Последний рейс

Старик

Старик на цыпочках подошёл к двери, тихонько приоткрыл её и почти бесшумно направился к кровати старухи. Дышит? Наклонившись к ее лицу, услышал прерывистое дыхание.

— Что, старый, все ждешь моей смерти? — не открывая глаз, прошептала жена.

— Дура, что мелешь? Спросить хотел... Того... что есть-то будешь?

— Ничего пока не хочу, плохо мне. Слышь, дед, сон видела. Умру я скоро...

— Тьфу, старая. Уже третью весну помираешь и никак не помрешь. Во, какая ты крепкая да румяная. Меня уж точно переживешь.

Довольный привычным утренним общением, уже не таясь, старик вышел из комнаты. Сел за стол и принялся за нехитрый крестьянский завтрак: картошку, хлеб да молоко.

Свое молочко у них когда-то было. И хлеб старуха сама пекла. Поджаристый, с корочкой. Вкусный! Но вот уже лет пять не держат они никакой скотины; огород обрабатывает соседка, сажает там всё для своего немалого семейства, опять же амбаром пользуется. За это приносит им раз в два дня молочка баночку да всякой огородины.

А раньше... Был у старика добрый дом, крепкое хозяйство. И дети были. Сын и дочка. Сын в девятнадцать лет сгинул на непонятной деду войне в Афганистане, а дочка, непутёвая, связалась незнамо с кем и пропала. Не вспоминает вот уже годков пятнадцать про родителей.

Подсчитал старик, что шестьдесят два года прожил со своей старухой. Всякое в жизни было. Это сейчас она старая, всё лежит на кровати, стонет. Помирает, видишь ли... А раньше была молодая, красивая, крепкая. Да, тут ничего не скажешь. Работала много, везде успевала: и в колхозе, и на огороде, и в доме. Дед не очень утруждал себя хозяйскими заботами. Всё больше газеты после работы читал да к соседу о политическом моменте бегал порассуждать. Считался первым грамотеем на селе. Своё назначение видел в мудрёных разговорах, выступлениях на редких колхозных собраниях и критике любого начальства. Такой себе вечный сельский оппозиционер.

Вспомнив, что не отнёс старухе завтрак, засуетился. Голодная, небось. Вот молочка подогрею, хлебушка накрошу ... Ишь, что удумала,«умру» говорит...

Схватив непослушными пальцами щербатую тарелку, пошёл в горницу.

— Поднимайся, старая, откушай, что Бог послал, — бодренько засеменил к кровати.

Не услышав обычного ворчания, в недоумении остановился.

— Сердишься, что ли? Да ладно, это я так сказал, что мол, умираешь третью весну. Того, чтоб взбодрить тебя. Вставай, перекуси, сил набирайся...

И на это ничего не ответила старуха. Поставив миску на стол, старик подошёл к кровати. И только сейчас рассмотрел бледные, впалые щеки, темные, почти черные круги под глазами, бескровные губы.

— Эй, ты чего? Не шали, давай, поднимайся...Есть пора, — говорил, понимая, что она уже не слышит его. Взял ее маленькую холодную руку в свою шершавую ладонь. — Сейчас, маленько подожди, согрею тебя.

Худенькие, почти детские руки старухи оставались безжизненными, ледяными. Тогда старик схватил с комода небольшое зеркало и поднёс к ее губам. Ничего!

— Вправду, умерла... Как же так? Как? Зачем? А я? — одна за другой проносились в его голове разные мысли, не давая сосредоточиться на главном. — Я ведь не успел ей сказать утром… Живи, дура старая. Куда тебе помирать? Ты меня схорони сначала, поплачь над моей могилой, а потом и следом приходи... в этот... как его... рай.

Долго ещё сидел старик, вздыхал, вспоминая прошлое. Жалея то ли себя, то ли только что умершую старуху, даже поплакал.

— А ведь я никогда не называл ее по имени. Всё старуха да старуха... Обижалась, наверное... А можно ж было... Мария... Эх, тоска! Какая тоска... — думал старик, обводя сиротливым взглядом старые стены опустевшего дома.

Манюня

Каждое утро на стареньком велосипеде «Урал» колесит по узким улицам заброшенной деревни немолодая женщина. В этом забытом Богом и людьми месте она появилась почти случайно, а осталась навсегда.

Долгие годы Мария Трошина трудилась на ткацкой фабрике в родном городе. В июне ее с положенным стандартным набором — Почетной грамотой и букетом пролетарских гвоздик — отправили на пенсию. Мария, привыкшая годами честно и добросовестно трудиться, не знала теперь, чем заняться. Времени свободного было много. Все книжки, которые поместились на самодельной полке в ее квартире, Маня еще в молодости перечитала. Телевизор не очень любила. Чувствовала, что именно в нем таится основной источник новостного обмана. Не приносили удовольствия и всеми любимые мелодрамы. В них всегда — вероломная подруга, обманутая любовь, а обманов настоящих, не киношных, у Мани и так хватало. Потому и осталась в своей городской однокомнатной квартире одна-одинёшенька на старости лет. Родни у нее не было, семьей не обзавелась. Была подруга, но та еще зимой переехала к сыну в Калининград. Помаялась Маня несколько недель от непривычного безделья и решила навестить дальних родственников, проживающих в соседней области. Накупила гостинцев и поехала в гости.

Автобус остановился на трассе перед покосившимся указателем с выгоревшими на солнце и омытыми дождями буквами «Ник...вка 10 км».

— А вы что, в Николаевку не идете? — на всякий случай спросила Маня, все еще не покидая нагретого места.

— Так туда уже лет пять автобусы не ходят, — весело ответил водитель. — Давайте, гражданочка, решайте, где вам выходить, а то у меня график.

Недолго думая, Маня взяла свои нехитрые пожитки и вышла из автобуса. Огляделась вокруг, схватила покрепче в руки сумки и пошла полевой дорогой, по которой, видать, давно никто не ездил и не ходил. К полудню была на месте. Какое же унылое зрелище представляла некогда большая, многолюдная деревня! Про такие говорят — «вымершая».

Маня с трудом нашла дом своих родственников. Был он пуст, окна заколочены почерневшими от времени досками, во дворе бурьян по пояс. Тогда она пошла по опустевшей улице, надеясь найти хоть одно обитаемое жилище. Только ближе к центру увидела аккуратненький домик. Маня зашла во двор и тихонько постучала в дверь. Никто не ответил.

— Есть кто? — спросила она и шагнула через порог.

На кровати среди вышитых подушек сидела маленькая, щупленькая бабка.

— Ты чья будешь? — неожиданно громким голосом спросила она.

— Я к Черновым приехала. А там все заколочено, — немного растерявшись, начала Маня. — Нине Петровне дальняя родственница я. Может, помните меня? Мария я.

— Манюня, что ли? — присмотрелась старуха.

— Манюня, — почему-то стыдясь своего детского имени, ответила Маня.

— А я Настасья Ивановна. Не помнишь меня? Агрономша бывшая, — торопливо продолжала старуха.

Маня не то чтобы сразу вспомнила агрономшу. Воспользовавшись ее приглашением, осталась с ней отобедать. Тем более что спешить ей было некуда, да и о ночлеге нужно подумать. Настасья Ивановна оказалась хлебосольной хозяйкой. Не хотелось ей отпускать случайную гостью. Рада была хоть с кем-то словом перемолвиться.

— Твои Черновы умерли в один год: осенью умерла Нинка, а через два месяца за ней ушел Петр. Адреса их сына никто не знал, где-то на севере он работал. Так и похоронили деревней. Может, его-то и в живых уже нет, — рассуждала старуха. — Ты вот что, Манюня, пройди по селу, проведай всех. Раньше каждый день я всех навещала, в магазине и в аптеке в соседнем селе закупалась для всей деревни. Приносила людям, что кому нужно. Но вот уже неделю не выхожу, ноги болят. А с палочкой далеко не пойдешь.

— В деревне что, никого нет помоложе? — поинтересовалась Маня.

— А ты пройдись, посмотри сама, — вздохнула старуха.

Маня обошла все три улицы затерявшейся среди заброшенных полей Николаевки. Нашла еще четыре дома, в которых жили одинокие пожилые люди. Она терпеливо выслушивала истосковавшихся по новому человеку стариков. У каждого из них своя печальная история, но объединяло всех страшное, вечное одиночество в вымершей деревне. В целом мире они были одни со своими проблемами, болячками, нищей старостью. Раз в месяц приезжала к ним почтальонша, привозила пенсию, газеты, заказанные стариками лекарства. Она порой беззлобно ворчала, удивляясь живучести николаевцев, но при этом никому не отказывала в помощи.

Последним из четырех обитаемых жилищ был дом девяностолетней Татьяны Дмитриевны, бывшей библиотекарши. Та помнила Маню еще ребенком, которого родители привозили из города погостить к родственникам и иногда забывали на все лето.

— Когда спрашивали, как тебя зовут, ты отвечала: «Манюня». Так тебя, девочка, мы в деревне и называли.

Шестидесятилетняя Маня, названная старой библиотекаршей девочкой, подошла к Татьяне Дмитриевне, уткнулась в ее опрятное ситцевое платье и горько заплакала. Выплакивала Маня и свою будущую сиротливую старость, и свое нынешнее тоскливое одиночество, и бесконечную жалость к этим забытым старикам.

А Татьяна Дмитриевна гладила эту немолодую женщину, ласково приговаривая:

— Поплачь, поплачь, девочка.

Когда та успокоилась и засобиралась к Настасье Ивановне, библиотекарша неожиданно спросила:

— Ты не бросишь нас, Манюня?

— Не брошу, — и быстро вышла.

На второй день Маня суетливо собиралась домой. Настасья Ивановна молча за ней наблюдала. Маня попрощалась. Выходя из комнаты, спиной почувствовала беспомощный взгляд старухи. Столько боли, страха было в потускневших глазах этой старой женщины! Так пронзительно смотрит, ощущая свое сиротство, брошенный родителями ребенок.

— Я вернусь! — пообещала молчавшей старухе Маня и торопливо выбежала из дома.

В городе она несколько дней не находила себе места. Звенящая пустота тихонько уже топталась у ее порога. Перед глазами постоянно стояла опустевшая Николаевка с осиротевшими стариками. Маня поняла, что не сможет теперь жить по-прежнему.

Каждое утро по узкой тропинке среди густой травы на видавшем виды велосипеде Манюня объезжает своих стариков.

СМС

Матери сиротеют. Дети их покидают.

(А.Вознесенский)

По соседству с добротным домом Титовых стояла старая, еще послевоенная, почти вросшая в землю, изба старой бабы Михеихи. В деревне ее уважали за бесконечную доброту, щедрость и удивительную любовь ко всему, что ее окружало. Несколько лет назад умер дед Михей, и все думали, что бабку заберет ее единственная дочка Надежда. Но та после скромных поминок быстро засобиралась в город. Мать молча смотрела на нервную суетливость дочери, ничего не говорила, лишь виновато прятала глаза с застывшим вопросом. Надежда еще больше сердилась на этот немой вопрос, потому что знала, что ничего не сможет ответить. Ну никак сейчас не вписывалась мать в ее жизненный распорядок, никак! Девушка только на днях получила новое назначение, которое автоматически открывало дорогу к новым вершинам.

Когда Надя успешно закончила школу, затем институт, она твердо знала, что в деревню не вернется ни при каких обстоятельствах. Домой она ни разу за все это время не приезжала, писем не писала, иногда звонила соседям и просила передать матери, что все у нее хорошо. Как живет мать, не спрашивала. Старая Михеиха соседям объясняла, что Надежда важную должность в городе занимает, все на ней держится, некогда ей пустые разговоры вести или в этакую глухомань тащиться. Верила ли сама она этим рассказам, никто не знал. Зато все понимали, что Михеиха брошенка, не нужная собственной дочери. Одна только Настя Титова тянулась к доброй бабе Вере, частенько к ней заходила, развлекая разговорами о своей непростой школьной жизни.

Вот и сегодня девочка сразу после школы забежала домой, взяла несколько еще горячих пирожков, налила в пол-литровую баночку молока и быстренько побежала к соседке. Она привычно смела веником снег с валенок и без стука открыла поскрипывающую дверь. Вошла в избу. Вместо привычного «Это ты, Настёна? Заходи!« горница встретила ее молчанием. Настя осторожно раздвинула шторки и увидела бабу Веру, лежащую на старой кровати. Та, не открывая глаз, прошептала:

— Настёна?

— Да, баб Вер, я. Вот пирожков горячих принесла, молочка. Угощайся! – совсем по-взрослому приговаривала довольная Настёна, раскладывая на табуретке свое угощение и подвигая его ближе к кровати.

Баба Вера благодарно улыбнулась, но к еде не притронулась.

— Спасибо, Настёнушка. Полежу маленько и скоро встану, – старуха открыла глаза и чуточку повернула голову, чтобы увидеть девочку. – Что-то сердце сегодня прихватило. — Она еще хотела что-то добавить, но видно сил не хватило.

— Ты че, баб Вер? Болеть вздумала? Ты же никогда даже не кашляла!

Для Насти главным показателем отменного здоровья было отсутствие кашля и насморка, которыми она страдала каждую зиму. Старуха слабо улыбнулась и опять закрыла глаза. А Настёна продолжала развлекать Михеиху взрослыми, важными, как она считала, разговорами.

— Зима нынче разгулялась. Март на пороге, а стужа не уходит. Урожайный год будет, папка сказал... А я сегодня «Бородино» на пятерку рассказала! Учительница хвалила, мол, лучше Титовой никто не прочитал,- девочка все говорила, говорила, пока сама не устала от своей трескотни. Увидев, что старуха уснула, тихонько вышла из дома.

Вечером бабу Веру проведала мама Насти Татьяна. Она по-хозяйски протопила в доме, покормила старуху, посидела немного у ее кровати. Настёна слышала, как мамка рассказывала отцу, что плоха соседка, может весну не пережить. Отец посоветовал позвонить Надьке, рассказать о матери. Несколько раз они набирали ее номер, но никто не отвечал.

Каждый день ходила Настя к Михеихе. Девочка видела, как тают силы старухи. Все бледнее становились ее впалые щеки, все сильнее проступали на худеньких руках синие жилочки. Настя уже говорила меньше, чаще молча сидела у кровати, прислушиваясь к неровному дыханию. Однажды баба Вера прошептала: «Наденька, доченька...» И вдруг по ее щеке покатилась слеза, такая маленькая, робкая...Наверное, так плачет одинокая старость: тихо, стыдливо, несмело, боясь хоть кого-то побеспокоить.

Настя не могла больше смотреть на страдания бабы Веры. Беззащитная старость соседской бабушки вызвала в ее душе детское обостренное чувство справедливости. Но что мог сделать десятилетний ребенок? Прибежав домой, она нашла в записной маминой книжке строчку «Надя Веркина» и, прикусывая от усердия язычок, внимательно набрала номер. К ее удивлению, после третьего звонка на другом конце сняли трубку. Сначала Настёна растерялась, а потом, крепко сжав маленькими ручками телефон, боясь, что ее не услышат, прокричала на одном дыхании:

— Тётенька, приезжайте! Ваша мамка болеет! Тётенька, скорее приезжайте...Тётенька, – в молчавшую трубку всхлипывала девочка. Но там, далеко, где была ни для кого недосягаемая тётенька, никто не ответил Насте.

Баба Вера умерла в конце марта. Настёна не звонила тёте Наде, а отправила из папкиного телефона короткое смс «Ваша мамка умерла.»

Хоронили бабу Веру всей деревней. Бабы, как полагается плакали, жалея умершую старуху; мужики по-доброму вспоминали о ней и толпились в ожидании поминок. Настёна положила на небольшой холмик свои, сделанные из цветной бумаги цветы, и поплелась за родителями.

На майские праздники возле дома Михеихи остановилась большая черная машина. Настёна выбежала за ворота и увидела в соседском дворе стройную, высокую женщину в черном платье и солнцезащитных очках.

— Девочка, ты здесь живешь? – высоким голосом спросила женщина.

— Да, я Настя. А вы, – не успела девочка задать вопрос, как та быстро ответила:

— Я – Надежда, дочка бабы Веры...Вот приехала...проведать...

— Так баба Вера померла еще в конце марта. Вам же звонили. И я вам, - не успела договорить Настя, как ее торопливо перебила Надежда:

— Ты, девочка, ошибаешься, мне никто не звонил.

Она зачем-то открыла свой телефон. Нервно листая и постоянно сбиваясь, перескакивая с номера на номер, она словно хотела что-то доказать этой девочке с прокурорским взглядом. Настена смотрела на покрасневшее от волнения лицо и видела не столичную красавицу, поразившую ее вначале, а суетливую, виноватую во всех бедах старой Михеихи, женщину.

— СМС! Я вам отправила смс! Тоже не получили? – добивала девочка Надежду.

— СМС получила. Да чего там,.. мать все равно умерла. Похоронили же без меня... А у меня, понимаешь, сдача важного объекта... Вот, сдала и сразу приехала...

Настя слушала эту чужую тётку и не могла понять, как у такой светлой бабы Веры могла вырасти такая холодная дочка.

«А может она не дочь?» – подумала девочка и, не попрощавшись, пошла к своему дому. Размышляя о столичной красавице, Настена твёрдо уверовала, что лучше иметь доброе сердце, чем убивающую близких красоту.

Последний рейс

Сергей принял последний заказ за несколько минут до окончания смены. Подъехав к старому двухподъездному дому, выключил фары и стал дожидаться пассажира. Прошло минут пять, но никто не выходил. Подождав немного, он посигналил, включил счетчик и вышел из машины. Выкурив сигарету, посмотрел еще раз на адрес. Не ошибся, приехал точно и вовремя. Застегнув куртку, решительно открыл дверь подъезда и позвонил в квартиру. Дверь тотчас открылась. На пороге стояла худенькая, опрятно одетая пожилая женщина. Сергей ещё ничего не успел сказать, как услышал приятный голос хозяйки квартиры.

— Простите, что задерживаю вас. Не переживайте, я оплачу это время. Хочу попрощаться с домом, – тихо проговорила она и посмотрела на Сергея. И было в этом взгляде столько боли, невысказанной тоски, что тот сразу забыл о раздражении, которое привело его в эту квартиру.

Он обвел глазами комнату. Мебель накрыта покрывалами, на стенах висят в тяжелых рамах старинные портреты, а в углу стоит небольшой картонный ящик, наполненный черно-белыми фотографиями. Их было много, они не помещались в своём странном жилище и медленно, одна за другой робко вываливались на пол. Сергей испытал странное чувство: мельком рассматривая выпадающие из ящика фотографии, он словно листал страницы чужой жизни.

— Помогите мне, пожалуйста, донести чемодан, – попросила женщина и устало присела на стул, стоящий у самой двери.

Сергей взял в одну руку легкий чемоданчик, а другой бережно поддерживал женщину. Подойдя к машине, открыл дверь и заботливо усадил ее на переднее сидение. Она тут же принялась благодарить его за доброту и терпение. Он ответил, что старается относиться к пожилым людям так, как хотел бы, чтобы относились к его маме. Удобно усаживаясь на привычное место, Сергей бодренько спросил:

— Куда едем?

— В хоспис, – тихо ответила женщина.

Только что заурчавшая машина резко остановилась. Сергей вопросительно посмотрел на пассажирку.

— В хоспис, – спокойно повторила она. – Врач сказал, что мне осталось совсем немного. Я попрощалась сегодня со своим домом... Мне пора. Уходить пора…

Пытаясь скрыть волнение, Сергей спросил:

— Как вы хотите ехать?

— Я хочу проехать через центр города. Понимаю, это не самый короткий путь…

— Едем, – почему-то сразу согласился он и, взглянув на предательски тикающий счетчик, тотчас выключил его. Повернувшись к женщине, добавил – Сергей.

— Ольга Казимировна, – представилась и пассажирка.

Они проехали через центр города и по Театральной подъехали к драмтеатру. Вечером особенно хорошо побродить возле Кафедрального собора, поэтому Сергей побывал со своей пассажиркой и там. Ольга Казимировна рассказывала о своей жизни, о тех заветных местах города, с которыми была прочно связана ее непростая судьба. Глаза ее ожили, щеки по- девичьи зарумянились, голос окреп и зазвенел. Время мчалось быстрее такси. Чтобы продлить общение, дать возможность ей выговориться, Сергей пригласил свою удивительную пассажирку в кафе на чашку чая. Маленькая, худенькая ручка крепко держала чашку, согреваясь ее теплом.

— Спасибо, Сережа, – прошептала Ольга Казимировна. – Вы подарили мне незабываемые часы. Я и не думала, что таким насыщенным будет для меня этот день.

Сергей расплатился. Они вышли на улицу, сели в машину. В свете вечерних огней показалось здание частного хосписа. Молча вышли из машины и подошли к двери. После звонка она отворилась, и на пороге показалась высокая приветливая медсестра. Поздоровавшись, она взяла чемодан и, придерживая дверь, хотела пропустить вперед Ольгу Казимировну. Та растерянно посмотрела на Сергея и, шагнув за порог, быстро вернулась назад.

— Сколько я вам должна?

— Нисколько.

— Но вы выполнили свою работу и должны за нее получить… – начала возражать Ольга Казимировна, но, внимательно посмотрев на Сергея, сказала, – ты подарил мне сегодня так много счастья. Благодарю тебя.

Сергей молча подошел к ней и обнял. Он ощутил под своими крепкими ладонями худенькие, дрожащие в безмолвном волнении плечи. Она повернулась и уверенно перешагнула порог. Когда за спиной Сергея захлопнулась дверь, ему показалось, что именно сейчас открылась совершенно новая страница его жизни. Он понял, что сделал сегодня что-то важное и нужное, чего еще никогда не делал…

Проездной на подлость

Редко навещал сын Анну Николаевну, все больше звонил. Ссылаясь на неотложные дела, спрашивал о ее здоровье, о себе же обычно рассказывал мало. Правда, недавно она узнала, что Егор хочет переехать ближе к центру, собирает деньги на какую-то студию. Сегодня он приехал к ней и после щедрого материнского угощения пожаловался, что все-таки денег на новую квартиру не хватает. Вроде бы ничего не попросил, но так посмотрел, что поняла мать: нуждается сын в ее помощи.

— На днях партнер деньги должен отдать. Я тебе сразу же верну, – уходя, убеждал мать Егор и ласково посмотрел на нее такими родными васильковыми глазами.

Долго ворочалась на своей старой кровати Анна Николаевна, никак сон не шел. Понимая, что не уснет, достала небольшой пакет, который многие годы держала на верхней полке рассохшегося шкафа среди аккуратной стопки постельного белья. Села на кровать, дрожащими от волнения руками раскрыла податливый целлофан и выложила на лоскутное одеяло накопленные за долгие годы свои гробовые. «Конечно, трудно расстаться с тем, что откладывала по копеечке, во многом отказывая себе, – размышляла она. – Но ведь сыну они нужнее, ему деньги прямо сейчас нужны. А я... Да что тут говорить, не помираю же пока...» Только на рассвете забылась она в коротком тревожном сне. А утром набрала сына:

— Егорушка, приезжай, помогу тебе с квартирой.

Через полчаса Егор сидел на кухне и, обжигаясь горячим чаем, с удовольствием уплетал приготовленные мамой любимые сырники.

— Вот, сыночек, держи.

Егор взял пакет и тут же засобирался.

— Егорушка, а когда можно будет посмотреть на эту... как ее, – Анна Николаевна пыталась вспомнить название, – студию? Ты хоть адрес скажи.

Егор назвал матери адрес и, сославшись на деловую встречу, стал прощаться.

— Спасибо, мать, выручила, – поблагодарил и быстро вышел из квартиры.

Анна Николаевна даже не успела привычно поцеловать сына на прощание.

Прошло несколько дней. Как-то зашла к Анне Николаевне соседка. Женщины сидели на кухне, чаевничали. Нина Петровна, деликатно хрустя слегка подсохшими пряниками, пила сладкий чай и вела, как она любила, душевный разговор. Она специально положила на стол новенький, еще в заводской пленке, телефон.

— Петька мой вчера приезжал, телефон привез, – неспешно начала она, – а на кой он мне? У меня и старый звонит. А он мне «выбрось, мать, старый. В новом ты сможешь фотографии смотреть, кино всякое». Ох, тратит деньги попусту. Неужто я не посмотрю сериал по телевизору?

Анна Николаевна привычно похвалила соседского сынка и решила похвастаться новым приобретением своего:

— А мой Егорушка квартиру купил. В самом центре. Говорит, из окна видно дом городской администрации.

— Так, поди, дорогая-то квартира, раз в центре? Это же деньжища какие! – наморщив маленький лобик, Петровна, видимо, включила свой калькулятор и подсчитывала стоимость квадратного метра. – Ну, Егор…– смогла выдавить она и тут же замолчала.

— Да, Нинка, деньги немалые. Даже страшно сказать, сколько отдал сын за эту квартиру, – ответила Анна Николаевна, но тут же поспешила сообщить, – так и я добавила. Гробовые свои отдала. Все, до последней копеечки.

— Ну и дура ты, Анька, – Нина Петровна вытерла пухлой рукой вспотевшее то ли от чая, то ли от сложных математических подсчетов лицо и авторитетно заявила, – он мог бы и сам подсобирать капиталу, а не забирать последнее у матери. Сколько ты ему, бесстыднику, помогала? А как помирать соберешься, где денег возьмешь? На сына своего надеешься? Ну-ну... – растягивая слова, она засобиралась и недовольная беспечной глупостью соседки ушла к себе.

Анне Николаевне немножко тревожно стало после слов Петровны. Только сейчас вспомнила, что уже три дня не разговаривала с сыном. Несколько раз набирала его, но спокойно-безразличный голос убеждал взволнованную мать, что абонент не может принять звонок или находится вне зоны доступа. Успокаивала себя тем, что сын у нее человек деловой. Важных дел много, вот и не смог к ней заехать. Так размышляя, нашла Анна Николаевна спрятанный под клеенкой листочек, на котором она, не полагаясь на свою память, аккуратными буковками записала Проспект Победы, 77, 3 этаж, кв. 215.

Когда и на следующий день сын не позвонил, Анна Николаевна, наскоро одевшись, вышла из дома. Погода была замечательная: дождливый, сырой июнь сменили ясные, наполненные щедрым солнечным теплом июльские деньки. Щурясь от яркого солнца, женщина неторопливо пошла к остановке. Вот и трамвай. Анна Николаевна, называя нужный адрес, на всякий случай спросила у кондуктора, где ей лучше сойти. Отсчитав семь остановок, она вышла. Сразу же бросилось в глаза недавно отстроенное высокое здание. Среди уютных, небольших домов старой постройки этот десятиэтажный дом из стекла и бетона стоял как поминальная свеча. Историческая часть старого Кенигсберга беспощадной рукой модного архитектора бессовестно уничтожалась не только на окраинах, но и в центре города. Женщина вошла в подъезд и, не дожидаясь лифта, поднялась на нужный этаж, позвонила.

— Артем? – почему-то не удивилась, что дверь открыл школьный друг, а сейчас партнер по бизнесу Егора.

— Анна Николаевна, здравствуйте, – Артем пропустил ее. – Проходите.

Женщина рассматривала комнату, поражаясь ее огромной площади. Она, всю жизнь прожившая в тесной хрущевке, даже не подозревала, что могут быть такие большие квартиры.

«Мой Егорушка и вправду будет жить в студии», – порадовалась мать и тут же спросила:

— Артем, а Егор где? Не могу ему дозвониться.

— А он уехал, – и, не давая Анне Николаевне возможности опомниться от такой новости, продолжил, – на ПМЖ отправился в Германию.

— ПМЖ? В Германию? О чем ты говоришь? Ведь он только на днях купил эту квартиру, – она словно убеждала Артема в неправдоподобности его слов.

— Так вы ничего не знаете? Егор полгода назад познакомился по интернету с женщиной из Штутгарта. Вот она и прислала ему вызов по какой-то церковной что ли линии. А он у вас весь такой крутой бизнесмен, не захотел ехать с пустыми руками, вывел все свои деньги из бизнеса, еще и назанимал порядком у всех и смылся. Короче, все мы оформили ему такой себе нехилый проездной в лучшую жизнь.

— А эта квартира? – хватаясь за последнее, спросила Анна Николаевна.

— Так это моя квартира. Егор в ней жил несколько недель. Свою он уже давно продал.

Женщина обводила глазами жилище, пытаясь хоть где-то найти отпечаток пребывания в ней сына. Ничего. Серые, голые стены огромной комнаты поглотили последнюю надежду матери. Выходя из квартиры, она не слышала, что говорил ей Артем, как он предлагал ей свою помощь.

Медленно подошла к остановке, присела. В одно мгновение промелькнула вся жизнь перед глазами: рождение Егорки, трагическая смерть мужа, работа, вечное желание, чтобы у сына было все самое лучшее, светлая надежда на счастливую старость. Как же так все произошло с ней? Почему? Ведь надеялась: еще чуточку подсобит сыну и спокойно заживет в кругу его семьи. Радовалась каждому его приходу, каждой весточке. А может это неправда? Может, Артем все придумал? Все еще надеясь услышать родной голос, она, стараясь унять предательски подкатывающий к горлу страх, вытащила телефон.

— Сыночек, сыночек, – пересохшими от боли губами шептала в молчавшую трубку.

И когда Анна Николаевна осознала, что произошло, страшные в своей обнаженной простоте слова Артема «Все мы оформили ему такой себе нехилый проездной в лучшую жизнь» в одно мгновение обожгли её сердце...