Последний интернационал

Пролог

Люди старшего поколения, штудировавшие марксизм-ленинизм и историю КПСС в высших учебных заведениях, конечно, помнят слово Интернационал. Сначала был Первый, созданный стараниями закадычных друзей Маркса и Энгельса. Переругавшиеся и передравшиеся соратники из Первого Интернационала достаточно быстро разбежались, но идея не была забыта. Возникали Второй, Третий (коммунистический под эгидой Ленина), Четвертый (коммунистический, созданный Троцким) и даже Трехсполовинный интернационал. Но не пугайтесь и не выкидывайте эту книгу в мусорное ведро – это вы всегда успеете сделать (лучше конечно сдать в макулатуру и принести тем самым пользу обществу). В этом сборнике собраны рассказы о восьмидесятых годах Московского государственного университета, в котором в то время на основе безвозмездной помощи коммунистическим и прочим братским партиям обучались студенты из десятков стран – от Анголы и Афганистана до Ливана и Эквадора, а СССР был представлен всеми республиками, краями и областями. В университете существовал настоящий интернационал, не по убеждениям, целям и стремлениям, а просто по фактическому составу студентов. Эта пестрая картина порождала много занятных, трогательных, печальных и прочих историй и большинство из них протекали в студенческих общежитиях. Одно из них – двадцати двух этажное здание на проспекте Вернадского вмещало несколько тысяч студентов из самых разных уголков света. Имена персонажей рассказов, возможно, вымышлены, а вот их истории вполне реальны.

В Греции все есть?

В Греции все есть?

Петя Царев. У вас никогда не было знакомого по имени Петя Царев? А вот у меня когда-то был. Правда не совсем Петя и совсем не Царев, а Петрос Василиадис, но по-гречески это то же самое, что на русском Петя Царев, так что в дальнейшем, для простоты, будем называть его просто Петей.

В девятнадцатилетнем возрасте по направлению греческой коммунистической партии Петя приехал на учебу в Советский Союз. Первый год он обучался на подготовительном отделении, где в основном изучал русский язык, в котором, надо отдать ему должное, он добился великолепных результатов. Все, что Петя видел вокруг, ему в основном нравилось, правда видел он, к слову сказать, не так уж и много из окружавшей его советской действительности.

Все было бы весьма неплохо, если бы не одно досадное недоразумение. Будучи, несомненно, весьма прогрессивным человеком, Петя явился в Москву налегке, в одной паре кроссовок, джинс и прочего. Конечно, родившись и выросши в одном из рабочих пригородов Афин, Петя и предположить не мог, что в самой могущественной и развитой стране победившего социализма, одной из двух Сверхдержав, в свободной продаже нет ни кроссовок, ни джинс, ни многого-многого другого, к чему как к вполне заурядному и само собой разумеющемуся, с детства привык этот простой парень из рабочей семьи.

В «Березке» - существовавшей тогда сети торговли за валюту, он ничего не мог купить по банальной причине отсутствия валюты, а у фарцовщиков джинсы стоили столько, что всей Петиной стипендии (если правильно помню 110 руб.) могло бы хватить только на одну штанину, а ведь джинсы, как вы и без меня знаете, частями не продаются. Так и проходил он в одной паре джинс весь учебный год, к концу которого их вид напоминал о движении вечно немытых и щеголявших своей неряшливость хиппи из 60-х годов. На зимнее время всем иностранным студентам, приехавшим по направлению братских партий, выдавались коротенькие одинаковые серые пальтишки серо-мышиного цвета и черные кроличьи шапки ушанки. Так или иначе, но первый учебный год миновал, и Петя засобирался на каникулы домой в Афины.

Вся его семья, начиная с дедушки и заканчивая многочисленными дядьями, родными, двоюродными и троюродными братьями были членами коммунистической партии Греции и, поэтому, перед Петей остро встал вопрос, какие же подарки и сувениры привезти им с родины Ленина. Петя чуть голову не сломал, часами размышляя, что бы такого привезти из страны победившего социализма, уверенно шагавшей в авангарде всего человечества, в одну из самых отсталых европейских стран Грецию, чтобы удивить, а главное порадовать своих многочисленных родных. Не могу сказать, сам ли он додумался, или послушал совета какого-то злобного шутника и злопыхателя, но он взял с собой только одну пачку папирос «Беломорканал», которую в то время в пропитанной иронией студенческой среде, играя на созвучии слов, прозвали «Балтимор Кэмэл».

В Греции, в их маленьком скромном доме в пригороде Афин, по случаю его приезда собралась вся многочисленная семья, не исключая близких и не очень родственников. В небольшую гостиную с камином на первом этаже набилось, как позже вспоминал Петя, более двадцати человек, послушать из первых уст правдивое повествование о жизни в СССР. Центральное место, как и подобало, было отведено главе семейства – дедушке, удобно устроившемуся в кресле-качалке. И когда все, наконец, после небольшой праздничной суеты, заняли свои места, рассевшись вдоль стен с маленькими рюмками греческой анисовой водки ракии, Петя, ко всеобщему удовольствию, начал свой рассказ.

Он рассказал им о прекрасном самом красивом в мире московском метро, стоимость проезда в котором независимо от расстояния составляла в пересчете всего 8 американских центов, о грандиозных космических программах СССР, о строящихся по всей стране огромных заводах и фабриках. О джинсах и кроссовках, в которых ему пришлось в силу необходимости безвылазно проходить целый год, он решил умолчать, чтобы никого не расстраивать из-за таких пустяков. В завершение своего долгого повествования он попросил всех присутствовавших затушить сигареты, так как сейчас он даст всем желающим попробовать сигареты, которые в СССР курят все настоящие коммунисты. Первому папироса, смятая должным образом, чтобы табак не попадал в рот и далее в горло, была выдана дедушке. Остальные внимательно наблюдали за каждым его движением. После двух затяжек и минутного откашливания дедушка, затушив беломорину, подытожил : «Мы, конечно, у нас в Греции обязательно построим социализм, но… курить мы все-таки будем Марльборо».

К началу сентября Петя вернулся в Москву и уже, наученный на собственном опыте, вез с собой полный чемодан джинс, курток, кроссовок, футболок и прочей мишуры загнивавшего буржуазного общества отсталой Греции, видимо решив, согласно русской мудрости, что «запас карман не тянет». Петя не мог предполагать, как скоро он опять сможет побывать дома и привез всего этого добра из расчета до конца пятого курса.

Пять лет Петиного обучения в СССР пролетели быстро и, вдруг, на пятом курсе он страстно влюбился в стройную, красивую, эффектную во всех отношениях латиноамериканку Лусию с Кубы. Обучение подходило к концу, а любовь между ними все разгоралась, и они решили пожениться. Посольство Греции ничего против этого брака не имело, а вот представители Кубы заявили, что позволят своей гражданке выйти замуж за подданного капиталистической Греции только при условии, что он откажется от греческого гражданства и отправится жить на Кубу. Петиному отчаянию не было предела, он был мрачнее самых мрачных туч, но принял, единственное, по его мнению возможное решение – ехать домой в Грецию. «Я и в СССР шесть лет еле-еле выдержал, а уж «свободу» на острове Свободы мне точно не вынести» - грустно подытожил он.

С тех пор прошло более тридцати лет. В Греции, как я полагаю, и по сей день «все есть». Но я точно знаю, чего там нет - в Греции нет Петиной жены кубинки Лусии и папирос «Беломорканал».

Моцарт

Блестящим человеком был Моцарт. Сейчас я говорю не о Вольфганге Амадее – тот был гениальным. А этот именно блестящим, сверкающим, особенно на фоне всеподавляющей и всепоглощающей серости и убогости советского бытия начала восьмидесятых годов, когда даже на московских улицах, не говоря уже о провинциальных городках (про села и упоминать не стоит), преобладающими цветами были серый, черный, изредка синий или зеленый, когда одеться во что-нибудь яркое и броское приравнивалось чуть ли не к бунту против устоев социализма, подрывом авторитета коммунистической партиии вызовом самому всесильному «великому и ужасному» КГБ. «Кто седня носит Адидас – тот завтра Родину продаст» - припоминаете? «А откуда? А зачем? А на что это вы намекаете, пытаясь выделиться из массы трудящихся?» Так вот мой знакомый Моцарт и был таким блестящим, сверкающим вызовом серости будней. Его жизнь со стороны походила на сплошной праздник, на бесконечный веселый карнавал с изрядной примесью Лукулловых пиров.

Только представьте, каково было видеть вчерашним школьникам, поступившим в московский ВУЗ из провинции это буйство красок и непрекращающийся праздник жизни. Прозвище «Моцарт» крепко приклеилось к нему не только из-за музыки, постоянно звучавшей в его комнате, но, наверное, и из-за общего его стремления к красивой благоустроенной жизни. Ведь Амадей Моцарт по общему мнению и являлся квинтэссенцией такой возвышенной жизни. Жилище нашего Моцарта было завалено пластинками, или как тогда говорили – «пластами» Битлз, Аббы и Бог еще знает чьими, наверное, там были почти все популярные и известные тогда зарубежные группы и исполнители. Каждого входившего в его небольшую комнату музыка охватывала со всех четырех сторон, поднимала и уносила в фантастические дали, казавшегося нереальным буржуазного Запада, подальше от убогих и тоскливых до смерти реалий субботников, овощных баз, комсомольских, партийных и профсоюзных собраний. Впечатление отрыва от действительности усиливалось ароматами «Мальборо», «Кэмэла» и прочих сигарет «забугорного» мира, виданных в то время только в телевизионных фильмах про шпионов, да и то у меня до сих пор существуют сомнения находились ли именно сигареты указанных марок внутри пачек с манящими надписями наподобие «Ротманс», «Винстон» или реквизиторам с Мосфильма удавалось раздобыть на помойках западных посольств и постпредств только яркие упаковки, а внутри томились заурядные «Столичные» или «Ява» московской табачной фабрики «Дукат». На полках моцартовой комнаты красовались бутылки виски, ликеров и коньяков, по ассортименту не уступая, а по подлинности явно превосходя большинство даже известных московских баров. Вся эта роскошь не могла не притягивать к Моцарту всех любителей шикарной дармовщинки, разного рода друзей, а преимущественно шикарного вида подруг. Однако немногие счастливчики могли похвастать тем, что запросто запанибрата вхожи в эти пещеры Али-Бабы. Моцарт по-своему был весьма разборчив и щепетилен в выборе круга общения. Попасть к нему на вечеринку приравнивалось пусть к небольшому, но от того не менее приятному выигрышу в лотерею жизни. В клубах ароматного дыма, под аккомпанемент веселого смеха обольстительных девушек, звон бокалов и западной музыки, в центре действа находился сам виновник и вдохновитель, глава и творец этого ежедневного торжества – сам Моцарт, одетый с иголочки по последним требованиям моды, аккуратно выбритый, стильно подстриженный и благоухающих французским парфюмом, подтянутый и неизменно жизнерадостный.

Моцарт казался воплощением успеха и благополучия, его жизнь представлялась верхом обустроенности, о котором можно было только мечтать в суровых реалиях университетского общежития. Будучи студентом кажется уже четвертого курса он никогда, ни на секунду не заговаривал о лекциях и семинарах, и, тем более упаси Бог, о зачетах и экзаменах. То ли считал эту тему в своем обществе моветоном, то ли такими пустяками о каких и говорить не стоит. Он являлся счастливым исключением, подтверждавшим, что, не придавая никакого значения учебе, можно вполне благополучно проучиться до четвертого курса, да и вообще закончить университет. Никогда я не знал и, конечно, уже никогда не узнаю, был ли Моцарт прилежным и успевающим студентом, получал ли стипендию. Хотя, естественно, стипендия даже в пятьдесят рублей была бы совершенно незаметной в его шикарной жизни. На полках его комнаты, заваленных, забитых, заставленных пластинками, магнитофонными лентами, разнообразными бутылками и сувенирами не наблюдалось ни одного учебника или просто книги. Моцарт во всем был верен себе и своему стилю. Возможно, он тщательно прятал энциклопедию по истории мировой философии и труды Маркса под кроватью или где-нибудь за красиво выстроенными бутылками. Возможно, но маловероятно. Скорее этот временный баловень судьбы, так же играючи переходил с курса на курс, как играючи обзаводился друзьями и подругами. Мне могут возразить, что не возможно было учиться в центральном унивеситете страны, по сути дела ничего не делая и не уча. А Вы пробовали? Я пробовал. Возможно – отвечу я Вам, и очень даже возможно. Примером тому, правда совершенно другого рода, прямо противоположным Моцарту, являлись массы так называемых партийно-комсомольских активистов, проводивших годы своей учебы в нескончаемых заседаниях, комиссиях, собраниях, пленумах, пятиминутках, слетах и невесть еще где, но только не в корпении над конспектированием трудов Аристотеля и Гегеля. Их жизнь, конечно, не отличалась таким показным блеском и всей прочей мишурой, призванной завлекать и обольщать, но все эти деятели вполне сознательно приносили личную жизнь в жертву общественной, чтобы в дальнейшем получить все те же удовольствия и блага, но уже снисходительно выданные государством, партией, комитетом на законном и, соответственно, практически незыблемом основании.

Никогда не задавал я себе вопроса откуда, как и почему взялась вдруг такая непомерно шикарная жизнь этого самого Моцарта, - ведь он не был ни сыном посла на Занзибаре, ни племянником министра сельского хозяйства Узбекистана, ни внуком президента молдавской академии наук, - он был из семьи простых советских служащих, которых, как говорится, хоть пруд пруди. Ответ прост и очевиден – Моцарт был фарцовщиком, а проще говоря - умение, изворотливость, хитрость, помноженные на знание мест и местечек где можно что-нибудь достать, с целью это же потом перепродать с той или иной степенью выгоды для себя.

В одно прекрасное утро (правда, как потом выяснилось вовсе не для всех столь уж прекрасное), Система, которая естественно, ни на секунду не закрывала ни на что глаза и, тем более, уши, благодаря несметной армии вполне бескорыстных, а частично и корыстных осведомителей, а попросту говоря – стукачей, восстановила пошатнувшийся было Статус-Кво. Дверь комнаты Моцарта оказалась опечатанной, сам он в мгновенье ока исчез в неизвестном направлении, как впрочем и все богатства его пещеры Али-Бабы. После его внезапного и таинственного исчезновения все его ближайшее окружение поразила массовая амнезия, весь сонм верных друзей и еще более верных подруг. Никто и никогда не называл больше имени Моцарта вслух, как будто само его упоминание могло вызвать неизбежные репрессии, а длинная рука комитета тут же схватить за шиворот, выволочь из стен университета и столицы и зашвырнуть далеко-далеко за черту полярного круга. Имя Моцарта из нарицательного и сверхпопулярного моментально превратилось в строжайшее Табу.

Время не сохранило в моей памяти ни фамилии, ни подлинного имени Моцарта. Возможно сейчас, по прошествии более чем четверти века, он руководит одним из крупных банков или создает погоду на фондовой бирже, может открыл свое дело в США или Израиле, а может давно превратился в лагерную пыль и лежит где-нибудь в могиле за забором одного из бесчисленных сибирских лагерей с безликим номерком на ноге. Неисповедимы пути…

Москва 2006г.

Кардамон

Аспирантское общежитие МГУ в высотке на Ленинских горах, по сравнению со студенческими, казалось, если не раем земным, то, во всяком случае, его почти удавшимся воплощением и преддверием. Блоки из двух комнат с душем и туалетом. Комнаты небольшие, но зато только на одного человека… и на неограниченное количество тараканов. Сколько ни пытались их вытравить – бесполезно. Не было никакого МГУ – были тараканы, стоит МГУ – есть тараканы, рассыплется МГУ в прах и даже его имя сгинет в веках, а на его месте все так же прекрасно будут жить и благоденствовать тараканы. Плотность тараканьего населения в той или иной комнате зависит только от наличия или отсутствия в ней продовольствия. Но даже если его абсолютно не будет, и в комнате поселится аскет, питающийся солнечным светом и воздухом, то тараканы все равно не исчезнут. Они подтянут пояса, заточат жвалы и начнут поглощать книги, газеты, грызть деревянную мебель.

В моей комнате проблем с продовольствием не было никаких! Нет продовольствия – нет и проблем с ним! Питался я поочередно то в студенческой, то, в так называемой профессорской столовой. Но, не смотря на это бесстрашные и упорные усатые «разведчики», посланные великим тараканьим братством, все же нет-нет, да появлялись, оставляя на всякий случай своих немногочисленных резидентов.

Народ в аспирантском общежитии жил самый разнообразный, от скромных представителей тайги и тундры до гордых посланцев заоблачных горных краев, от французов и греков до жителей Экваториальной Африки. Единственным объединяющим всех фактором являлось то, что обучение в университете все проходили бесплатно: граждане СССР согласно Конституции, а иностранные подданные потому, что были посланцами своих коммунистических, социалистических или каких-либо еще братских партий. Но, как верно говорят, нет правил без исключений! На восьмом этаже одного из секторов аспирантского общежитияпроживал некий гражданин Ливана Элиас – студент четвертого курса, на первый взгляд пробравшийся в этот корпоративный аспирантский рай совершенно незаконно и незаслуженно. Но не торопитесь делать скоропалительные выводы! Все объяснялось просто – он учился на свои кровные деньги, исправно перечисляя московскому университету твердую валюту. За свои деньги Элиас сам выбирал как и где ему жить, пользовался всеми доступными за деньги благами и привилегиями. Импортные продукты, сигареты и элитный алкоголь он покупал в магазине «Березка» за конвертируемую валюту, на недостаток которой никогда не жаловался. Он всегда держался особняком от основной массы проживающих, среди которых было немало желающих попить на халяву виски и покурить «Marlboro». Элиас и к себе особо близко никого не подпускал и к другим в товарищи не набивался.

Каково же было мое удивление, когда однажды поздно вечером, открыв дверь на очень деликатный стук, который был едва слышен, я увидел его. Чем мог рядовой советский аспирант угостить человека из капиталистического мира, имевшего полные карманы конвертируемой валюты?

- Кофе будешь? – преодолев минутное замешательство, спросил я – с кардамоном!

- С удовольствием, - кивнул с дружелюбной улыбкой Элиас и, пройдя в комнату, присел к столу.

Я открыл шкафчик , достал турку и, наскоро бросив в нее три куска сахара, пару ложек молотого кофе и щепотку немолотого кардамона, побежал на общую кухню. На газу кофе поднялся в считанные минуты. Вернувшись, я достал из шкафчика подаренные мне товарищем из Литвы две глиняные кофейные чашки. «Вот – не ударю в грязь лицом – гордился я собой, - и чашки у меня раритетные и кофе арабика, да еще и с кардамоном!»

Я разлил кофе по чашкам, Элиас достал хорошие сигареты, мы закурили и, неспешно отхлебывая кофе, завели беседу. Разговор шел ни о чем, кофе в чашках постепенно заканчивался, как вдруг лицо Элиаса исказилось гримасой – он внимательно посмотрел на кофейную чашку из которой только что отпил очередной глоток и одним пальцем достал из нее что-то и стал с любопытством рассматривать.

«Что это?»- вытянув руку по направлению ко мне, ошарашено спросил он.

На указательном пальце лежало бездыханное тельце свежесваренного таракана средних размеров.

«Это…кардамон» - Мгновенно выпалил я, не придумав ничего лучшего.

«Надо же! – пожал плечами и сделав удивленные глаза, усмехнулся Элиас, - Сколько лет пью кофе с кардамоном, а первый раз вижу кардамон с усами!»

Посидев еще несколько минут и выкурив со мной еще по одной сигарете, Элиас поднялся, сердечно поблагодарил меня за кофе, пожал мне руку и, пожелав спокойной ночи, ушел. Больше ко мне пить кофе он никогда не заходил, но достаточно часто приглашал меня на чашку кофе к себе – почти всегда с кардамоном, и всегда «без усов».