрежной походкой подошел к фуриям. Барышни синхронно обернулись. На долю секунды все они радостно заглянули в мое лицо... после чего с кристальным равнодушием отвернулись обратно и продолжили щебетать о своих девичьих пустяках. Полный, оглушительный игнор.

В моей голове что-то со свистом щелкнуло. Я замер, уязвленный в самых лучших чувствах. С какой, спрашивается, стати я вообще ищу их интерес? Зачем он мне сдался? Ради сомнительной победы на рыцарском турнире имени Генриха Конопатого? Ведь я, сколько себя помню, никогда не числился коллекционером женских сердец! О боже, как низко и позорно я пал! Видел бы меня сейчас Папа Римский! Его Святейшество тут же, без суда и следствия, обложил бы меня каким-нибудь пожизненным суровым целибатом. Ну и, возможно, во избежание моего дальнейшего морального разложения, занял бы те самые двадцать один фунт и шесть шиллингов для покрытия министерского дефицита.

Кстати, по поводу финансов. С ними дела обстояли, мягко говоря, негусто. Пятнадцать фунтов суточных на две недели автономного существования — не бог весть какой стратегический задел для джентльмена, привыкшего к цикорию высшего качества. Какой же выход? Альфонсовать? Но, разумеется, исключительно на платонических принципах. Без аннексий и контрибуций. Интересно, случалось ли подобное бескорыстное альфонство в анналах мировой истории? Надо будет непременно проконсультироваться у Папы Римского, когда мне наконец назначат личную аудиенцию в Ватикане.

Между тем затянувшийся инструктаж Гришаева наконец благополучно иссяк. Вся наша разношёрстная толпа неспешно двинулась в сторону Британского музея. До сего храма искусства и науки, по самым скромным топографическим подсчётам, было не менее сорока минут на местном дилижансе.

Я продолжал угрюмо стоять, придавленный размышлениями о деталях своего ближайшего визита к Папе Римскому и всей Коллегии кардиналов на предмет долгосрочного займа. И вдруг сквозь пелену моих высокомудрых размышлений прорвался знакомый голос. Я поднял глаза и с изумлением обнаружил, что та самая… ну, Юлия, с которой мы вчера на кухне столь воздушно и самозабвенно обсуждали кантаты святого Сирила, смотрит прямо на меня.

— Ты идёшь? — осведомилась она.

— Куда? — невпопад буркнул я, всё ещё мысленно целуя перстень Его Святейшества.

— Я жду продолжения рассказа! — Юля требовательно вскинула подбородок.

О боги поднебесные! В эту секунду что-то неистово затрепетало у меня в груди и отозвалось точно такой же острой, пронзительной болью, какую я испытал утром при созерцании физкультурных пируэтов Сергея. То ли селезёнка окончательно перекрыла сонную артерию, то ли, наоборот, сонная артерия нанесла коварный удар пониже ребер.

Я робко глянул в её светлое, умытое утренним солнцем лицо. Должен признать, в этот момент, без кастрюли наперевес, она была чертовски приветлива и на редкость хороша собой.

— Пошли! — с какой-то обезоруживающей улыбкой произнесла фурия в зеленой юбке и решительно увлекла меня за руку.

Глава 5

Я наотрез отказываюсь утомлять почтенного читателя детальным перечислением пыльных декораций и нафталиновых экспонатов Британского музея. Будем откровенны: я торчал в этих стенах уже в восьмой раз за свою недолгую, но академически насыщенную жизнь, и сей прискорбный факт целиком и полностью предопределял моё скептическое отношение к происходящему. Куда сильнее, глубже и яростнее меня волновала одна короткая зелёная юбочка. Она то и дело мелькала между античными амфорами, наводя меня на самые мрачные предчувствия.

Вся эта ситуация разила аномалией апокалиптического масштаба. Посудите сами: вчера весь вечер эта особа демонстративно не обращала на меня ровным счётом никакого внимания, а сегодня поутру без объяснения причин забирает в охапку и чинно шествует со мной до самого музейного портала. И ладно бы шествует! Она с самым благочестивым видом выслушивает мои вдохновенные бредни про Пола Скоулза и его бескрайние фермерские угодья в Пенсильвании. Тут определённо крылся подвох. Я чуял его всеми фибрами своего уязвлённого нутра, но никак не мог нащупать, где именно закрыта собака.

«Что ж, дорогая леди, — подумал я, поправляя невидимые манжеты. — Раз уж ты так жаждешь интеллектуального досуга, не скормить ли тебе историю покруче?». В моей голове мгновенно созрели два роскошных сюжета. Первый — о тайных эротических фантазиях лорда Стэнли в отношении одной серебряной чаши. Второй — душераздирающая драма про парагвайского пингвина Валеру, который боялся открытой воды пуще медицинского скипидара. Пусть хлебает моё красноречие, так сказать, полным горлом, до абсолютного ментального насыщения! В конце концов, мы с Максимом всегда считались признанными магистрами подобных светских интермедий…

Кстати, о Максиме. Где этот благородный идальго печального образа?

Я затормозил у витрины с наконечниками стрел и огляделся по сторонам. Мой верный коллега обнаружился в самом дальнем и тёмном углу зала, на приличном расстоянии от экскурсовода. Он стоял рядом с блондинкой Ларисой и с бешеной, я бы даже сказал, угрожающей жестикуляцией увлечённо обсуждал… тонкости реформы жилищно-коммунального хозяйства в Южном Нортумберленде.

Я шумно сглотнул. Святые угодники, что за херня здесь происходит?!

Мы ведь ехали в эту экспедицию с Максом сугубо мужской, проверенной в боях компанией! План был кристально чист и прекрасен в своей простоте: насладиться высокосортными прелестями столицы. Мы собирались лениво валяться на залитых солнцем террасах Гайд-парка, вдумчиво пить горький эль в прокуренных пабах Тоттенхэма, сводить с ума продавцов в «Харродс», где пытались бы приобрести хотстеппер, которого в их ассортименте не водилось отродясь.

И что мы имеем на практике? Я, аки цепной пес, не свожу затуманенного взора с зелёной юбки. А мой лучший друг в это время нежно ведёт какую-то белокурую сирену в зал египетских древностей и, судя по блеску в глазах, уже готов выдать полгинеи местной бабушке-смотрительнице, дабы та полчаса постояла на шухере у саркофага.

Куда катится этот мир! О люди, о нравы! Мне стало искренне и глубоко противно. В эту секунду я готов был провалиться сквозь исторический паркет. Нет, более того — я готов был сожрать то самое дикое холщовое рубище Максима, лишь бы оказаться свободным от этих безрассудных матримониальных изысканий провинциального масштаба. Какого, спрашивается, чертополоха тут происходит?! Мы в суровом, закалённом штормами Лондоне или на нежном курорте в Ницце?

«Соберись, тряпка! — яростно приказал я сам себе. — Мы немедленно облачаемся в стальную броню, забираем Максима и едем на регбийный турнир Пяти Наций! Будем пить там гремучий отвар из полыни, брататься с бородатыми матросами и орать непотребства про умственные способности судьи!».

— Ты что-то опять приуныл и задумался, Саша? — Юля подкралась сзади бесшумно, как шотландский лазутчик.

— Да вот, — я картинно закатил глаза к лепному потолку, — меня, кажется, от вчерашних деликатесных сосисок вконец укачало. Срочно необходимо уединиться и проверить баланс работы моего личного министерства внутренних дел.

— Как знаешь! — весело улыбнулась она.

Зелёная юбочка сделала пируэт и стремительно скрылась в арке следующего зала, оставив меня наедине с наконечниками стрел и внезапным творческим кризисом.

Побродив вслед за унылой студенческой толпой и монотонно бубнящим экскурсоводом ещё битый час, я твёрдо и бесповоротно решил: на послеобеденную сессию этого академического ада меня не заманят даже цистерной бесплатного первосортного виски. Это было совершенно выше моих скромных человеческих сил. Пожалуй, сие действо являлось худшим и самым изощрённым истязанием в моей жизни. И то обстоятельство, что терзали меня не калёным железом, а высоким искусством и нежными девичьими чарами, делало ситуацию дикой, отвратительной и совершенно неприемлемой для порядочного джентльмена.

Я устроил засаду и перехватил Макса на самом входе в зал прикладного искусства Австро-Венгрии XVII века. Стиснув его локоть, я зашептал с яростью заговорщика:

— Максим, мне до чертей, до кровавых мальчиков в глазах надоел этот бесконечный Венский конгресс в Будапеште. Я официально заявляю, что после обеда ухожу в глухую, бескомпромиссную несознанку. Надеюсь, ты, как верный соратник, дезертируешь со мной?

— Увы, Вустер, — Максим печально вздохнул, но в его глазах вспыхнул подозрительный огонёк. — Я бы с радостью. Но меня... хм... ангажировала на совместную трапезу вон та прекрасная бестия с белокурыми локонами. Я уже принял приглашение и не смогу отказаться, даже если ты лично напишешь мне объяснительную записку на имя лорда-канцлера.

Признаться, в эту секунду я был как никогда близок к тому, чтобы разразиться отборной площадной бранью прямо в этих священных, намоленных веками академических чертогах.

Его пригласили! Да итить же твою мать через тридцать сосисок! Можно подумать, его позвали на званый ужин в отель «Ритц» к герцогу Вестминстерскому! Так и хотелось схватить его за лацканы этой дикой холстины, тряхнуть как следует и заорать: «Несчастный, ты вообще слышишь, какую ахинею ты несешь?! Тебе же сейчас будут заказывать копеечный эклер в искусственном суфле и битых два часа ворковать о новых революционных возможностях садовых леек в деле борьбы с дикой саранчой в Суссексе!»

Но я промолчал. Лишь гордо расправил плечи, хотя в глубине души чувствовал себя бесконечно брошенным, несчастным и сиротливым, точно забытый на перроне зонтик.

Вывалившись на крыльцо музея, я угрюмо огляделся по сторонам. Вот и куда мне теперь, спрашивается, идти? Одному! Назад в наши общажные казематы — пугать дневных тараканов громогласным храпом? Или бесцельно шататься по роскошным магазинам на Оксфорд-стрит со смехотворными пятнадцатью фунтами в кармане, напустив на себя вид самодовольного бахвальства и купеческой роскоши? Перспективы, прямо скажем, одна краше другой.

— А мы, пожалуй, пойдём пить чай! — раздался вдруг задорный девичий голос прямо у меня за спиной.

— О, отличная идея! Давай позовём с нами Сашу! — отозвался второй голосок, который я — о ужас! — уже начинал безошибочно узнавать из тысячи.

Я стремительно развернулся и обнаружил, что прямо за мной стоят Юля и Юлианна, весело переглядываясь и едва сдерживая смех.

Ситуация требовала немедленного тактического решения. Надо было что-то ответить! Причём ответить твёрдым, решительным отказом, подобающим чопорному эсквайру. Ведь если я, как истинный джентльмен, иду в ресторацию с дамами, мне по законам чести придётся платить за весь этот синклит, а мой личный бюджет в данный момент был катастрофически изнурён суровыми налоговыми реформами министерства финансов. На три чашки чая и пару булочек моих активов, конечно, хватит, но перспектива жить неделю на водопроводной воде из общаги обжигала мой внутренний мир.

— Ты идёшь с нами, и я тебя угощаю! — вдруг безапелляционно заявила Юлия, в упор взглянув на меня своими зелеными глазами.

В эту секунду мне стало безумно, опустошительно стыдно за свои шкурные подсчёты, лицо моё залилось пунцовой краской, и я, безмолвно смирившись с ударом судьбы, кротко поплёлся вслед за зелёной юбкой. Мужской суверенитет был окончательно растоптан. При этом в голове мелькнула мысль: «Кажется, платоническое альфонство начинает приносить первые непредвиденные дивиденды».

Мы дошли до какой-то кондитерской, которая с апломбом викторианского ресторана торговала хлебом, булками и эклерами сомнительной свежести. В углу этого заведения грозно пыхтел допотопный титан. Вид у него был настолько мезозойский, что из него, по всей видимости, в глубоком детстве поили чаем самого Александра Македонского. В воздухе стоял густой, бескомпромиссный аромат ванили и сырого теста, способный свалить с ног неврастеника.

Но самое главное, умопомрачительное зрелище ждало нас в глубине зала. За шатким столиком этого, с позволения сказать кафе, сидели Оля, Лариса и Максим.

Диспозиция сил мгновенно прояснилась. Лариса, заметив нас, приветливо помахала рукой сквозь мутную витрину. Её жест был полон невинного дружелюбия. А вот Макс... О, выражение лица Максима в этот миг заслуживало отдельной монографии по психиатрии!

Он сделал мне такую мину, что понять его неправильно было решительно невозможно. Это был не просто взгляд. Это был безмолвный, истошный крик утопающего. Всем своим фейсом он требовал, умолял и приказывал, чтобы я немедленно развернул свою гоп-компанию на сто восемьдесят градусов и увел куда угодно. Хоть в мусульманскую таверну в Лутоне, хоть на урановые рудники.

По-видимому, у нашего трагического Пьеро были самые серьезные, далеко идущие виды на эти сепаратные переговоры с двумя фуриями. Он явно поставил на карту всё своё обаяние и холщовую рубаху и теперь был бы смертельно удручен, если бы триумф не состоялся из-за нашего бесцеремонного вторжения. Его личная жизнь трещала по швам, и мы выступали в роли айсберга.

Однако Юлианна и Юлия уже радостно отреагировали на призыв подруги. Зеленая тактическая юбка совершила изящный вираж, и девчонки уверенно зарулили в помещение.

Что я мог противопоставить этой стихии? Мужская солидарность требовала лечь костьми у дверей, но пустой желудок и полное отсутствие фунтов в кармане шептали совсем другие сценарии. Мне оставалось только глубоко вздохнуть и скорчить Максу ответную гримасу абсолютной безысходности.

Видит Бог, Максим, я пытался! Я тебя предупреждал! Надвигалась катастрофа, по масштабам сопоставимая с падением Римской империи, и мы шагнули прямо в её эпицентр.

Мои спутницы без лишних прений заказали какую-то сладкую кондитерскую ерунду и три стакана мутной бурды, которая носила гордое, но совершенно незаслуженное имя «чай». С грацией цыганского табора на вокзале мы уплотнились и уселись за шатким столиком вшестером, дабы насладиться импровизированным обедом. Наша композиция живо напоминала монументальное полотно неизвестного голландского мастера «Ограбление сирот в привокзальном буфете».

Максим, чей великий план, о целях которого можно было только догадываться, искренне загрустил, надулся и приобрел вид человека с попранной фамильной гордостью. Зато Ольга была весела как майский ветер и обаятельна как детская карусель, у которой отказали тормоза. Она развила за столом такую искрометную активность, так лихо дирижировала ложечками и перемигивалась с подругами, что мне на секунду стало искренне страшно.

Чтобы не пасть жертвой этой девичьей центрифуги, надо было срочно перехватить инициативу и завязать хоть какое-то подобие светской беседы. Я оглядел собрание и озвучил вопрос, отсутствие ответа на который меня искренне удивляло:

— А где Серёга?

Наш главный архитектор хаоса и самопровозглашенный повелитель кареглазых бестий отсутствовал слишком демонстративно. В такой компании он должен был материализоваться первым, желательно на белом коне или хотя бы с немытой сковородой наперевес.

Лариса оторвалась от эклера и благосклонно пояснила:

— Он пошел за цветами.

В моей голове, изнуренной бюджетным дефицитом, мгновенно выстроилась суровая логическая цепочка. Я трагически приподнял бровь:

— Кто-то умер?

Ольга выдержала великолепную мхатовскую паузу, её карие глаза победно сверкнули, и она звонко выдала вердикт:

— Да! Его любовь!

— Тогда не чокаясь, — мрачно, но с величайшим достоинством произнес я и торжественно поднял граненый стакан со своей порцией теплой бурды.

Среди нимф прошел дружный, одобрительный смешок. Ковбойская дипломатия на грани фола временно спасла этот стол от неловкого молчания.

Моя удачная реплика сработала как триггер. Ольга восторженным, долгим и до неприличия пристальным взглядом посмотрела мне прямо в глаза. Я не выдержал этого оптического штурма и позорно отвернулся к титану. Моя эдвардианская натура была слишком чиста душой и наивна, чтобы без потерь выдерживать подобное давление самосвала на хрупкую нервическую систему.

— Алекс, — вкрадчиво протянула кареглазая бестия, изящно подперев подбородок ладонью, — а ты же не в первый раз в Британском музее?..

— Оля, — отозвался я, возвращая лицу маску светского льва, — можно считать меня абсолютным завсегдатаем этих мраморных чертогов. Я бываю здесь так же регулярно, как Алекс Фергюсон на «Олд Траффорд». Музейные смотрители при моем появлении деликатно приподнимают шляпы.

— Мне что-то так скучно слушать нашего экскурсовода… — Ольга вздохнула, и в этом вздохе было столько притворного трагизма, что Макс рядом со мной шумно втянул носом воздух. — Не мог бы ты устроить для меня индивидуальный формат осмотра достопримечательностей? Раз уж ты у нас такой дока.

— О, индивидуальные туры — это мой главный конек! — провозгласил я, внутренне нащупывая рапиру. — Но есть одно веское «но». Я не собираюсь идти на продолжение этого официального мероприятия исключительно по гуманистическим соображениям. Мой мозг не вынесет еще одного упоминания о пожарной безопасности клещей.

— Это отличная идея! — Ольга мгновенно оживилась, и в её карих глазах зажглись опасные победные огоньки. Она слегка подалась вперед, бросив быстрый, мимолетный взгляд в сторону затихшей Юлии. — Раз уж Британский музей у нас отменяется, давай устроим альтернативный маршрут. Я составлю тебе компанию. Прогуляемся по набережной Темзы, подышим воздухом, а ты расскажешь мне о своих скрытых талантах. Я чувствую, Алекс, у тебя их масса, просто ты зачем-то прячешь их от коллектива под этой маской цинизма. Обещаю слушать очень внимательно.

Градус откровенности этого флирта превысил все допустимые общажные ГОСТы. Я затылком почувствовал, как Макс надулся еще сильнее, превратившись в монолитное изваяние попранной дружбы. Лариса и Юлианна дипломатично опустили глаза, изучая крошки от выпечки на столе. Все делали вид, что решительно ничего не слышат.

Ольга шла на таран, абсолютно уверенная в скорой капитуляции очередного дурака. Нужно было отвечать — быстро, нагло и так, чтобы увернуться от этого катка, но не разрушить правила игры. Иметь с ней дел я не хотел, но и грубо посылать королеву этажа джентльмену не пристало.

— Оленька, — я не поднимал глаз, лениво крутя в пальцах чайную ложечку, — какая, к черту, Темза? Гулять по жаре ради лекций о моем внутреннем мире? Уволь, я слишком молод для длинных историй.

Я сделал небольшую паузу, наконец оторвал взгляд от ложки, поднял глаза и посмотрел ей прямо в душу со своей самой залихватской улыбкой:

— Давай лучше зайдем на этот раунд с другой стороны. Бильярдная на углу Бейкер-стрит. Вот там ты гарантированно станешь главной красоткой вечера! Будешь изящно опираться на кий, разбивать пирамиды, а я — так и быть, буду мелить тебе мелком и подавать шары. Что скажешь?

Ольга на секунду замерла, явно не ожидав, что её выпад так изящно и одновременно нагловато парируют, переведя романтику в формат приземленного кабацкого стёба, но затем восторженно и громко рассмеялась.

За столом повисла та самая звенящая, густая тишина, когда окружающим становится искренне не по себе от чужих искр. Для всех присутствующих мой пассаж про изящное опирание на кий прозвучал как полноценный, наглый съём.

И тут в нашу фехтовальную дуэль вмешалась тяжелая артиллерия.

Юлия, до этого хранившая ледяное безмолвие, медленно поставила стакан на стол. Её взгляд не обещал мне ничего, кроме трибунала.

— Мы вам тут не сильно мешаем? — осведомилась она с такой арктической вежливостью, что у меня внутри похолодело.

— Ну что ты, Юля, все в полном порядке! — ничуть не смутившись, звонко парировала Ольга. — Мы можем пойти вместе, если тебе тоже хочется. Это будет даже забавно. Мы втроем, набережная, бильярд… Представь, как романтично!

Юлия ничего не ответила. Она молча встала. С грацией королевского гвардейца подошла к кассе, демонстративно расплатилась за всю нашу честную компанию и, не обернувшись ни на секунду, решительным шагом вышла из кафе, оставив меня наедине с моим грандиозным красноречием и окончательно остывшим чаем.