Последний день ноября перед первым снегом

Глава 1

Я выбрался из канавы один. Из пятерых.

Сёстры и братья остались там, в темноте, и я больше не слышал их писка. Там, на дне, текла вода. Когда нас бросили — просто завязали в старую тряпку и швырнули, — и я просто оказался сверху. Тряпка размокла, я распутал её когтями и не утонул.

Если бы нас выбросили парой недель раньше, не выжил бы никто. Слишком малы мы были тогда, слишком слабы. Но дети прежних хозяев не давали отобрать котят у мамы-кошки. Они тискали нас, таскали за хвосты и говорили, что мы красивые. А потом уехали на экскурсию в другой город, и родители решились. Потом дети поймут и успокоятся. Люди всегда успокаиваются.

Я белый. Это я знаю точно, потому что помню свои лапы. А ещё у меня черная спинка, черный хвост и черное сердечко на подбородке, — но это мы теперь знаем. Тогда была темная ночь и грязь. Грязь я вымыл языком, как учила мама, вылизывая нас перед сном. А ночь никуда не делась. Вместе с холодом.

Надо уходить. Лучше туда, где фонари.

Мама говорила, что на каждый шаг надо громко мяукать, тогда тебя обязательно найдут. Но мяукать страшновато: вдруг найдёт кто-то не тот? Я прижимал уши и брел вперед. Кусты, еще кусты, канавка, дорога.

Слева — мокрая трава, справа — высокие заборы. И никого. Я мяукал громче и не останавливался.

Холодно.

Лапки промокли, и холод поднимался все выше, к животу, к сердцу. Справа и впереди зажёгся еще один фонарь. Лампа там была желтая, а не белая, и от неё как будто пахло теплом. Там разговаривали.

Я собрал все силы. Мяу — погромче.

Бегом!

Это только кажется, что бегом. На самом деле лапки еле волочатся, и каждое движение отдает болью в груди. Но я перестал бояться.

Человек и собака за забором. Я видел их тени. Собака большая, страшная. Для меня самая мелкая шавка большая и страшная. А ещё заборы без щелей не бывают, я не знал, чувствовал. Плевать на собаку, съест так съест. Терять мне нечего.

Я пролез в щель, мокрый, дрожащий, и замер. Я видел её, эту собаку. А она смотрела на меня.

Вдруг...

***

Старость — не радость. У собаки тринадцать лет — это она и есть, старость. Это когда утром болят суставы, а вечером болит всё остальное. Я не весёлый щенок, не молодая дурочка, плод запретной любви хозяйской овчарки и соседского Жучка.

Я — Мурка. И имя у меня дурацкое, кошачье, но хозяин так назвал, когда я была крохой и пищала, как котенок.

Я родилась в этом доме. Я пережила маму и брата: их унесла мерзкая болезнь, от которой воняло какашками, аптекой и смертью. Сама еле выкарабкалась. Кот Васька, старший у нас, тоже не справился.

Меня тогда кормили из шприца, им же заливали в рот какую-то гадкую смесь лекарств и витаминов. Я похудела до ребер. Лечили грубо, больно, но выходили.

Врач потом удивился, а я его укусила как смогла, слабыми челюстями. Он лечить не умеет, только деньги брать умеет. А хозяин — своими домашними средствами и своим упрямством. Хотя только меня и вытащил. Больше никого. Спасибо.

Вот идем теперь обходить двор перед сном. Хозяин любит этот ритуал, и мне не помешает — надо размять кости, пока окончательно не закоченели. Завтра обещали снег, я чую его в воздухе: он пахнет издалека, с небес, веет тишиной.

Темно. Гавкнуть можно, но не на кого.

Вдруг слышу — пищит.

Я насторожилась. Крыса, что ли? С крысюками у меня разговор короткий: за шею зубами и лапой по наглой заднице. Труп нужен, так получайте. Ни один кот так не умеет, как я. Вот ведь, живу с кошачьим именем и ловлю лучше любого кота. И не стыдно. Пусть кто попробует засмеяться. Я ещё зубы покажу.

Пищит.

И пробирается под забор. Я изготовилась, я готова разорвать...

Стоп.

Ребёнок. Только кошачий.

Я вижу его: белое, дрожащее, мокрое существо с черным хвостом. Он идет прямо на меня. Вот наглец!

Мне бы своих щенков сейчас — я уже прабабушкой была бы, если б они выжили...

А этот прёт, не боится. Подошёл. И ластится. Ткнулся носом в мою лапу, лизнул её шершавым язычком. Ох уж этот материнский инстинкт. Проклятый, ненужный, давно забытый. Он проснулся во мне с такой силой, что я забыла про боль в суставах и про старость.

Я накрыла его собой, я стала лизать. Зализать всего. Мокрую шёрстку, грязные лапки, холодный носик. Я буду тебя греть, маленький. Я буду...

***

Гуляем мы с Муркой по старой привычке. Ей перед сном надо, да и мне не помешает — проветриться перед ночью. Завтра синоптики обещали снег, первый в этом году, а пока темно, сыро, но терпимо. Я засунул руки в карманы и слушал тишину.

А тут из тишины пищит.

Я остановился. Мура, что пищит? Ты слышишь?

Показалось. Или нет? Лисы не пищат, они будто кашляют. Сойка у нас в посадке живёт, она, зараза, как кошка мяукать умеет, но этой давно спать пора, она на ночь глядя не орёт.

Нет. Точно пищит. С улицы, из-за забора. Я подошёл ближе. В штакетнике есть щели — специально, чтобы весной вода уходила. И в эту щель кто-то протискивался. Шуршит, кряхтит, пищит.

Я взял палку. Вдруг крысюк? Так огреть по спине наглую тварь, а там Мурка прихватит. Я занёс руку, шагнул вперёд...

Мура!..

Ёлы-палы!

Обхожу куст, свет фонаря упал на Мурку. Она лежала на земле, прижимая к себе что-то маленькое и белое. Она его лизала. Я такого не видел никогда: моя старая, ворчливая, никого не подпускающая Мурка облизывала комочек шерсти, как родного щенка. Не съела бы!

Я подошёл, отобрал. Оно всё в собачьих слюнях, тёплое и мяукает. Маленькое, худое, но живое. Смотрит на меня жёлтыми испуганными глазами. Пришёл, значит... младший научный сотрудник. Васей назвать? Так был уже у нас Васька, болел да помер...

Да подожди ты, Мура, не подпрыгивай!

Дай посмотрю. Вроде целый.

Я обтёр его рукавом куртки. Он притих, потом вдруг вцепился когтями в воротник, головку запрокинул и сунул мне под бороду. Трётся. Мурчалка у него ещё не работает, но он подмяукивает тоненько, жалобно, стонет. Лапки расставил, вцепился, будто обнимает.

Обнимашки у нас ... Сердце дрогнуло.

Ну что ж, будешь... Тишкой. Тихон. Или Тигран? Да ну, какой из тебя тигр? Ты просто Тишка-котишка.

Пошли с мамой знакомиться. Да, Мура, собачья твоя морда, ты теперь его мама, не спорю. Но у нас всех общая мама дома. Думаю, примет младшенького.

***

Я Тишка, все слышали!

Я буду хорошим. Я обещаю.

Я даже хвостик вверх подниму, когда вы нальёте мне молочка в блюдце. Это чтобы все видели, что я кот, а не кошка какая-нибудь. Со мной проблем не будет, и котят я не принесу, топить не придётся. И мышей ловить буду, если мама Мурка научит. И крыс...

Я остаюсь!

Ой... В смысле, вы меня оставляете... Ведь правда?

Я замер, боясь, что меня снова завернут в тряпку и кинут в канаву. Но папа улыбнулся, почесал меня по черному сердечку на подбородке, и я понял: всё. Я здесь. С мамой Муркой, с этим большим человеком и с большой мамой.

С фонарями за окном. С печкой.

А там, за забором, осталась осень. Самая страшная, самая мокрая.

Я её не хочу.

Она холодная.

А дом тёплый.