Последние каникулы детства

От автора

Георгий Михайлович Крамаренко. Простой человек, проживший интересную, насыщенную событиями жизнь. Он участвовал в двух Мировых войнах, был награждён за личное мужество. Всю свою жизнь Георгий Михайлович трудился, любил свою жену, растил детей, в общем, просто жил…

Я познакомился с ним, когда приехал к родне моего отца на Тамбовщину. Каждый раз, когда мы с ним встречались на речке Вороне, он рассказывал мне случаи из своей жизни, которые в итоге помогли мне окончательно определиться с выбором моей будущей профессии.

Эти истории человека, жившего в то трудное и одновременно счастливое время, глубоко запали мне в душу и, по прошествии времени, я решил записать их, чтобы сохранить память о нём.

Глава 1. Встреча

В том году на семейном совете было решено отправить меня на все каникулы к нашим дальним родственникам в одну из деревень на Тамбовщине. Красивая природа, речка, лес, деревенское питание, по мнению моих родителей, должны были пойти мне на пользу, и я смог бы успешно закончить выпускной класс.

Я слегка недоумевал, зачем надо ехать из теплой Одессы куда-то в центральную часть страны, да и не совсем понятно было, что я там буду делать?

Но, билеты уже были куплены, и мне ничего не оставалось, как взять с собой несколько книг, одежду для разной погоды и сесть в поезд. На станции меня должны были встречать мои родственники.

Так и случилось. Встреча вышла радушной, за столом собралась вся родня, меня накормили домашней выпечкой с ароматным чаем и я, переполненный эмоциями от тёплой встречи, ушёл в приготовленную для меня комнату, лёг и моментально уснул.

Утром меня разбудили первые лучи солнца. Я встал, позавтракал на скорую руку и пошёл на речку, благо она была метрах в пятистах от дома.

На мостках, на самом их краешке, я увидел худощавую, слегка сутулую фигуру старика в простой деревенской одежде, резиновых сапогах и соломенной шляпе, над которой вилась тоненькая струйка дыма. В руках у него было самодельное удилище, и он не сводил глаз с поплавка, который течением медленно сносило в сторону.

— Что, паренёк, купаться собрался?

Я кивнул.

— Не советую. Вода с ночи прохладная для купания. Да и рыбу ты мне своим барахтаньем всю распугаешь, — слегка усмехнувшись в усы, сказал старик. — Присядь рядышком.

Я, встав на колени и свесившись с мостков, попробовал речную воду. Надо сказать, что дед не обманул, и вода была довольно прохладной, что для меня, привыкшего к теплым водам Черного моря, имело значение.

— Что-то я тебя впервые вижу. В гости приехал, аль как?

— Да, я из Одессы, а здесь живут мои дальние родственники по отцу. Вот и решил разок сменить пляж Чёрного моря на бережок реки Вороны.

— Ишь ты, откуда приехал. Между прочим, Одесса — мой родной город. Вот так! — заметив моё удивление, сказал старик.

— Ну, давай знакомиться. Меня зовут Георгий Михайлович, но кличут меня все в деревне дедом Жорой. А тебя?

— Я Серёжа, Сергей.

— А сколько тебе годков-то стукнуло?

— Шестнадцать.

— Почти взрослый. А мне уже восемьдесят пятый годок идёт. Ну, вот и познакомились. Ты как, рыбалку уважаешь?

— На Чёрном море ловил бычков.

— Ну, у нас тут и краснопёрка, и плотвичка, и чехонь. Окушки с пескариками попадаются. Даже можно щучку залудить на живца. Если хочешь, я могу дать тебе снасти, и будем вместе ловить. Или рано поутру, или на вечерней зорьке. Как тебе такое предложение?

— Ой, спасибо, деда Жора. Я с удовольствием составлю компанию.

— Вот и славно. Заодно про жизнь погуторим, коль интерес будет. А теперь можешь и окунуться. Поймёшь, в чем разница между тёплым морем и нашей рекой.

Окунувшись в холодноватую для меня воду, я всё-таки не решился заплыть далеко от берега и, выбравшись на мостки, быстро обтёрся полотенцем, оделся и собрался домой.

— Так смотри, завтра я возьму вторую удочку и буду ждать тебя вечером здесь, на мостках.

— Обязательно буду! — ответил я и зашагал к дому.

Глава 2. Сейф

Вечером следующего дня я пришёл на мостки.

— Смотри, Сергей! Это моё любимое место, вытирая пот с лица подрагивающей рукой и улыбаясь, сказал дед Жора. Я нечасто сюда хожу – далековато от дома для меня. Но, отсюда ухожу всегда с уловом. Да и душой я здесь отдыхаю…

Я огляделся. Мы оказались на берегу реки, в водах которой отражалось заходящее солнце. Кругом был такой покой, что хотелось просто молча любоваться. Даже голосом можно было вспугнуть эту прекрасную тишину.

А я всё ещё находился в ритме большого города, всё время ловил себя на том, что куда-то тороплюсь, стараюсь всё делать быстро. Короче — суета сует. Здесь же на душе стало легко и свободно.

И мы, вполголоса переговариваясь, приготовили снасти и уселись на мостки. Пару часов просидели в молчании, глядя на поплавки. Клевало редко. Каждый из нас думал о своём. Иногда мне казалось, что дед просто дремлет.

— Дед Жора, смотри, воскликнул я, указывая рукой на реку. — Что это?

Мимо, не спеша, по реке плыл кусок доски с лежавшей на боку ржавой металлической коробкой.

— Как же она туда попала? – удивлялся я, глядя, как течение медленно разворачивало доску и несло дальше.

Дед Жора хмыкнул, закурил цигарку и, повернувшись ко мне, тихо сказал:

— Знаешь, была у меня когда-то своя слесарная мастерская… в Одессе. Давно это было… Вы в школе-то изучали Первую мировую войну?

Я кивнул, следя глазами за уплывающей доской.

— Так вот, случилось это аккурат перед нападением германцев. Держал я свою слесарную мастерскую недалеко от дома одесского полицмейстера (ну, это кто-то навроде нашего начальника милиции) …

Затянувшись, дед сощурился от попавшего в глаз дыма, хитро улыбнулся в усы и начал свой рассказ.

— В молодости я был довольно неплохим слесарем. Чинил, лудил, паял любые металлические вещи, делал дубликаты утерянных ключей, ходил и по домам чинить дверные замки. Увлекательное это занятие, я те скажу — чинить замок: тут кто хитрее, настойчивее, тот и победит: ты его или он тебя. Бывает, ерундовина — замок, а открыть не можешь, бьёшься, бьёшься, бросишь… снова берёшься. Не люблю я, Сережа, проигрывать.

Вот поэтому и слыл я в округе спецом по замкам и никак не думал, что однажды это принесет мне известность … в полицейских кругах.

Да! Пару раз ко мне обращались и лихие люди, предлагали солидный барыш, если я помогу им замки вскрыть, угрожали даже, стервецы. Может быть, и стал бы я известным одесским "медвежатником", но я всегда отказывался — мне моя свобода как-то милее и дороже была.

Как-то сижу я, значит, в своей мастерской, паяю. И вдруг, открывается дверь и заходит ко мне полицейский пристав. Удивился я его визиту, ведь никаких грехов, ни больших, ни малых, за мной не числилось. А он огляделся и говорит:

— Георгий Крамаренко?

— Да, это я.

— Возьмите свой инструмент и следуйте за мной. Велено Вас доставить к Его превосходительству господину полицмейстеру.

— Ну, раз велено, значит, велено, говорю, а у самого голос дрожит, мало ли чего?

Собрал я в торбу свои инструменты, запер мастерскую и пошел с приставом в соседний дом, мимо которого я каждый день проходил, но где и не чаял побывать.

Вошли мы в дом со стороны двора, прошли к парадной лестнице, остановились. Я одной рукой картуз мну, в другой торбу с инструментом сжимаю. Оставил меня пристав, а сам быстрым шагом поднялся доложить, что, мол, приказание выполнил и слесаря привел.

Через некоторое время спускается по лестнице сам полицмейстер — осанистый, важный, в тёмно-зелёном мундире. Я ему поклонился, а он остановился, посмотрел внимательно на меня и говорит:

— Слышал я, что ты в замках хорошо разбираешься.

— Точно так, Ваше превосходительство.

— У меня в кабинете стоит сейф, мне нужно срочно его открыть, а ключ куда-то задевался. Прислуга уже весь дом обыскала, а найти не может. Следуй за мной.

Повернулся он и стал подниматься по лестнице. Делать нечего, пришлось мне "следовать за ним". Иду, робею, по сторонам смотрю. Красота кругом! Картины, зеркала в золочёных рамах, на паркетных полах ковры, прислуга в белых передниках... Остановились мы перед крепкой дубовой дверью – кабинетом хозяина.

Зашёл я вслед за полицмейстером в его просторный кабинет и сразу заметил в углу сейф известной на то время Петербургско-московской фирмы "Санъ-Галли". Он был чёрный, большой, с завитушками наверху и выглядел очень внушительно. Замки там были надёжные, и я понимал, что придется мне хорошенько потрудиться, чтобы вскрыть его. "Мать честная! — думаю я. — Влип ты нынче, Георгий, дальше некуда". А полицмейстер мне и говорит:

— Мне вечером надобно прибыть на доклад к градоначальнику, так что постарайся, любезный, справиться с работой до пяти часов пополудни.

— Ваше превосходительство, — говорю, — у меня только одна просьба. Закройте обе двери в кабинет, поставьте снаружи у дверей своих слуг, а когда работа будет сделана, я постучу в дверь и Вас пригласят. Мне сподручнее, когда никто не смотрит, как я работаю.

Полицмейстер усмехнулся, задумался, прошёлся по комнате, внимательно поглядывая на меня. Я видел, что он сомневается, можно ли меня оставить один на один с сейфом в кабинете? Затем он принял решение и, выйдя из кабинета, отдал распоряжение поставить людей у обеих дверей.

Я принялся за работу. Честно скажу, Сережа, это было непростое дело. Пришлось призвать на помощь все свои знания замков, умение и смекалку. Не хотелось мне в грязь лицом ударить!

Не буду тебе раскрывать всех секретов, но через два часа, уставший, грязный, с поцарапанными руками, я подошел к двери и стукнул в нее.

Дверь тотчас открылась, какой-то полицейский чин глянул внутрь, велел мне не двигаться и побежал куда-то с докладом. Я повернул голову и увидел второго полицейского, который внимательно следил за мной.

Через несколько минут в кабинет скорым шагом вошел полицмейстер в сопровождении того пристава, который меня привел.

— Открыл сейф? — удивленно покачал он головой. — Так быстро?

— Так точно, Ваше превосходительство! Дверь открыта, но в сейф я не заглядывал.

Хозяин быстрым шагом подошел к сейфу, потянул за ручку дверцы и распахнул его. Я отвернулся.

Он взял из сейфа какие-то бумаги и обратился к приставу:

— Вручи ему кошель, что я дал тебе, — и вышел из кабинета.

Пристав похлопал меня по плечу и повел обратно вниз. Во дворе он достал из кармана кошель и вручил его мне.

— Завтра за тобой пришлют еще раз. Надо будет ключ изготовить. И, легонько подтолкнув, отправил меня восвояси.

Пришел я к себе в мастерскую, запер дверь, ополоснулся и, для начала, достал обед, который принёс с собой.

Потом, насытившись и перекурив это дело, я посмотрел в кошель. Денег Его превосходительство не пожалел! Их могло хватить и на хорошую мастерскую, и на то, чтобы взять в работники парочку мастеровых.

Но... вскоре началась война, и мне так и не пришлось поработать в своей новой мастерской… — махнул рукой дед Жора.

— Да, жаль… А потом, дед Жора, где ты работал?

— Потом, Сережа, война — кровь, смерть, голод…

— Расскажешь?

— В другой раз. Смотри, звёзды уж на небе. Потеряли нас дома. Собирайся, пойдём.

Глава 3. Пулемёт

И опять мы сидим с дедом Жорой на старых мостках и смотрим на поплавки, которые, как солдатики на посту, не шевелясь, стоят в воде.

— Смотрю я на тебя, Серёжа, и вспоминаю империалистическую войну. Были там и твои ровесники, и мальчишки-добровольцы помладше тебя, и "сыны полков". Воевали они, чтобы отомстить за своих погибших родных. Порой они, подражая взрослым, равняясь на них, совершали настоящие подвиги, защищали свою Родину наравне с солдатами… Если мы, взрослые, выполняли приказы командования, то дети делали это добровольно, оказавшись волей судьбы вовлечёнными в военные действия.

Я, чуть повернувшись к деду, украдкой смотрю на него, вижу, как темнеет его лицо, сжимаются губы, а рука тянется в карман за очередной цигаркой.Легонько трогаю деда за рукав:

— Расскажи, дед, не молчи.

Он взглядывает на меня из-под кустистых бровей, и я замечаю в его глазах давнюю горькую боль.

— Им бы в игрушки играть, — говорит дед, — а они… Сколько погибло!

Дед замолкает надолго… Я жду, внимательно следя за поплавком, знаю, что он блуждает где-то в своих воспоминаниях, печальных и далеких.

— Был у нас один такой "сын полка", — наконец начинает дед Жора, и я облегчённо вздыхаю: хоть выговорится.

— Стояли мы как-то раз в Галиции. Появился однажды в нашей роте мальчонка лет десяти-двенадцати, худой да низкорослый, Костей звали. Родителей убили австро-венгры, и он решил мстить врагам за их смерть.

Скажу тебе так, Сережа: там, где взрослый не пройдёт или обязательно будет замечен вражеским дозором, Костя умудрялся ужом проползти мимо австро-венгерских разъездов и добыть ценные сведения о противнике. Был он пару раз оглушён взрывами, но, слава Богу, ни

одной серьёзной царапины не получил. Мы, бывалые солдаты, как могли, оберегали мальчонку, приглядывали за ним, чтобы в своей тяге к мести, он чего не набедокурил и не слишком геройствовал.

А тут случилась оказия – аккурат против наших позиций у австрияков был установлен и хорошо замаскирован пулемёт на колёсной станине. Ох, и досаждал же он нам! С позиций роты он был практически не виден, а стрелял он так, что не приведи Господь высунуться из траншеи — вмиг поплатишься головой за такое безрассудство. А уж подобраться к нему поближе и уничтожить — самоубийство чистой воды.

Так ведь вот что этот пострелёнок придумал. Дождался ночи, взял с собой длинную верёвку (и где только нашёл такую – метров двести будет), выбрался из траншеи и отправился к окопам противника. Добрался до переднего края и пополз вдоль бруствера. Полз, тащил эту тяжёлую бухту за собой, пока не обнаружил пулемёт.

Его обслуга, понадеявшись на маскировку и обнаглев от самоуверенности, ночью отправилась спать в блиндаж, поэтому на позиции никого не было.

Костя привязал верёвку к оси станины пулемёта, проделал штыком лаз в колючей проволоке и пополз в расположение роты, разматывая верёвку за собой. Добрался до первого секрета, где его уже поджидали наши разведчики. Колени грязные, руки в крови, сам отдышаться не может, а верёвку тянет вместе со всеми, помогает товарищам вытягивать пулемёт из укрытия. Спохватившиеся австрийцы попытались догнать пулемёт, но залпы с наших позиций вернули их на место. Пулемёт благополучно дотащили до окопов.

Вот такой подвиг совершил маленький солдат, "сын полка", наш Константин.

А еще через две недели прибыл командир дивизии и вручил юному герою Георгиевский крест IV степени за этот подвиг…

— Деда Жора, а что потом стало с Костей? Так и служил с вами?

— Что? Служил он у нас ещё с полгода, а потом, когда ему стукнуло тринадцать лет, решили его отправить в тыл, в Петроград, на учёбу. Ох, и не хотел он бросать нас, своих боевых товарищей, но приказ есть приказ... А вот что потом с ним стало, добрался он до Петрограда или примкнул к какому другому полку, это мне неведомо… Но одно я знаю точно – хороший из этого мальчонки вырос человек, надёжный. Я бы и сейчас с ним в разведку пошёл.

Глава 4. Награда

День клонился к вечеру. Солнце перестало палить, и мы с дедом Жорой расположились на любимых мостках, размотав удочки. Вдруг, он слегка склонил голову набок и замер, к чему-то прислушиваясь. Издалека доносились глухие раскаты грома, хотя небо было чистое. Не сразу, но до меня дошло, что это ведутся стрельбы на полигоне, километрах в двадцати от деревни.

Эти глухие раскаты напомнили мне, что мой старший товарищ прошел фронтовыми дорогами не одну тысячу километров.

— Дед Жора, ты ж воевал в Первую мировую? Мне рассказывали в деревне, что тебя даже наградили?

— Воевал. Да, и награда имеется, — дед, скрывая некоторое смущение, достал цигарку и прикурил.

— Какая?

— Георгиевский крест 4 степени. Это, брат, самая ценная для солдата награда была.

— Расскажи, пожалуйста!

— Чего ж не рассказать? Только вот тяжко мне это вспоминать. Война – это кровь, много крови и смерть повсюду. Вот сидели мы как–то в секрете с земляком, с Сашком, мирную жисть вспоминали, знакомых. Вдруг он молча кланяется земле, а из головы — струйка крови. Шальная пуля — и нет его. Страшно очень. Война – это как очень тяжёлая работа, командир отдал приказ, и ты идёшь вперед.

Дед замолчал. Я терпеливо ждал, понимая, что сейчас он мыслями там, в окопе.

Через некоторое время, откашлявшись, дед продолжил:

— Командир поставил задачу: провести разведку в тылу врага. По решению штаба необходимо было отправить две группы. Одна должна была отвлечь внимание на себя, а вторая — выполнить задание.

В первой группе все бойцы могли погибнуть, поэтому, набирали в неё только добровольцев. Парень я был холостой, вот и вызвался в эту группу.

Продвигались мы вперёд перебежками, от одной воронки к другой. Глаз у меня зоркий, и в одной воронке я увидел убитого австрийского знаменосца, а в мёртвой руке было зажато древко знамени. Действовать надо было быстро. Я оторвал полотнище австрийского знамени от древка и запихнул себе за пазуху.

Пули свистели вокруг, взрывались снаряды. Страшно, но выполнять приказ надо. Только я выбрался из воронки и изготовился к следующему броску, как рядом со мной разорвался снаряд. Взрывной волной меня подбросило вверх и, падая, я крепко приложился головой об землю. Мир вокруг меня погрузился во тьму.

Спасибо ребятам, дотащили меня, контуженного, до своих и доставили в тыловой лазарет, где я и провалялся до полного выздоровления. Контузия оказалась довольно серьёзной.

Пока я был без сознания, с меня сняли мундир и найденное мной знамя отправили в штаб. Это мне потом ребята рассказали.

А через месяц к нам на позиции прибыл командир дивизии и вручил мне солдатский Георгиевский крест 4 степени за то, что австрийское знамя доставил.

Дед опять замолчал. Я сидел молча, боясь нарушить тишину.

-Да-а-а… — протянул дед, — Вот так я получил своего Егория. Ладно, Сергей, пойдем домой, заждались нас там.

Глава 5. Выборы

В один из вечеров мы сидели на наших мостках с дедом Жорой. Я что-то мурлыкал себе под нос, наблюдая волшебный закат над рекой. Зрелище было необыкновенное. Нигде и никогда я не видел больше такого торжествующего, пылающего рубинового заката над темнеющим лесом. Он был так горяч, что мне захотелось погреть о него руки. Словно смутившись чужой красотой и страстью, вспыхнула алым цветом, покрылась рябью и речка.

— Красота, — выдохнул я, оглядываясь на деда. Тот понимающе кивнул и добавил:

— Рубиновый закат к ветру. Вот только какая в ветер рыбалка! Просидим мы завтра дома, Серёжа.

Идти домой совсем не хотелось, и я попросил:

— Дед Жора, расскажи что-нибудь интересное. Домой идти не хочется. Там тётя с дядей друг другом недовольны, переругиваются… или молчат.

— Да? – удивлённо протянул дед. — А что так? Чего они не поделили?

— Выборы у них были в правлении, разошлись во мнениях, — улыбнулся я.

— Бывает, — добродушно рассмеялся дед.

Он помолчал, а потом начал свой рассказ тихим, прокуренным голосом.

— Давно это было, а когда точно, уж и не скажу. Выборы у нас проходили. Событие это политически важное, по всей стране голосование шло. А после — обязательно концерт да пиво в буфете.

Из центра привезли к нам в клуб баяниста и городской ансамбль в длинных сарафанах и в кокошниках. Ну и пошла культура в массы — "Ой, цветет калина" и всё в таком духе.

В зале народу – битком. Когда ж ещё заезжих артистов в нашей глубинке увидишь?

Только видим, что к середине концерта пошло в зале какое-то движение – народ постепенно стал двигаться к выходу.

Решил и я глянуть, что ж там такое на улице, почему весь колхозный люд на воздух потянуло?

Были у нас в деревне две подружки годков так под шестьдесят, которые вместе с нашим местным гармонистом Яшкой пели народные частушки. Пели не хуже тех птичниц-отличниц, что из фильма "Кубанские казаки".

Так вот, вышел я и вижу — сидит на лавочке перед клубом Яшка с гармошкой, а рядом с ним эти две голосистые певуньи. Вокруг толпится народ, сбежавший из клуба, стоят, слушают, головами качают и смеются. А эти так громко и задиристо, с душой поют… матерные частушки.

Смотрю, а минут через пять из дверей клуба артисты городские потянулись.

— Ведь главная задача советского артиста какая? — спросил меня дед и, смеясь, добавил. —Быть вместе с народными массами!

Я рассмеялся, предчувствуя, что это ещё не развязка, и приготовился слушать дальше. А дед продолжал:

— Баянист растянул меха, подстраиваясь к Яшкиной гармони, да и хористки в кокошниках в круг вошли и-и-и… как грянули свои частушки! Мать честная, такие забористые, что аж наших перещеголяли. У местного кузнеца Григория слёзы умиления из глаз закапали, а сельские молодухи в ужасе стали детишкам уши затыкать.

Успех был ошеломляющий, артистов долго не хотели отпускать, вызывая на бис ещё и ещё раз.

Вот такой был праздник у нас, Серёжа, в день выборов. Вот, правда, парторгу выговор влепили, а может и нет… не помню я.

Дед Жора, чуть лукаво усмехнувшись, затушил цигарку, встал, и мы с ним неспешно пошли домой. На траве была уже роса, в потемневших кустах возились птицы. Я оглянулся: от заката осталась на небе узенькая неяркая полоска. Догорел…

Глава 6.. Выдумщик

— А вот скажи-ка мне, Сергуня, ты врать умеешь?

Вопрос деда Жоры застал меня врасплох. Я даже и не понял сначала, как ответить на него, стоял и недоумённо молчал.

— Ну неужто ни разу не соврал? — продолжал он, поглядывая на меня с улыбкой.

— Э-э-э… было пару раз, — выдавил я из себя, вспоминая расстроенное лицо мамы и смятую пачку сигарет в кармане куртки. Прошло с тех пор уже года два или три, а сердце дрогнуло и кровь прилила к щекам.

— Так уж и пару… Ну и как? Успешно?

— Да не очень-то, — пожал я плечами. — А чего ты спрашиваешь? Сам-то ты что, никогда не врал?

— Ну почему же? Было и у меня парочку раз, а может и поболе.

Я расхохотался, с интересом уставившись на старика:

— И как?

— Да как сказать? Не мастак я в этом деле, — ответил дед. Шансов никаких, Анюта моя чисто рентген — насквозь видит. Я только заикнусь, а она мне: "Ой, старый! На лбу у тебя всё написано. Постыдился бы, внуки уж большие, а ты как дитя… Какой магазин! Знаю, что на рыбалку собрался,

вон и удочки у калитки стоят…" Надо было их мне, конспиратору, хоть в крапиву спрятать.Шёл и всю дорогу рассуждал, что ж такого "на моём лбу написано" и как она это определяет…По пути вспомнил одного рабочего нашего. Вот его бы моя Анюта точно не раскусила! Слушай…

Слесарил я, значит, до войны на заводе, и был у нас в бригаде Иван Кузьмич. Выдумщик, каких ещё поискать надо! Все уже привыкли к его розыгрышам да байкам, но всякий раз просили: "Кузьмич, соври чего-нибудь!" и каждый раз он нас обманывал, но так, что не подкопаешься.

Однажды стоят мужики в курилке, а я в этот момент рядом у входа в цех уборку делаю — моя очередь была. Бежит мимо Кузьмич, а кто-то из мужиков возьми и крикни:

— Кузьмич, соври чего-нить нам на потеху! Что тебе, жалко?!

— Да некогда мне с вами разговоры разговаривать. Тут вон Безымянный пруд чистить решили, да всю воду и спустили. На дне рыбы осталось – не перетаскать. Я за мешком прибежал!

Народ ошарашенно замолчал. Недалеко от территории завода и впрямь был небольшой пруд, где, как мы подозревали, водилась рыба. И вот она, удача! Можно рыбы живой домой набрать сколько влезет.

Мужики, гомоня и толкаясь, ринулись за тарой, у кого какая была, а потом всем скопом рванули к пруду.

Я бы тоже побежал, но работу за меня никто не сделает, а вот получить нагоняй от начальника цеха я мог запросто.

Через час злые мужики гонялись за Кузьмичом по цеху, костеря почем зря, а он, убегая от них, кричал:

— Чего вы ко мне пристали?! Сами ж просили соврать! Вот я соврал!!!

Я смеялся во весь голос, удочка валялась на мостках. Дед Жора ворчал:

— Чего ты гогочешь? Всю рыбу мне распугал! Что мне, в магазин за ней идти?

Меня одолел новый приступ смеха, я никак не мог остановиться… Дед тоже тихонько посмеивался, искоса поглядывая на меня.

— Да, Серёня, я тебе скажу так: обмануть с десяток взрослых мужиков на бегу, за одну секунду придумав байку с прудом и рыбой, это надо было суметь... Ну да ладно. Пошли домой, прохладно уже на реке.

Глава 7. Сон на войне

В ведре плескалась рыба, она била хвостом, широко разевая рот, будто хотела захватить как можно больше воздуха. А воздух плавился от полуденной жары, время тянулось медленно. Мой седой приятель сегодня почему-то задерживался, и мне пришлось забросить удочку без него.

Время от времени я поглядывал на дорогу, не покажется ли знакомая фигура моего напарника. Наконец он появился, издали поприветствовав меня взмахом руки, подошёл и, заглянув в ведро, одобрительно сказал:

— Молодец, Сергей! Поймать сорожку непросто, тут требуется и сноровка, и хорошая приманка.

— На что ловишь? — поинтересовался он.

— Так ты же советовал на перловку, — ответил я.

— Перловка – верная наживка, — кивнул дед, устраиваясь рядом со мной. — На неё любая рыба идет.

Заметив мой вопрошающий взгляд, дед смущенно сказал: "Проспал… Прости старика. Ночью не спалось, а сейчас задремал. Старому солдату сон дороже всего."

— Дед Жора, а ты на войну против фашистов когда пошёл? В июне сорок первого?

— Нет, в сорок третьем. А в первые дни войны, как почти все мои друзья-заводчане, я обивал порог военкомата, хотел уйти на фронт добровольцем. Но каждый раз нас разворачивали обратно, говоря, что наш фронт здесь, на заводе. И напрасно я ссылался на свой опыт в империалистическую. Военком был тверд – на завод! Фронту, Серёжа, нужны были снаряды и мины.

А в сорок третьем я попал в артиллеристы.

— Тяжело приходилось?

— Да, было нелегко, хотя уже не был безусым юнцом, да и опыт империалистической войны помогал мне выжить. Ну а я помогал своим друзьям-однополчанам.

— А почему ты сказал, что солдату сон всего дороже?

— Скажу так… кроме естественного страха быть убитым, больше всего на нервной системе сказывалось отсутствие возможности нормально выспаться.

— Совсем не было возможности? — удивился я.

— Спали мы на позициях в редкие минуты затишья, вздрагивали и просыпались от малейшего звука. Ну а если начиналась стрельба, мы мигом занимали свои места возле орудия и начинали ответный огонь.

Со сном была у меня одна не совсем обычная история.

— Расскажи, дед, пожалуйста.

— Слушай тогда, раз интересно. Однажды наша батарея прикрывала дорогу, по которой двигался наш артполк. Задача была простая — уничтожить на ней немцев, которые вздумают преследовать наши войска.

Заняли мы старые позиции, оставшиеся от прежних боев, определились с ориентирами и стали ждать, не появится ли немецкая пехота.

Пока суть да дело, решил я прихватить чуток сна в соседнем окопе. Сел, привалившись спиной к стенке, автомат на колени положил и… моментально уснул.

Проснулся я от сильного грохота, осторожно приподнял голову над бруствером и обомлел: наших орудий нет, а по дороге движется немецкая колонна грузовиков.

Ну, я к своей пушке, схватил снаряд, зарядил и - прямой наводкой сначала по головной машине, а потом по замыкающей. Смотрю, а они загорелись, закупорив дорогу с двух концов. Из других машин, как горох, посыпались немцы, а я продолжаю в одиночку лупить по ним прямой наводкой.

Через некоторое время слышу ещё выстрелы орудий, оглядываюсь: а это наша батарея сменила позицию и тоже повела огонь по врагу.

Ну вот так и уничтожили мы вражескую колонну. Только пот рукавом с лица вытер, вдруг вижу, что ко мне ползет мой второй номер расчета.

— Михалыч! кричит. — Не стреляй. Это я, Ванька Озеров. Не стреляй!

Тут и остальные к нам подтянулись.

В общем, перетащили мы пушку на новую позицию. Я и спрашиваю комбата, как так получилось, что я один остался.

— Поступила команда сменить позицию, — отвечает он. — Стали перетаскивать пушки, а когда сунулись за последней оставшейся, за твоей, начался такой сильный огонь, что и голову не высунуть. А Ванька тебя заметил в окопчике и не понял, жив ты или нет: лежишь, головой уткнувшись в землю, автомат рядом. Разбираться, что к чему, не было времени… Увидели колонну немцев и только приготовились дать первый залп, как из твоей пушки была подбита первая машина, потом последняя. Я сначала и не понял ничего, а потом смотрю в бинокль, а там ты один за всех стараешься. Ну и я дал команду: "Огонь!" Славно мы фашистов накрыли. А тебя за твое геройство будем представлять к награде.

— Получил награду, дед Жора?

— А как же! — взглянул на меня дед. — Орден Красной Звезды.

— А почему ты не носишь свои награды? Я вот ни разу их не видел… Или хотя бы орденские планки?

— Да куда же мне их носить? — спросил дед и потянулся за очередной цигаркой. — И для чего выпячивать себя, мол вот какой я герой?

— Скромничаешь, дед Жора? Я вот думаю, что награды надо носить, пусть все видят, что и ты, и другие ветераны – герои. Мы вам жизнью обязаны.

— Во-первых, никакой я не герой. Во-вторых, здесь почитай у каждого второго есть награды. И поболее, чем у меня. А по поводу скромности и наград я тебе вот что расскажу:

Пришел к нам в бригаду новый работник. Не молодой уже, дело слесарное знал, и работа спорилась в руках.

Так вот. У нас была традиция – в канун праздников собираться бригадой в кафешке и отмечать это дело пивком с рыбкой. Не столько для того, чтобы напиться, сколько просто для задушевного разговора. А на 23 Февраля и 9 Мая обязательно на парадный пиджак крепили свои боевые и трудовые награды.

Как-то, в канун 9 Мая, встречаемся мы в кафе, все при параде! У кого-то боевой орден и медали, кто-то с наградами за трудовые свершения. В общем-то, мы и так знали, кто и за что награжден был, но традицию поддерживали.

Сдвинули пару столиков, расселись, заказали по первой кружке, а тут и наш новенький, Сергеич, заходит, чуток припозднившись. Плащик на нем такой… скромный, старенький, но чистый. Снимает он этот плащ, сдает в гардероб, поворачивается и идет к нам. Тут-то мы и обалдели от увиденного – нет на его пиджаке никаких наград, но на лацкане сияет Золотая Звезда Героя Советского Союза. Присел к нам, взял кружку, отхлебнул.

— Сергеич, да как же так, родной? Что же ты скрывал? Почему не носишь? За что получил-то? – со всех сторон посыпались расспросы.

— Мужики, ну зачем мне выпячивать себя, да еще на новом месте? Важно же, чтобы вы приняли меня в бригаду не как Героя, а как умелого работника. А Звезду я получил за форсирование Днепра. Вот только вспоминать до сих пор тяжело… в нашем десанте, который одним из первых закрепился на берегу после переправы, в живых осталось всего несколько бойцов. Ну и я в том числе, дважды раненый. Такие вот дела, братцы.

Мы переглянулись. Действительно, что тут скажешь? Герой, он и есть герой. И звание получил заслуженно. А работник он действительно отличный. И Золотую Звезду не носил. Скромный, но правильный мужик.

— Вот так, Сергуня!

Глава 8. Опера

— Дед Жора, смотри что я принёс! — вместо приветствия восторженно заговорил я, увидев старика на мостках. — Это дядя Гена мне одолжил, сказал, что под музыку и рыба лучше ловится.

— И сколько такой стоит? – спросил дед, с интересом рассматривая радиоприёмник со всех сторон и читая надписи. – "О-ри-он - 302". Хорош… А от чего питается?

— От батареек. Вот сюда ставятся, смотри, — я снял крышку, показывая деду гнездо.

И мы, голова к голове, склонившись над чудом советской радиотехники, стали внимательно его изучать: вынимали и ставили батарейки, крутили рукоятки, рассматривали чёрно-белый корпус, совершенно позабыв про удочки.

Дед качал головой, хмыкал, наконец сказал:

— Включай, только негромко.

Я покрутил маховик настройки, пытаясь найти на просторах эфира что-то интересное, а дед скептически наблюдал за мной.

— Так почём покупали? – снова спросил дед и, узнав стоимость (семьдесят девять рублей), удивился. – Почему так дорого?

— Так он же на микросхемах… а микросхемы – советские, 224 серии, разработаны в нашем НИИ!

В это время из приёмника полилась мелодия, высокий красивый женский голос исполнял сложную арию. Дед Жора, прислушавшись, поморщился и вдруг произнёс: "меццо-сопрано". Я остолбенел, уставившись на деда. А он, пряча улыбку в сизые усы, невозмутимо наблюдал за поплавком и, казалось бы, не замечал моего изумления.

— Дед, ты меня поражаешь…, — начал я, — ну откуда ты…

— Я вот что тебе скажу, Серёня – немного ворчливым голоском перебил он меня. — Я хочь и из слесарей, а к культуре всегда тянулся. Ну там книжки в библиотеке брал… иногда, газету читал, в кино ходил и даже в театр. Оперу слушал…

— Где же ты её смотрел? В Москве был? Дед Жора, признавайся.

— Ну, не в Ла Скала, конечно. В нашем, Тамбовском театре смотрел. А что? У нас хороший театр! После войны были гастроли (не помню только, какого театра), а билет мне в месткоме дали вместо путёвки в санаторий, сказали, чтоб духовно развивался. Постановка была самая что ни на есть патриотическая — "Мать" называется.

— Это по Максиму Горькому постановка? — спросил я, вспоминая, что не прочитал ещё из заданных на лето книг и половины.

Дед Жора кивнул и продолжал:

— Мне до сих пор неловко от того, что случилось на этой самой опере…

"Интересно, подумал я, что в этот раз он расскажет? Смеяться мне или огорчаться? Никогда нельзя заранее предугадать, о чём он поведет речь".

— Идет опера. На сцене – комната: стол, стул… За столом сидит и читает книжку Павел — это главный герой, вроде как самообразованием занимается. На нём рубаха-косоворотка, плисовые брюки и сапоги. Вдруг, в дверь входит группа рабочих в картузах, рубахах, подпоясанных шнурками, и работницы в красных косынках и юбках в пол.

Все становятся полукругом за Павлом.

Самый главный из них выступает вперёд, кладет руку на его плечо и красивым мощным голосом поёт:

— Паавеел! (пауза) Маать твоюююю! (пауза) Жандармы увели!!!!

Хор следом:

— Мать твою, мать твою жандармы увели.

В зале полная тишина: все переживают, и герои на сцене тоже.

Я так проникся моментом, что неожиданно для себя вполголоса пропел:

— Маааать твоююююю!!!

Голос мой прозвучал практически на весь зал.

Хохот кругом поднялся страшный. Смеялись все, даже артисты на сцене. А я, красный как рак, сидел и не знал, куда деваться от стыда.

Оперу с грехом пополам допели, а я после этого еще долго не решался приобщиться к театру.

Рассмеявшись, дед выкинул окурок и сказал:

— Ну-ка, Сергей, покрути ручку, найди там что-нибудь повеселей. Только не оперу…

Глава 9. Судья

Около старой, но ещё крепкой калитки, росли розовые цветы, названия которых я не знал. Дорожка, ведущая к дому, была аккуратно выметена, а сам дом, крытый тёсом, глядел на мир чистыми окнами с синими узорчатыми наличниками. На крыльце, на опрятном домотканом половичке сидел и мыл лапой нахальную морду упитанный серый кот. Временами он замирал, как бы прислушиваясь к чему-то, и косил глазом в мою сторону, видимо, я ему не очень нравился. Чуть скрипнула входная дверь, кот проворно прыгнул в лопухи, а на крылечке показался дед Жора. Увидев меня, он поспешил к калитке, мол, опаздываю, — вслух же заметил:

— Погода сегодня, Серёжа, хороша, и клёв тоже будет неплох.

Мы отправились на речку знакомой дорогой, по которой ходили уже не раз. Проходя по этой окраинной улице посёлка, я удивлялся, насколько она отличается от центральной, заполненной домами, магазинами и только что построенным новым кинотеатром на центральной площади. Здесь же было по-деревенски спокойно, тихо и малолюдно. Можно было встретить стайку кур, сопровождаемую важным петухом, дремлющую около будки собаку, которая при вашем появлении едва шевельнёт куцым хвостом. Откуда-то доносилось протяжное мычание коровы.

А какие здесь были дома! Они вызывали у меня особое любопытство. Вот, из-за высокого забора выглядывала крытая железом крыша, угол крашеного дома смотрелся неприступной крепостью, а рядом, по иронии судьбы, жался маленький бревенчатый домишко, утопающий в кустах сирени, разросшейся так привольно и густо, что и окон не было видно. Напротив него открытый всем ветрам стоял большой и нескладный особняк, около которого тарахтел трактор, а у щербатого покосившегося забора лежала поросшая высокой травой куча железа, сваленного, видимо, для удобства хозяина-тракториста.

Мы свернули с дороги на узенькую тропку и услышали детские голоса, доносившиеся с маленького пустыря за огородами. Да, матч был в самом разгаре, поэтому страсти кипели нешуточные. Я заметил и перепачканные в земле колени игроков, и восторг на лицах болельщиков, и слёзы досады неудачливого нападающего, которому безжалостно кричали "мазила!" разочарованные товарищи по команде.

— Дед, — помолчав, спросил я, — а ты футбол любишь?

— А как же, — охотно откликнулся он. — Интересная игра, особенно, когда быстро бегают по полю и в ворота попадают.

Мы пошли по тропинке дальше, крики деревенских футболистов постепенно затихали.

— А за какую команду болеешь, — спросил я снова, невольно прислушиваясь к еле различимым голосам на пустыре.

— За одесский "Черноморец", — с гордостью ответил Георгий Михайлович. Правда, на самом стадионе давненько не бывал. А вот когда ходил, то бывало не только матч, но и много забавного случалось видеть...

Я, смеясь, воскликнул:

— Дед! Да у тебя на каждый случай имеется особая история!

— Конечно, — лукаво ответил он. — Я же давно живу на свете… Слушай и на ус мотай!

— Было это в одном небольшом городке, где играла местная команда.

Играла она, как говорится, ни шатко ни валко. Ну и народ ходил так же, если собиралось на стадионе пять–шесть тысяч, так это считалось, много народу пришло.

Однажды, выбрался я с друзьями посмотреть на это дело да после матча культурно посидеть, пивка попить, обсудить чё да как.

А на стадионе беговые дорожки от трибун небольшим заборчиком были отгорожены. На первом ряду, ближе к углу поля, расположился на лавке какой-то мужичок из местных. Так как народу рядом никого, то решил он "культурно" отдохнуть: достал винишко, покромсал на газетке колбаску, сырок плавленый развернул… Подготовился, стало быть, и приступил к процессу — стал выпивать и закусывать.

Под воздействием "эликсира" решил он громко, на весь стадион, комментировать действия бокового судьи, который бегал неподалеку от него: то на мыло его надо отправить, то очки ему купить, и вообще, флажок кое-куда засунуть.

Зрители посмеиваются, а мужичок сделает пару глотков из бутылки и опять начинает орать, что с судьей сделать надо или куды послать подальше.

И тут в игре наступила пауза — травма случилась у одного игрока, арбитр в поле игру остановил, врачи выбежали помощь оказать.

Судья этот, которого нещадно обзывали, флажок на землю положил и мигом, скок-поскок, прямо через дорожки и барьерчик к мужичку… Подлетел и без единого слова "троечку" проводит: правый хук, левый хук, правый прямой... В итоге, из носа мужичка кровь потекла. Да из брови тоже — бровь он мужичку рассек.

А не фиг, по-хамски, пьяному орать и гадости всякие на человека наговаривать, особенно ежели он при исполнении! А судья назад прыг-скок, флажок поднял — и за работу.

Стадион взорвался аплодисментами и криками "Судья, молодец!"

— Вот так бывает, — посмотрел на меня с улыбкой дед Жора. — Придёшь на стадион игру смотреть, а видишь совсем другое. Но, тоже интересное.

Мы подошли к реке, когда солнце уже клонилось к закату и жара спала. От деревьев и кустов протянулись длинные тени. Самое время было разматывать удочки.

Глава 10. О личном

Разведя на берегу небольшой костер, мы не торопились закидывать удочки. Дед решил угостить меня печёной картошкой, с солью и зелёным луком. А я прихватил с собой хлеб, чтобы зажарить его на костре, насадив кусочки на ветку ольхи, которая росла рядом.

Дед молча сидел и смотрел как разгорается огонь, а мне хотелось просто молчать и слушать тишину…

—Деда Жора, можно я тебя спрошу?

—Можно. А почему ты спрашиваешь разрешения?

—Да я хотел спросить…, — я набрал воздух и на одном дыхании выпалил —дед Жора, а как вы познакомились с бабой Аней?

— Ох, Серёня… Сколько лет прошло, уж и золотую свадьбу справили. А вот закрою глаза, и вижу тот самый первый день, когда я её увидел.

Лежал я тогда в госпитале, после контузии. Голова тяжёлая, тошно мне от всего. Кругом мужики в палате тяжелораненые стонут, храпят, в палате народу много, душно. И вдруг, подуло чистым воздухом откуда-то, я даже и не понял. Это впорхнула в палату новая сестра милосердия, что-то тихо напевая. И сразу открыла настежь окно, по пути успев укрыть одеялами всех, на кого подул свежий воздух. Стало мне так спокойно на душе, благостно. Понял, что встану я на ноги. Такая жизненная сила окружила. Да что там меня, все ребята только про Аню и говорили. Шустрая была, всё успевала — и посмотрит добрым взглядом, и улыбнётся, слово ласковое скажет, а глаза у нее были такие как будто там лампочки. Горели её глаза всегда добрым весёлым светом. Внешне она была обычная, ничем не примечательная. Но глаза! А голос! Голос у неё был просто волшебный. И письма нам читала, и писала тем, кто просил, и всегда напевала что-то сама себе. Никогда её не видел грустной или плачущей. Держалась она, как бы тяжело и трудно ни было. Сама держалась и нас ободряла.

Короче, влюбился я. А как сказать о своих чувствах, если вся палата в неё влюблена?! А она никому особых знаков внимания не выказывала. Вот так, со своей любовью и выписался я. Уже после войны уехал в родную Одессу, начал работать на заводе.

И вот, однажды иду я после утренней смены, а день был жаркий, окна открыты и вдруг слышу до боли знакомый Анюткин голос и даже ту же песенку, которую она часто напевала. Я встал, как вкопанный, и слушаю. Как только песня смолкла, я возьми, да и громко так крикни: "Анюта!" И глаза закрыл. Даже сам испугался своего голоса. И тут слышу "Здравствуйте". Открываю глаза – она, Анютка. Такая родная. Тут я ей сразу же предложение руки и сердца сделал. Она рассмеялась и согласилась. Оказывается, она меня тоже там, в госпитале, заприметила. Да всё ждала, что я к ней подойду. Вон оно как бывает.

Всякое-то было за эти годы. Четырёх сыновей она мне родила. Дружные ребята, все такие же голосистые, на музыкальных инструментах играют. Самый старший, Васютка, инженером стал, Ваня — врачом, третий, твой тёзка, военную дорогу выбрал, а младший, Гриня, агрономом работает в соседнем селе. Потому мы с Анюткой к нему поближе и перебрались. Места здесь красивые, умиротворение какое-то в душе наступает, когда здешними видами любуешься.

Вот с тобой свою всю жизнь вспомнил, аж помолодел в душе. Хорошо, что ты приехал, рассказал тебе, как оно было в жизни-то моей. Может, чего-то и пригодится. Как нынче говорят – "связь поколений". Опыт у меня такой. Две войны, одна любовь и четверо детей. Всяко в жизни бывало, но я счастливый человек, — сказал дед и начал укладывать картошку в золу.

Костер догорал, я взял прут и, нанизав на него кусочки хлеба, стал их обжаривать.

Глава 11. Тушёнка

— Серёнь, завтра мы по рыбу не пойдем, — дед Жора, закурив цигарку, выпустил струйку дыма. —Сынок мой, твой тёзка, обещался заехать на пару дней. В Москву едет, будет поступать в военную академию.

В голосе деда я услышал и радость, и тихую гордость. Я внимательно взглянул на него, он сегодня даже выглядел иначе - суетился, был рассеян (не одна рыба уже сорвалась с его крючка), исчезла куда-то обычная его степенность и неторопливость. И я подумал, что он скучал, очень скучал и сейчас опьянён радостью от скорой встречи с сыном. Не до рыбалки ему, подумал я и, стараясь отвлечь старика разговором, спросил:

— А где же он служит?

— Далеко, почти на самом Дальнем Востоке. Это, ведь, самолётом, подумай-ка, часов семь минимум, а на поезде… добираться недели две. Вот, если поступит в академию и будет учиться в Москве, видеться будем чаще, — сказал дед — всё-таки поближе.

Дед Жора о чём-то задумался… он смотрел на удочку и не замечал, что поплавок уже давно под водой. Спохватившись, рванул удилище, но рыба, бултыхнув, опять ушла в глубину. Дед взглянул на меня:

—Может, Серёжа, по домам? Мне завтра с утра на станцию, сына встречать. Да и мать его, моя Анюта, должна подъехать от нашего младшего.

Всю обратную дорогу дед Жора рассказывал мне о своих сыновьях, взял с меня слово, что я непременно зайду к нему в гости и познакомлюсь со своим тёзкой (тебе ж надо понимать, кто у нас нынче Родину бережёт).

Утром следующего дня Георгий Михайлович сначала привез домой свою супругу, которая сразу же захлопотала по хозяйству, а во второй половине дня отправился с соседом на его машине на станцию за сыном.

Когда я, постучавшись в дверь, вошёл в дом, все уже сидели за столом.

—Знакомься, Сергей, — радостно заговорил дед Жора, увидев меня, — это мой напарник, вместе рыбачим. Ты не смотри, что совсем молодой, он парень умный и надёжный…

Из-за стола мне навстречу поднялся высокий широкоплечий мужчина чуть больше 30 лет, одетый в спортивный костюм, карие глаза смотрели внимательно и приветливо, в каждом жесте, движении, даже в повороте головы чувствовалась сила и уверенность. Когда он, приветствуя, крепко пожал мою руку и пригласил за стол, я подумал, что мне очень хочется быть на него похожим. Хотя бы немного.

Мы сели за стол, и Сергей вручил всем сувениры — поделки, изготовленные солдатами. Поначалу он рассказывал о своей службе, о семье, и все с интересом слушали, не забывая при этом с аппетитом поглощать снедь, приготовленную к приезду заботливой бабушкой Аней.

Наконец, насытившись, мы вышли во двор на перекур.

— Серёж, - обратился дед Жора к сыну, — я вот все последние дни рассказываю твоему тёзке истории из своей жизни. Может и ты чего интересного вспомнишь из службы? Пусть молодое поколение узнает, каково нонче служить-то. Парню в армию идти, профессию выбирать надобно.

Сергей присел на крыльцо рядом с отцом и задумался.

— Знаешь, бать, не все я могу рассказать, а то, о чем говорить можно, не очень-то и интересно непосвященному человеку, — наконец сказал он и, затянувшись сигаретой, продолжил. Лучше я расскажу историю, как я у своего друга внеплановый ремонт кухни сделал.

— Расскажи, а то я чё-то не слышал про это от тебя. Небось, натворил чего?

— Да так… Обмишурился я маленько, но ошибка была некритично аварийной.

Я расположился на крыльце ступенькой ниже, приготовился слушать.

— Случилось так, что моя Иришка с детьми уехала к своей матери, а у моего закадычного друга его Натаха тоже отправилась на свою малую родину родню проведать. Ну и остались мы с Сашком двумя холостяками. Все бы ничего, да за день до приезда Сашкиной супруги получилось так, что я ушел домой со службы пораньше, а Сашка немного задерживался.

— Серёга, давай дуй ко мне да пожарь к моему приходу картошечки с тушёнкой, а я где-то через час — полтора буду, — сказал он.

Ну а что? Идея хорошая, поесть все равно надо. Так почему бы не приготовить холостяцкое блюдо? Может, еще Сашок бутылочку из загашника достанет, и мы перед приездом его жены последний разок причастимся "огненной водицей". Под хорошую закуску почему бы и нет?

Придя домой к товарищу, я быстренько почистил картошку.Тушёнку же решил разогреть перед самым его приходом.

И вот, поглядывая на часы (Сашок вот–вот появится), я беру банку тушёнки, ставлю на плиту, а сам направляюсь в туалет. Прихватило чуток.

И тут я слышу хлопок! Громкий! Оглушительный!

Влетев ракетой на кухню, я увидел "картину маслом": на плите не было ни банки, ни горелки. Конфорка валялась где-то в коридоре, а на полу лежала ровная жестяная полоска с двумя кругами по краям — все, что осталось от банки.

Но самое замечательное было на стенах и потолке — над плитой на стене, устремляясь к потолку радужными, абсолютно ровными, как нарисованными циркулем полукруглыми линиями, прилипло свиное мясо. И так практически по всей кухне!

Пока я отходил от шока, в замке заворочался ключ, и Сашка вошел в квартиру. Ещё ничего не видя, он втянул носом запах и мечтательно произнес:

— М-м-м-м…картошечка…Да еще и с тушёнкой! Запах-х-х … я балдею!!!

Войдя на кухню, Сашок замер, молча и с изумлением переводя взгляд со стен на потолок и обратно. Я, понимая, что ничего хорошего его молчание мне не сулит, предусмотрительно заперся в туалете.

— Эмульсионка в ванной, кисти и валик в кладовке, — наконец услышал я.

Да, я готов был расцеловать друга за то, что он оставил меня в живых.

Всю ночь мы вместо ужина с водочкой скоблили, чистили и красили стены и потолок, а потом наводили порядок во всей квартире. Приехавшая Сашкина жена Наталья очень удивилась той чистоте и порядку, который предстал перед ее глазами в холостяцкой квартире.

Дед Жора покачал головой, а я смотрел на Сергея и понимал, что у каждого человека, даже самого идеального, бывают в жизни аварийные случаи.

Глава 12. Театр и школа

Пока мы, посмеиваясь, обсуждали взрыв банки тушёнки в холостяцкой квартире, к нам на крыльцо вышла баба Аня.

— Что? Все сидите, байки баете? Серёжа, мой-то старый ещё не сильно утомил тебя своими историями?

— Нет, что Вы, баб Ань. Интересно. Даже очень.

— Да-а? – протянула баба Аня, присаживаясь на лавочку рядом с нами – ну тогда и я пару историй вспомню. А то всё дед, да дед тебе рассказывает.

—Первый мой рассказ будет о том, как я внучка нашего, Стёпку, в детский театр водила на спектакль "Аленький цветочек".

Ему тогда лет 6 было. Пришли мы в театр в первый раз. Театр детский, выходной день, и потому зал заполнен детишками и их родителями. Актеры играли хорошо, дети все в переживаниях за судьбы главных героев неотрывно следят за происходящим. Ну и Стёпушка тоже сидит, вцепившись в кресло и глаз со сцены не сводит.

Дело доходит до момента, когда Алёнушка возвращается к Чудищу, а Чудище лежит мёртвое. Аленушка ходит и зовёт: "Где же ты, мой друг ненаглядный?" Дети смотрят, затаив дыхание, тишина. И тут раздаётся звонкий, полный сострадания голос Степана: "Да вон он лежит, помер уже! Тебя пока дождёшься!"

В общем, спектакль актеры смогли продолжить только через несколько минут, а у "мёртвого" Чудища ещё долго вздрагивали спина и плечи от смеха. Еле досидела я до конца спектакля, так стыдно и одновременно смешно было.

А вторая история уже про выпускные экзамены.

Заканчивал он десятилетку, и пришла пора экзамены сдавать. Первым шло сочинение. Готовился он усердно, а родители его, да и я тоже, старались помочь ему, чем можно было.

Ну долго ли, коротко ли, настал этот знаменательный день первого экзамена.

А учительница литературы заранее предупредила нас, что сочинение писать школьники будут долго, а потому им будет разрешено несколько раз выйти из класса на маленький отдых, типа как на переменку.

Ну и мы, родители, сможем их чем-то вкусным да питательным подкормить. А заодно, пока будут перекусывать, выпускники смогут и в книжку какую подглядеть, освежить в памяти отрывки литературных произведений, по которым будут темы сочинений.

Стёпка накануне делал подборку литературы, которую надо взять с собой на экзамен, а я перекус готовила.

Так получилось, что я достала у знакомых поллитровую банку чёрной икры. Где-то раньше я прочитала, что она благотворно влияет на мозговую деятельность. Ну и решила, что поесть икорки в перерывах лишним не будет.

Нарезала белый хлеб, сварила термос кофе, масло и икру взяла и отправились мы со Стёпушкой сочинение писать.

Отправили их, значит, в школьный актовый зал, а нас разместили рядом, в одном из классов. И предупредили, чтобы мы не бродили по школе, а сидели и ждали своих.

Конечно, мы, рассевшись за столы, разложили каждый свою снедь и приготовились кормить чад наших ненаглядных.

Чего там только не было. Кто-то даже чуть ли не полный обед из трёх блюд на столе разложил. А у нас всего-то хлебушек с маслом и икрой, да кофе. Правда, больше ни у кого такого не было.

Сидим, тихонько переговариваемся, ждём, значит.

И вот, первая партия пришла на перерыв. Тут же запах разносолов да блюд всяких поплыл в классе. И шелест перелистываемых страниц

Потом вторая партия. И, наконец, появляется Степан. Сразу ко мне, хватает портфель с книжками и начинает что-то быстро искать в них.

Я, тем временем, ему первый бутерброд с икрой делаю и кружку из термоса наливаю. Он практически не глядя, кусает, запивает глотком кофе, немного удивленно поднимает глаза, мол "Икра? Вкусно!" и снова утыкается взглядом в учебник. Так все 15 минут перерыва и просидел, неотрывно читая, а я ему только ещё бутерброд в руку вложила.

Во второй перерыв всё повторилось. Опять чтение книги и лихорадочное поедание бутербродов, практически не видя, что он ест.

В последний заход он уже более спокойно пришёл, сел, взял бутерброд с кофе, а книжки отложил в сторону:

— Ох, бабуль. Ну и вкусные бутерброды получились. Давно я икру такими порциями не ел.

Конечно, думаю, почти поллитровую банку умял. Ну да пустое это. Чего её жалеть? Главное, что в итоге сочинение на 5/4 написал.

Вот так икра и кофе помогли ему получить отличную оценку на первом экзамене.

И хоть я понимаю, что сдал он экзамен благодаря тому, что учился в школе хорошо, и знания были, но все-таки, хочется верить, что и бабкина икра свою роль в этом сыграла.

Глава 13. Бизнес по-солдатски

Наступило очередное деревенское утро. Солнце уже взошло, его первые лучи заглядывали в окна, делали комнату светлой и праздничной, и яркими тёплыми полосами ложились на пол. На одной из этих полос грелся пушистый маленький котёнок, сонно моргал жёлтыми глазами и, засыпая, смешно клевал носом. Я сладко потянулся в кровати, улыбнулся, подумав, что вставать рано утром очень приятно – впереди целый день, наполненный делами, суетой, встречами. В доме было тихо, лишь мерно стучали на стене старые часы-ходики да из приоткрытого окна слышалось щебетание птиц.

Вспомнив наказ деда Жоры об утренней рыбалке, я быстро встал и умылся. На столе, покрытом белой льняной скатертью, меня уже ждал завтрак, оставленный заботливой тётей Машей: варёные яйца, литровая банка молока, свежий хлеб, чуть в стороне — порезанная колечками колбаса и печенье. Как же я любил эти незамысловатые деревенские завтраки, всё было свежее, своё, никто не мучился с утра у плиты — просто некогда! Прихватив с собой парочку бутербродов, которые я аккуратно завернул в лежавшую на столе газету, и взяв снасти, я поспешил на наши мостки.

Из-за прибрежных кустов деда не было видно, но ароматный дымок его цигарки подтверждал, что он уже на месте. Я присел рядом и, приготовив удочку, нанизал на крючок подготовленную ещё с вечера наживку.

— Проснулся? – приветливо щурясь, спросил меня мой старший товарищ. — Ну давай, догоняй меня.

Он вытащил из воды кукан, на котором болтались несколько рыбёшек, и не без гордости его продемонстрировал.

Утренний клёв был хорош, мы довольно быстро наловили себе на уху и жарёху. Солнце стало подниматься выше, припекать сильнее, откуда–то появились полчища слепней, назойливо лезших в лицо. Дед, отложив удочку, поправил соломенную шляпу и закурил цигарку. А я развернул газету и достал бутерброды. Предложив один деду, я с аппетитом принялся за другой.Случайно мой взгляд упал на смятую газету и выхватил яркий заголовок "Тамбовская правда". Я потянулся к ней рукой, разгладил на колене и, жуя бутерброд, принялся читать местные новости. Среди статей, рассказывающих о надоях и скошенных гектарах колхозных угодий, я заметил любопытный заголовок "Сватовство закончилось убийством" и стал читать.

— Дед Жора, а ты об этом что-то слышал? – спросил я, передавая ему газету и указывая на статью.

— Слышал, громкое было дело. Плохо, что мирно договориться не смогли, двоих убили в драке.

Дед помолчал, будто что-то обдумывая, а потом тихо сказал:

— Знаешь, Серёня? Я вот что тебе скажу. Поступать всегда надо так, чтобы потом не было стыдно за свои действия.

— Ага, чтобы не было мучительно больно …, чтоб не жёг позор…, — бойко начал было я, но под серьёзным взглядом старика осёкся и замолчал.

— Ты не ёрничай, Сергей, я за свою жизнь хорошо уяснил, что прежде, чем что-то сделать, надо подумать. И, желательно не один раз, — дед Жора помолчал опять, потом дружелюбно толкнул меня локтем (сидели мы рядом) и примирительно сказал. — Молодец, что книги правильные читаешь, вам, молодым, это надо. Я тоже Островского уважаю, читал несколько раз.

Я, действительно накануне вечером читал Островского, и знаменитая фраза Павки Корчагина как-то сразу улеглась в моей памяти. Я бы очень удивился, если бы мне кто-то тогда сказал, что эти слова я неоднократно буду вспоминать в свои самые непростые жизненные моменты, что они будут для меня чем-то вроде ориентира на моем пути. А сейчас я просто удивлённо посмотрел на деда и кивнул.

— Нет, я не всегда был очень правильным, случались и у меня такие поступки, что потом хоть под землю провались. Одна история с оперой и моим выступлением чего стоит, — усмехнулся дед и продолжал:

— И сыновей своих я всегда старался воспитывать так, чтобы они это правило крепко-накрепко запомнили. Однако же и у них случались промашки. Вот как, например, с Гриней моим, когда он срочную служил…

Попал он в одну из наших среднеазиатских республик, да еще и в отдельное подразделение, расположенное далеко от райцентра. Подробнее рассказывать не буду – не положено.

Так вот. Был он у командования на хорошем счету и года через два уже начинал считать дни до увольнения в запас, как тут подоспел его день рождения. Ну раз он уже старослужащий, то решил,

что ему можно чуть больше, чем остальным, поэтому он с несколькими своими друзьями вознамерился отметить праздник, употребив внутрь толику горячительного.

Вот только вопрос – а где ж его взять?

Надо сказать, что местный пастух часто пас свое стадо неподалёку от военного городка. Решили бойцы достать "огненной воды", дождались, когда появится этот пастух, и мой балбес отправился на переговоры.

Попутно замечу, что их командир убыл на пару дней из расположения в райцентр по семейной надобности, оставив за себя командовать старшего сержанта. Ну как тут не воспользоваться таким случаем?

Так вот, подходит Гриша к пастуху и говорит:

— Ас-салям алейкум, Карим-ака. Просьба у меня к тебе. Надо достать водки, а вот добраться до райцентра не можем. Поможешь?

Пастух задумчиво огладил бородку и, щурясь от яркого солнца, спросил:

— А как рассчитываться будешь, солдатик?

— Доски подойдут?

— Хорошие?

— Конечно, в армии всё хорошее.

— Жарайды, келісемін

— Тогда как стемнеет, давай к нашему забору подъезжай. Мы с ребятами тебе их перекидаем.

Тем временем, такие же балбесы, как мой непутёвый, довольно споро разломали стоящий немного на отшибе навес, под которым в жару было приятно посидеть и покурить в холодке. Тем более, что командир давно грозился достать кирпич, цемент и соорудить прочную курилку.

Доски были переданы пастуху, а взамен он вручил им холщовую сумку, где позвякивали вожделенные бутылки.

А дабы спастись от солнца без навеса, бойцы вкопали четыре столба, натянули между ними проволоку и закрепили на ней кусок старой маскировочной сетки.

День рождения удался, никаких эксцессов не было. Народ понимал, что лишние "залёты" после того, как они разобрали курилку, им не нужны.

На следующий день после утреннего развода, вернувшийся командир решил пойти в курилку и, оторопев от увиденного, долго стоял, пытаясь понять, куда делся навес и откуда появилась масксеть.

Расследование длилось недолго… Сопоставив даты своего отсутствия с датой рождения моего сына, командир вызвал на ковер его и всех его одногодков:

— Ну что, бойцы! Может, кто объяснит мне, куда делся навес курилки?

— Так э-э-э… его ураганом снесло. Два дня назад ветер сильный был.

— Ураган? Ветер? Ветер у вас в головах, разгильдяи. Значит так: увольнение в запас откладывается до тех пор, пока я не найду кирпич, а вы не построите новенькую курилку. Ясно?

— Так точно, — раздался унылый ответ.

— Шагом марш из канцелярии!

И вдогонку:

"Сколько лет я служу, много чего повидал, но пропить навес от курилки! Такого я ещё не видел!"

Дед усмехнулся, и затушив очередную цигарку скомандовал:

— Подъём! Шагом марш по домам. И пока мы идем, Серёнь, запомни эту историю, чтобы с тобой такого казуса не произошло.

Глава 14. Бюст

Резкий порыв ветра распахнул форточку, парусом надул занавеску. Я кинулся закрывать окно. Первые капли дождя ударили по стеклу и неровными змейками поползли вниз. В комнате потемнело, притихли даже ходики на стене, будто прислушиваясь к буре за окном. А там уже гулял ветер, трепал ветви деревьев, клонил до земли цветы на клумбах, что-то рвал и переворачивал. Время от времени доносились приглушённые удары грома. Но гроза бушевала недолго и прекратилась так же быстро, как и началась.

Я вышел на крыльцо и сразу же намочил ноги, вступив в большую тёплую лужу. Гроза прошлась по улице, как домовитая хозяйка перед праздником: прибила пыль на дороге, вымыла деревья и придорожные кусты так, что они стали переливаться влажным блеском в лучах выглянувшего солнца, вымочила до нитки и собрала в кучу вывешенное для просушки бельё на верёвке, разогнала по домам кур и собак.

Я вдохнул полной грудью свежий воздух и улыбнулся: как же хорошо.

Около калитки стоял дядя Гена и разговаривал с Георгием Михайловичем. Тот, увидев меня, махнул рукой, приглашая с собой, и крикнул:

— Да накинь на себя что-нибудь. На реке сейчас прохладно…

Радостный, я торопливо побежал в дом.

Мы уселись на наше заветное место, закинули снасти. По небу ветер гнал облака. Тонко растягиваясь и вновь собираясь в причудливые комья, они напоминали корабли, которые вдруг превращались в диковинные существа, мчались дальше, становясь меньше, тоньше, и пропадали вдали.

Одно облако чем-то было похоже на бюст, который стоял у нас в школьном актовом зале: те же широкие плечи, кудрявая голова и даже борода. Я улыбнулся, вспомнив о том, что скоро увижу

лица своих школьных товарищей, друзей, что осень уже не за горами… Дед перехватил мой взгляд, закурил очередную цигарку и как бы про себя сказал:

— М-да… Точь-в-точь, как тот бюст Чехова, будь он неладен…

Я с интересом повернулся к нему:

— А что за бюст?

— Да была у меня однажды история...

— Расскажешь?

— Слушай, — улыбнулся он. — Как-то я пришел на смену на завод, скажем так, слегка "с устатку". Накануне у кума гуляли. Нет, ты не подумай, я был в норме, без запаха и тверёзый, просто в башке какой-то лёгкий туман ещё не выветрился…

Так вот, захожу я в цех, а навстречу мне предместкома.

— О, Михалыч. Тут вот какое дело. Директор дает свою машину с шофёром, срочно гоните в район и там по разнарядке на ОРСовском складе получите бюст Чайковского.

— Чайковского?! А зачем нам Чайковский на заводе?

— Ты это, давай-ка не рассуждай. Разнарядка пришла получить бюст. Всё! Держи доверенность, накладную и дуй в гараж.

Ну что скажешь? Делать нечего. Сел я в директорскую "Победу" и поехали мы в район, на склад ОРСа. Захожу, отдаю документы, забираю бюст и еду обратно.

В месткоме на меня уставился непонимающим взглядом наш председатель:

— Михалыч! Я тебя чей бюст просил привезти?! Чайковского? Зачем же ты Чехова приволок?

— Как Чехова? Ну, не может быть, чтобы Чехова. Что же я, композитора от писателя не отличу?

— А и то сказать, их же там, дядек этих — взвод просто! И все интеллигентные, с бородками… Зашёл на склад — и потерялся среди них.

"Ау, — кричу, — Чайковский, отзовись!"

Вижу, этот сам с меня глаз не сводит. Я и спросил у него: "Ты Петр Ильич, чё ль?"

А он молчит, вроде как соглашается. Ну, думаю, коль молчит, значит, точно Он.

Я ж, язви его душу, разве от Антоши Чехонте такого коварства ожидал? Я же про его "Каштанку" сызмальства слышал, "Злоумышленника" читал.

— Так на заводе и стоял бюст Чехова? — спросил я.

— Нет, поставили Чехова тогда в библиотеке — не везти же назад, а за Чайковским молодого инженера в город отправили.

А мне еще долго потом вспоминали случай этот.

С одной стороны обидно мне, что народ зубы скалит, а с другой стороны — сам виноватый, тетеря доверчивая. Доверился, понимаешь, ли, бюсту.

Облака на небе разошлись, солнце высушило землю, травы и кусты, и от грозы не осталось и следа. Наловив рыбы, мы с дедом неспешно пошли домой.

Эпилог

Вот и подошло к концу время летнего отдыха.

Я уехал домой, но общение с дедом Жорой, его рассказы, не выходили у меня из головы.

На следующий год, закончив школу, я решил подавать документы в военное училище. В суете подготовки к поступлению время пролетело незаметно и мне скоро надо было собираться к отъезду.

И тут возникло спонтанное решение: поехать в деревню, чтобы встретиться еще раз с дедом Жорой, посидеть с ним на старых мостках и послушать его истории под плеск речной воды.

Но, пока я собирался, покупал билеты на поезд, пришло письмо из деревни от моего дяди Гены с печальной вестью: весной, после болезни, ушла из жизни жена деда Жоры. Сильно горевал он, каждый день приходил на кладбище, садился подле могилы, плакал и тихонько разговаривал с Анютой.

А несколько дней назад Господь забрал и его светлую душу и воссоединил их с женой на небесах.

Я, все-таки, приехал в деревню, сходил на могилы, посидел на нашем месте на речке и решил, что обязательно запишу эти рассказы из его жизни. Он был простым человеком, но настоящим!

Светлая ему память…