Последний оплот

Глава 1

ПОСЛЕДНИЙ ОПЛОТ

Рассказ путешественницы

...Тот курган, с прежних дум меня сведший,

Он и есть мой последний оплот

Говорят, в родные места надо возвращаться на белом коне... Но ни белого, ни вороного, ни тем более в яблоках, к сожалению, даже захудалого коня у меня не было никогда... Согласно взапуски бегущему времени втиснулись в мой быт машинёнки типа «Жигули-шестерка» и даже «восьмерка»: непрестижную баранку я крутила азартно и, слава Богу, без ЧП, но к описываемому часу, а он пробил разом, по русской пословице, ключом и по голове, осталась я не только без не шибко вальяжной техники, но и по всем направлениям одинокой, поскольку рухнула капитально на виду у пораженной публики не от того, что высоко взлетела... Нет. Внезапность, я думаю, ошеломила и меня, и окружавших, и получилось снова по русской же пословице: как при счастье, при веселье вокруг все друзья, как при горе, при кручине... сами понимаете, кто и что. Но... в силу стойкого характера (предкам, предкам, земле русской мой поясной поклон!) держалась я при народе, при беседе, чтобы прикрыть свое аховое положение, как всегда, дерзко, непокорно и, увы, независимо и от того, должно быть, и образовалась вокруг меня чернобыльская зона...

Вот в таком обломе подступила к сердцу моему тоска, и кинуласья за помощью к недоступному, недосягаемому «новому русскому», казавшемуся мне расчетливым, холодным, что покойник, чистопородным немцем... Не помню, что лепетала, но неожиданно, непредсказуемо он, не обдавая жалкую просительницу ледяным ветром Арктики, не то, чтобы ответил скупо «да», но и сделал всё от него зависящее, чтобы возвращение к истокам не только состоялось, но и явилось радостным событием для меня.

Правда, я должна повиниться перед читателем сразу: не так плох мир и люди в нем, как нам иногда кажется. Многое зависит от нас самих. Позднее, поразмыслив, я поняла, чтобы поездка состоялась такой, какой состоялась, была приложена не только рука «немца», но и незаметное для постороннего, но только не для моего глаза, не одна рука...

Пошли Бог всем, приложившим душу к моему возрождению, мыслимых и немыслимых благ!

Итак, то, что я обязана была по священному долгу перед своими предками сделать поза-позавчера, то есть много-много лет назад, началось, наконец, радостным светлым июньским утром... Как писал более 170 лет назад гениальный молодой человек по имени Михаил Лермонтов, «воздух был чист и свеж, как поцелуй ребенка», а солнце радостно сияло на нежно-голубом небосклоне, и все кругом было тишь и благодать...

Со мною в поездку отправилась по приглашению (разом на удивление согласились, оставив семьи и дела) две давние мои знакомые, настолько давние, что успели уже стать не только мамами, но и бабушками, к слову, на вид моложавыми, что, кажется, озадачило нашего водителя, заявившего при знакомстве на полном серьезе, что он женат, и у него, сорокалетнего, двое детей... Мы дружно втроем успокоили нашего Анатолия Алексеевича сдержанным и, я бы сказала, тактичным поведением, про себя же отметила горестно: вот что понатворила разнузданная, все – решительно все! – дозволяющая, расхлябанная, порочная так называемая «свобода»... если присутствие трех женщин настораживает одинокого мужика...

Мы, что для дальней поездки необходимо, вскоре и в прямом и переносном смысле, как говорится, спелись и на втором уже сотом километре распевали женским трио «Распрягайте, хлопцы, кони» и «Подмосковные вечера»; Валентина Ивановна, энергичная хохотушка, учитель словесности, читала жемчужные стихи Есенина, Елена Николаевна, сдержанный, молчаливый инженер-механик – любимого Гумилева, а я, естественно, стараясь не особо позориться, изредка вставляла свои вирши...

Анатолий Алексеевич был благодарный слушатель, молчаливо внимал и, стеснительно улыбаясь, отвечал мне, любопытной, часто ли ему попадались такие пассажирки?

– Да-а не-ет... – и добавлял. – В первый раз...

– А хорошо едем?

– А то-о... – отвечал тягуче...

Он вел машину осторожно, но средняя скорость выходила не менее 120 км в час (это с двумя сорокаминутными привалами), и тут я только-то и поняла, что хорошая машина не роскошь, а, действительно, всего лишь средство комфортного передвижения: мы не ощутили (по русским дорогам средней полосы России) ни одного толчка, ни одной ухабины; в салоне ни малейшего шума или гула, я уж не упоминаю о микроклимате, об удобных креслах и т.д. Вот это да-а... Впечатление такое, что сидишь в вальяжном кресле, у телевизора, и смотришь, к примеру, фильм «Стакан воды» с Демидовой в главной роли. А мимо проплывали степи... Тамбовские, воронежские... И волгоградские, прежде степи казацкие, Войска Донского... Степи южной России, ныне вспаханные и засеянные...

Сможешь ли ты, читатель, теперь и умом, и сердцем постигнуть, что такое степь?! Степь?.. Русская степь?.. Необъятный простор без конца и без краю... До самого горизонта раздолье... Неоглядная... вольная даль с запахом хмельного разнотравья, приправленного горьким запахом полынь-травы и с гордой, хищной птицей – коршуном над головой...

...Над степью расстеленной плавают коршуны,

Хищные, вольные птицы,

В степи той веками травы не кошены,

Им топот кочевников снится...

Им грезятся битв бесчисленных всполохи

В кровавую рань зари,

И мнится и ныне запах пороха,

Тревожно звонят звонари...

И сизой полыни раздолье горькое,

Колючки степной острие,

Все это сладость детства прогорклая,

Все это и ныне мое...

И с низким поклоном, и болью сердечной

В степи родимой брожу,

И сушит слезу жаркий ветер встречный,

И в даль степную гляжу...

...Я родилась на земле терского казачества, близ станицы Святой Крест, названной большевиками Буденновском, какой в 1995 году сильничали басаевские бандиты... Там тоже кругом степи распаханы, но вкруг станицы, теперь города Буденновска, еще сохранились степные просторы, где вольный ветер разносит пахучий запах многолетней травы и ее семена...

А ныне я еду к истоку другому, отцовскому, чтобы увидеть слободу Купаву, ту, что была частью станицы Николаевской Хоперского округа Войска Донского, а теперь «территориальное образование» Ново-Николаевского района Волгоградской области, после 1925 года образованной опять же большевиками вкруг Царицына и названного вначале Царицынской, а потом, разумеется, Сталинградской областью. Так моя Купава и была отторгнута от родных мест. А здесь, в слободе, родились мой дед Купавский Иван Андреевич, и прадеды, и прапрадеды... на земле донского казачества...

Иным моя фамилия не нравится из-за суффикса «ск», мол, привкус нерусский, тогда как же быть с Олегом Рязанским или с князьями Хованскими, Оболенскими, Пронскими, Мещерскими, Волконскими, да и с казаками Пронскими, Кубанскими, Терскими и т.д.? В корень глядеть надо. В корень. Купава – имя славянское. Мне о-очень нравится: я из Купавы – Купавская. Мне так нравится моя фамилия, что я не рассталась с ней и в замужестве, да и до смерти не расстанусь.

И еду теперь в Купаву, отчину свою, к могильным крестам, и хоть степи распаханы и засеяны, но сердце поет, поскольку разум понимает разумность этого степного преображения: ведь не только распаханы, но и засеяны... Мы, любопытные путешественники, и выходили из машины, и не раз, чтобы разглядеть и удостовериться: все ладно, все так, живет русское поле...

Едем, едем, дружно едем и быстро, а Купавы все нет и нет, уж полтыщи километров за пять часов взяли, а тут... вот вам и городок Ново-Николаевск, должно быть, в прошлом Николаевская станица, та самая, частью которой и была слобода Купава...

Кстати, по Далю, низкий поклон ему за Толковый словарь – того живого великорусского языка, ныне о-очень многими, отродясь не ведующими, что в Словаре том могучем, как в хранилище, записано, растолковано и приправлено пословицами более 220 тысяч русских слов на все случаи жизни, а мы, неразумные, ныне хвастаемся знанием «аглицкого» языка, у нас в ходу все больше «сити», «о'кей», «менеджер», «калсалтинг», «трент» и «бренд»... Окститесь, ребята, пока не поздно, поскольку национальный язык, свой, родной, и есть тот фундамент, на каком только и может выстоять нация. Он, родной язык, и есть объединяющая сила. «Язык – стяг, державу ведет», – говаривали русские патриоты «во дни сомнений и тягостных раздумий о судьбах своей родины»...

Так вот В.И. Даль в своем бесценном словаре растолковывает пытающемуся докопаться до истины: «Слобода» – от «свободный», «свободить», село «свободных людей» или пригородное селенье, род посада, сельской столицы; ямская слобода, торговая, солдатская... казацкая. Слободчик – вольный человек, к земле не приписанный, то есть не крепостной...

Жители слободы, как правило, освобождались и от податей, то есть налогов. Должно быть, именно отсюда крепкие, вольные, но и трудолюбивые характеры. Большевики, ох, как таких не жаловали, а мой прапрадед служил в Польше еще в царствование Николая I, но вернулся в Купаву... А с 1925 года Купава как вольная слобода станицы Николаевской Хоперского округа Войска Донского перестала существовать...

...Вот мы и добрались до городка, теперь... Ново-Николаевска... Вроде образовался он после Октябрьской революции!.. Ничего не могу сказать: объехали мы его стороной, отчего он Ново-Николаевск и отчего не станица Николаевская, не ведаю?!. Но ведь обозвали станицу Святой Крест на земле Терского казачества Буденновском?! И сердце не дрогнуло... Или Вятку (от славянского племени «вятичи») Кировом? И тоже сердце не нудит... Да мало ли обезображенных имен и понятий за ними стоящих?!.

Едем, и все же едем: сердце знает, куда зовет... А позвало сердце к земле предков, что для каждого нормального человека, думаю, самый сильный посыл – зов то есть.

...На окраине Ново-Николаевска клочки степи, сказала бы, объедки, кургузые, брошенные, заросшие чертополохом, замусоренные местами нашей нечистоплотной, нашей бессовестной рукой, кидающей вокруг себя все что ни попадя, будто земля не своя, а вражья или марсианская.

Вышла из машины одна. Постаралась отойти подальше: к родной земле в одиночестве прильнуть, но руку водителя направляет более властная неведомая рука, и лимузин по пятам: волос чтоб с головы моей не упал, не иначе... Я сержусь, а сказать не могу: стеснительная от природы – дерзостью только прикрываюсь. Может, оттого и не приглянулась окраина моей в прошлом родовой станицы?..

Ну, вперед!.. К Купаве, где ж она, родимая?!. Дорога асфальтовая, и хоть, ясное дело, неширокая, но по русским меркам вполне приличная, и вот тебе на! Что уж никак не ожидалось: на нашем пути дорожных дел мастера! Ямочный ремонт сотворяют... Это среди вспаханных и засеянных полей без конца и без краю?! Что сей сон обозначал до сих пор не уразумела?!. Мелочь, но приятная. Всюду бы на родной стороне так нам друг друга привечать, а таких приветов и в самой Купаве мы, путешественники, совместно с радостью обнаружили и не раз...

Мчимся. Ни одной машины, ни встречной, ни поперечной, и все засеянные поля... пшеницей, гречихой, подсолнухом...

Да где ж она, Купава?!. Не привиделось ли мне узнанное про нее во сне?!

И вдруг... вдали на горизонте... в степи могильный Курган выплыл, как шлем великана, за шишку какого белоснежные облака, крутого замеса, цепляются, а с краю, едва угадывается, прилепилась, как гнездо ласточкино, часовенка с крестом, а у подножья кургана, как кольцо вкруг него, малая речонка в камышах заросшая, а ниже, ниже, на ровном на степном месте рассыпались хаты саманные, крытые не камышом, а шифером... И на столбушке, в степи, на синем щите (не со щитом моя Купава, а на щите!..) без обозначения статуса, затерянного, должно быть, не случайно еще в двадцатых годах прошлого столетия, когда кровью умывалась ни одна земля донская в России, так вот белыми крупными буквами: Купава... И... склонилась моя голова...

Господи! Помоги пережить и радость эту, и печаль...

Надежно спряталась Купава –

И глазом не достать, –

И ныне все добротна справа:

И степь налево, и направо,

Речонка – знатная оправа,

Курган над ней – державна стать!..

И небеса голубоглазы,

И пеной облако вдали,

Обильных красок буйство разом

Меня навек с ума свели,

Пьянящий запах разнотравья, –

О, Боже, кажется, в раю, –

Часовни крест как перст бесправья,

В забытом, но родном краю...

А забыт этот благословенный край нынешним расхристанным временем: свобода в упряжке не со слободой, а libera ради liberы, когда одним можно все-о с наворованными миллиардами, а другим в остатке и дырка от бублика сгодится. Вот и погибает бывшая слобода Купава, часть станицы Николаевской Хоперского округа войска Донского, а ныне поселение Купава Ново-Николаевского района Волгоградской области. Сто двадцать пять человек осталось, в том числе 17 детишек еще учатся жизни в незакрытой пока кирпичной школе, с прекрасной моему глазу сияющей алой вывеской «Купавская общеобразовательная основная школа...» Да-а... Вот вам, почтенные, и суффикс «ск». В корень смотреть надо. В корень. В нем сила каждого из нас. И слабость тоже.

Однако все по порядку. Вышли мы, три русские нормальные бабы, не тронутые, кажется, порчей нынешнего «свободолюбивого», «демократичного» времени из аховой для нормального глаза машины – значит, времечко коснулось и нас, патриоток, – и видим перед собой двух местных аборигенок: мать, на вид лет сорока пяти, и, вероятно, ее дочь, лет пятнадцати, пасущих телят в соответственной одежде: не в джинсах крутых, даже и китайского производства, и маечках на бретельках, а в платьишках, повидавших виды... Как увидели купавские жительницы нас, а пуще малую «машинёнку», ступающую по пятам, как динозавр, и... дёру вместе с телятами... Мы, остолбеневши от явно обозначенного аборигенками страху, кричим:

– Мы свои... мы русские...

Надо бы крикнуть: «Мы не новые русские», но я в запале добавляю:

– Я Купавская...

Они наддали пуще и на ходу:

– Мы ничё не знаем, мы ничё не знаем...

Стоим растерянные, потерянные и напрочь убитые, а тут на подмогу и наш Анатолий Алексеевич, как, надеюсь, помнит читатель, сорокалетний, женатый и с двумя детьми, пообтесавший, как увиделось уже нам, среди «новых русских», усмехаясь, выдал:

– Оставьте их, ничего не спрашивайте: они боятся вас...

– ?!

– Потому что по тачке и по виду вашему, разряженному, приняли они вас за «новых русских», вначале всё выведывающих, а потом всё скупающих... за бесценок...

Приехали... Мы вас так ждали – все жданки поели, а на деле: мы вас не звали, а вы явились...

«А ты что хотела, Купавская? – это я себе. – Ты где была, когда эту землю разоряли?! Когда от слободы Купавы даже названия не осталось... Теперь это ТОС – «Территориальное общественное самоуправление...» Звучит?! И создано оно теми купавскими, какие не хотят, чтобы земля их и их предков оказалась в чужих загребущих руках... Уразумела, желанная гостья?.. Так-то вот. С себя начинать всегда надо...»

...Погибает краса-Купава,

Зарастает тропа,

И налево к ней, и направо

Полыхает трава...

Полыхает огненным жаром,

Полыхает и сизым цветком,

Новорусским взялась пожаром,

Опустела, заглохла в лом.

И померкла былая слава,

Хат заброшенных гаснут глаза,

Гибнет кинутая Купава –

В неоглядной степи краса...

...В советское время в Купаве был совхоз по производству и переработке лекарственных трав... Теперь целебные травы ни к чему: заграничной химией пользуют «новых русских», а старые... До 2000 года купавские жители еще держались, их проживало на родной земле более 300 человек, а в школе обучались 80 детишек, ныне, как с кургана, всё ливнем скатилось: жителей 125, а детишек 17. Так-то вот. Но в Купаве есть электричество, водопровод, кое-где тарелки телевизионных антенн, подведен и газ, но газифицирован только один дом: денег (пропади они пропадом!) у остальных моих земляков на подводку к дому газа нету... Встречают каждого вошедшего или въехавшего в Купаву заброшенные дома, но на вопрос мой, продаются ли они, ответ однозначный:

– Нет.

Боязнь, боязнь одолевает купавских... Это тех купавских, чьи предки родились на земле Войска Донского, Хоперского округа, станицы Николаевской, слободы Купавы!.. Кстати, все, кого нам удалось разговорить, признавая, что их предки, действительно, в прошлом «слободчане», утверждали, тем не менее, что с казаками они, волгоградцы, никакой связи в прошлом не имели... Точно: я не я и хата не моя... Из памяти нынешних купавских вытравлена сама наследственная составляющая... Они не ведают, земля их – земля донских казаков... Хотя про Хопёр и Усть-Медведицу они еще знают... Слыхали...

А Лев Толстой утверждал: «Вся история России сделана казаками, народ казаками желает быть!» Да и теперь пишут в иных газетах, скажем, в АиФ: «Слова классика актуальны до сих пор – конкурс в казачьи кадетские корпуса в Ростовской области доходит до 10 человек на место...»

Кстати, этнографы до сей поры не утвердились, кто же такие казаки: этническая группа, то есть племя, народность, в составе русского и других народов или это особое сословие – социальная группа с правами и обязанностями, передающими по наследству, имевшее привилегии за несение воинской службы.

Как бы то ни было, но большевики расправились с казаками так, что боязнь и страх за принадлежность к этому героическому, верноподданническому этносу или сословию, верой и правдой служившему России, поселились в иных сердцах, кажется, неистребимо...

...Итак, огорошенные показавшимся нам странным приемом первых купавских жителей, мы, тем не менее, заметили автобусную остановку, свежевыкрашенную голубой краской, с приветливым воззванием «Добро пожаловать!» Правда, с обратной стороны нам желали «Доброго пути домой»...

Итак, по одной из улочек (позже мы узнали, что в Купаве их четыре: Заречная, Сиреневая, Садовая – прелесть какая, не правда ли?! Ну, естественно, Рабочая и переулок Школьный), так вот, должно быть, все-таки по переулку среди небольших, но чистеньких, ухоженных домиков с приусадебными зелеными участками мы и подъехали к школе – современному кирпичному зданию, с обозначением года постройки: 1993! Низкий поклон волгоградским властям: год-то для России, вспомни, читатель, не самый лучший, мягко говоря... Значит, тогда еще было для кого строить и с советской поры еще не исчезло святое: прежде забота о детях, о будущем то есть...

Итак, Купавская основная общеобразовательная школа... Конец июня, а двери распахнуты, слышен говор женщин... Странно... Здесь нас встретили радушно, как будто ждали желанных гостей... Женщин немного: пять-шесть человек... учительницы... И такое вот приятное совпадение: готовятся к новому учебному году, следовательно, красят и белят стены... Нормально... даже и по советским меркам... Сама в прошлом учитель, не раз и не два приходилось именно так и готовиться к учебному году...

Встречала нас директор, Татьяна Анатольевна... Прелесть, женщина! Доброжелательная, общительная, радостная от нового знакомства... Когда мы стали с ней рядом, окружающие вскричали: «Как вы похожи друг на друга!..» И теперь, глядя на фотографии, сделанные в Купаве, я вижу: да-да, похожи! Но, увы, в ее роду не было ни Купавских, ни Панченко (девичья фамилия моей бабушки Анны Григорьевны), но связь, связь явная, видимо, давняя, родовая, наследственная на наших с нею лицах!.. Вот вам и побеги от одного корня... Мне стало неловко от моей дорожной одежды, изысканно-простой, от моего, как это помягче сказать, городского что ли, эффектного вида на фоне шикарного лимузина перед этой простой, желанной, по крови родной мне слободчанкой из Купавы...

– Чем вы живы? – спросила я.

– Землей... от нее и кормимся, – ответила просто.

А я про себя подумала: «Землю, как зеницу ока, они и оберегают. Это то единственное, бесценное, что есть у них. Вот они и оберегают свою Купаву прежде от чужаков с загребущими руками. И даже от блудных детей: кто знает, с чем они вернулись?.. Что захотят?..

...Я привезла в дар свои книги. Много книг. Она радовалась, как ребенок, рассматривая каждую и поглаживая натруженной ладонью книгу, как живую... Ей все не верилось, что я Купавская из Купавы, что я настоящая писательница, да еще и живая, да еще и похожа на нее...

– А у вас можно ли где-то переночевать? – спросила я.

Она застеснялась, замялась с ответом и ответила не сразу, нескладно говоря, или от того, что она сама так думала, или по-другому ей нельзя было сказать...

– Да как вам у нас останавливаться... Где? Это если... в городе... в гостинице...

Возле на счастье объявились две девчушки, шести и семи лет, тоже прелесть! С картинки!.. Улыбчивые, глазастые и приодетые как на праздник... Мне разрешено было взять их в магазин, представлявший собой вагончик небольших размеров. Войдя в полутемное помещение и оглядев полупустые прилавки, я сказала приглашенным спутницам:

– Что хотите, то и купим... Выбирайте...

Девочки замялись. Та, что постарше, Настя, она уже окончила 1 класс, сказала отважно:

– Твикс...

– А тебе? – спросила я Любашу.

– Тоже, – прошептала та застенчиво: Любаше только предстояло в сентябре начать осваивать необъятные просторы науки.

Я с тоской осмотрела скудный ассортимент прилавка и, заметив красивую коробку, не ведая, что в ней, попросила любезную продавщицу, на лице какой сияло: «Чего изволите?», продать мне разом две штуки.

Теперь лицо продавщицы изобразило растерянность:

– Мы из этой коробки продаем конфеты поштучно и осталась только одна, – доверчиво сказала она.

Мои девочки переминались с ноги на ногу. К своей радости несказанной я заметила, думаю, известную всем детям России и Купавы тоже, «Аленку», с обертки сладкого-сладкого шоколада. Таким образом, к Твиксу было добавлено еще кое-что.

Для себя и моих спутников я купила буханку свежеиспеченного хлеба... Как жаль, что вы никогда не ели такого хлеба!..

...Неловко мне было перед порослью купавской, перед милыми девчушками за свою ничтожную «благотворительность» и все казалось, что выгляжу я той несчастной барынькой, Дуняшей, из «Станционного смотрителя», приехавшей на могилу отца и облагодетельствовавшей Ваньку, местного мальчишку, указавшего ей дорогу на кладбище, вызвав его восхищение: «...мне дала пятак серебром – славная барыня!..»

...А тем временем над головой нашей надвигалась нешуточная гроза: сизые тучи собирались в ком, ходили в нем ходуном, пока еще только недовольно ворча, только предупреждая об опасности, но я решилась ехать к кургану и на вершину его, к кладбищу...

Но Анатолий Алексеевич отчего-то (установка дана другая?!) запротестовал:

– Колея глубокая... еще застрянем...

Но я Купавская. Предки мои, не менее чем в восьмом колене, родились здесь, на этой казацкой земле, и я, еще не осмыслив подвоха, не зная, что по техническим данным машина эта – вездеход, сказала твердо:

– Тогда я иду пешком...

И машина мгновенно тронулась с места... И тут, на пути к подножию кургана, легла у ног краса-речонка, заросшая местами камышом, но все равно милая, чистая, светлая, я бы сказала, благостная... Купава-река...

Купава... речонка Купава...

Кургану – кольцо,

Прапрадедовская оправа,

Приветно ее лицо.

Отсюда пошла Купава,

Отсюда ее краса,

Отсюда степная слава,

Из-под небесья глаза...

Поили дедовской кровью

Суровые времена...

Смерть повенчали с любовью

С полымем семена...

И ныне всё меркнет слава –

Не меркнет лишь красота,

Сиротствует ныне Купава –

Вольная слобода...

Вьется дорога, взбираемся на курган, к вершине его, к кладбищу... Сколько судеб нашли усыпальницу в кургане этом, сколько имен, овеянных славой за сотни, тысячи лет!.. Не потому ли так пышно цветут здесь разноликие травы, в каких заплутается малое дитя, а нам, человекам средних лет, травы эти в пояс, не потому ли воздух здесь, как благодатный запах царственных даров, поднесенных божественному Младенцу, как запах смирны и ладана?!

Именно здесь, на этом кургане, мы, жалкие пилигримы, волею Провидения – не иначе! – созерцали такую красоту, какую не то что забыть, но и изъять из нашей души невозможно ни всесильному времени, ни скорой перемене мест, ни обманчивой перемене чувств!.. И потому, наверное, каждый из нас, путешественников, опьяненный этой веками рожденной красотой, не стесняясь проявления чувств, не скованный разного рода предубеждениями, здесь, в вольном степном краю, сказал вслух, словно себе самому, что испытал на этом величавом кургане воистину благо-дать, какую прежде, кажется, не испытывал... Если это и было преувеличением каждого, то что сказать обо мне, явственно ощутившей кровную связь с родной стороной?!

И теперь тоже в родной за прожитые немалые годы Рязани говорю:

На простор зовут, в степи,

Корни мои. Корни.

И на всем белом свете

Только там свет горний.

Там, в кургане, на кладбище,

Предков моих имена,

Там вольный ветер свищет

И разносит трав семена...

...А между тем гроза разыгрывалась в казацкую удаль... Ходили тучи уже над самой головою, посверкивали, играючи, молнии, погромыхивал гром и крупные капли дождя секли непокрытую голову, но это было еще прелюдией, а потом разом ка-а-ак грянуло, как раскололо небо над головою могучим ударом небесной секиры и опалило очи яростным полымем белесого огня, и прижухли травы, и прильнули к земле от пробежавшего по ним скорого ветра, и... ливанул ливень...

Так, так. Так и надо. Так блудных детей и встречают заждавшиеся родимые места... И поделом. По-де-лом. К истокам надо возвращаться раньше. Раньше. Как можно раньше, пока свежи силы и полно сердце не столько печалью, даже и светлою, сколько отвагой исполнения долга перед родной землей, страстным желанием оказания помощи каждому нуждающемуся на ней... Не своею болью только болеть надо, а болью родной земли. И радостью тоже. И тогда всё образуется у каждого и у всех сообща на родной земле. И в бывшей слободе Купаве тоже.

...Память крепкая по Купаве,

По родным обретенным местам,

Наведенная переправа

К дедовским сгнившим крестам.

Степь родимая тянет жилы

И к себе неустанно влечет,

Там часовня, курган и могилы,

Зарастая, речонка течет...

Там покровом синее небо,

Без конца и без краю даль,

Там ломоть пахучего хлеба,

Радость там... Но там и печаль...