Порядок такой

Глава 1

Утро у студента Максимова, прямо скажем, не задалось: сперва он порезался, когда брился, а затем навлек на себя праведный гнев пассажиров огромного автобуса, отказавшись уступать место какой-то наглой бабенке с синими ногтями.

Зайдя в университет, Максимов уже хотел было отправиться на занятия, но его не пустил охранник.

— Куда собрался? А справка 149-БФ где?

— А что это за справка? — удивился Максимов.

— Ты что, Приказов не читал? Каждый студент обязан представить справку 149-БФ, подтверждающую, что он существует.

— Я не понял.

— Что не понял? Это справка, она подтверждает, что ты существуешь, что ты — такой-то, что ты вообще нас свете есть, — пояснила гардеробщица, заглушаемая блатными песнопениями, доносившимися из ее приемника.

— Но паспорт тогда для чего?

— Что ты мне голову морочишь? — разозлился охранник. — Иди давай за справкой, без справки не положено пускать.

И ведь откуда-то вместо турникетов бетонная стена появилась, что иначе и не пройти никак.

Тогда Максимов стал в фойе одногруппников ждать, и те подтвердили, что теперь порядок такой, что нужна именно эта справка, что все уже получили, и один Максимов ничего не знает. И затем несколько преподавателей это подтвердили, посмотрев на Максимова так, будто он только что вернулся с островов Кука, где порядки совсем другие, и справок никто не требует.

Оказалось, что справку эту выдают в университетской поликлинике. Максимов уже собирался туда отправиться, но невесть откуда возникшая парочка охранников воспрепятствовала этому, принудив Максимова к публичному мочеиспусканию, потому что Приказы гласили, что всякий, выходя из университета, должен сдать тест на наркотики.

— Я не могу при всех. У меня… не получится, — отпирался Максимов.

— Будем ждать, пока не получится, — спокойно заверили его.

Наконец, получилось, и Максимов, чье недоумение немного возросло, вышел из одного корпуса университета и отправился в другой, где находилась поликлиника. В поликлинике было не очень людно, так что Максимов сразу прошел к регистраторше:

— Можно мне карточку? Максимов моя фамилия, — сказал наш герой.

— Ага, ищу, — ответила регистраторша, листая журнал.

Убедившись, что она не собирается сдвигаться с места, Максимов повторил просьбу, регистраторша повторила ответ. Тут по коридору пошла врачиха с чайником в руке. Максимов обратился к ней с просьбой.

— Нужен полис и справка 149-БФ.

— Но я и пришел, чтобы получить эту справку.

— Обращайтесь по месту жительства, — врачиха пошлепала дальше.

Сдав тест на наркотики на выходе и еще два теста по дороге на остановку, Максимов сел в автобус и через весь город поехал по месту жительства. Впереди него ехало два воодушевленных первокурсника, бурно обсуждавших невероятно открывшиеся им невероятные перспективы.

— Ты слышал? — спросил один. — Приказ о скидках по оплате за обучение? Там, если две сессии подряд закроешь на «отлично», будет скидка на следующий год!

— Да, — с энтузиазмом подхватил второй. — Мне старшекурсники рассказывали. Там, главное, легко оно все. Зачетку предоставляешь, справку 149-БФ, и в договоре уже меньшая сумма указывается, там скидка две пятьсот!

— Не, немного меньше будет, — ответил первый. — Там надо через банк, а там пошлина, комиссия, где-то тыщща двести-тыщща триста получится, но все равно — скидка ведь.

— Конечно, — согласился второй.

В поликлинике в очереди в регистратуру с Максимовым разговорился какой-то веселый однорукий старик. Он был в майке-алкоголичке, хотя уже стоял сентябрь, единственная рука болталась как-то нелепо, одиноко, и казалось, что она ему и не нужна, совсем без рук было бы еще сподручнее.

— Я четыре инсульта перенес. Да. Говорить потом меня учили по букварю, сперва-то я не говорил два года, только матерился. Вот. Бывало, вставал, да уходил из дому. А чего, я за поступки уже не отвечаю. В Тобольске меня потом находили. Там на меня три совы напало. Здоровые такие совы. Я потом вышел на песочек, смотрю, кроссовки мои… а ты-то куда стоишь?

— Я карточку взять хотел, — ответил Максимов.

— Аа! Так тебе ее не дадут, — сказал однорукий.

— Конечно, не дадут! — поддакнул старичок в шляпе, стоящий за ними. — Не дают карточки.

— А ты к терапевту хотел? — спросил однорукий Максимова.

— Наверное. Я насчет справки, что я существую, — ответил наш студент.

— Нет записи к терапевту! — каркнула регистраторша. — На 28 октября хотите? 6 октября будет запись на 28-е.

— Как же мне тогда получить справку? — спросил Максимов.

— Приходите шестого, на 28-е вас запишем. Вам что? — спросила регистраторша однорукого.

— Я на Комиссию, карточку дайте, — попросил однорукий.

— Комиссию? По какому вопросу? — удивилась регистраторша.

— Ну, что у меня рука не отросла, — как-то виновато кивнул на культю однорукий.

— А снимок на руках у вас?

— Какой снимок? — удивился однорукий.

— Снимок, доказывающий, что у вас отсутствует рука. На рентген вас записать?

— Но вы что, не видите, что у меня руки нет?

— У нас такой порядок. Последний раз спрашиваю: записывать на рентген вас? Очередь ждет.

— Так а зачем ему идти? — вмешался старичок в шляпе. — Снимать то, чего нет, так можно просто пустое место снять, без него.

— Хитрый какой, — рассердилась регистраторша и протянула ему стаканчик. — Сдай-ка тест, давай.

Шестого числа Максимова и правда записали, и так все сложилось успешно, что 28-го он на прием-таки попал, и все устроилось на загляденье здорово, так что справку эту ему и выдали. Когда Максимов выходил от их комиссии, ему казалось, что все вокруг радуется его удаче: и врачи комиссии, и медсестра тамошняя, и все больные в очереди, и все три мухи в кабинете комиссии, и все двенадцать мух в коридоре.

Но, вернувшись в университет, наш студент вновь натолкнулся на стену непонимания:

— Эту справку вам где выдали? По месту жительства! А должны были в нашей поликлинике! — с порога охранник ему. — Идите к ним, они на основе этой вам такую же выпишут, но свою.

Только наш герой собрался идти в «нашу» поликлинику, как его остановил другой охранник (в данный момент в фойе их уже было восемнадцать, а вообще, их было двадцать четыре плюс еще восемь казаков).

— Куда? А отпечатки кто сдавать будет?

— Какие отпечатки? — удивился Максимов.

— Приказы не читаем, значит!? Выходишь из здания — сдавай отпечатки пальцев.

Измазав руки Максимова чем-то черным, охранник вдавил его пальцы в специальный бланк и с достоинством вернулся на свой пост. Максимов хотел было пройти в туалет, чтобы помыть руки, но охранник его не пустил:

— Ты ж вроде выходить собирался?

И вот Максимов с испачканными руками отправился в «нашу» поликлинику. Перед входом его остановил полицейский и отпустил только после того, как наш студент сдал четыре теста на наркотики: два федеральных, один Губернаторский Специальный и один муниципальный.

В «нашей» поликлинике чрезвычайно удачно лежали папки с записями, и Максимову подфартило записаться на апрель. Сидя в очереди в апреле и следя за резво бегающим по полу паучком, наш герой размышлял о том, что, хотя порядок сложно понять, это не означает, что в нем нет смысла, что какой-то смысл во всем этом непременно заложен, ведь не может же быть, что его заставляют бегать туда-сюда вот уже полгода — просто так. Размышления эти прервал коренастый студент, вставший посреди коридора:

— А кто повторно?

— Я — по записи.

— А я — по записи повторно.

— А я — повторно по записи.

— А я — по повторной записи.

Образовавшиеся четыре категории принялись спорить о том, чья же категория приоритетнее. Максимов смекнул, что он тоже в приоритетной, и, всего через четыре часа (а могло быть и дольше, чайник хорошо вскипел в этот раз просто, и печенье свежее было), уже зашел в кабинет.

— Одежду — в гардероб, гардероб работает, — заметила медсестра. — Одежду, я говорю! Чего только куртку?

— Сконфузившись, Максимов разделся и положил одежду в коридор.

— Я пришел насчет справки…

— Помолчите. Держите градусник.

— Зачем мне градусник, я не жалуюсь на…

— У нас такой порядок. Ставьте градусник!

Поставив градусник, Максимов показал врачихе справку.

— Ну и что это вы мне показываете? Что это? Это вы для себя делали.

— Это справка, меня отправили, — ответил он.

— А как вы докажете, что это справка? Где справка, что это справка? Вы мне не то принесли! — разгневалась врачиха.

— Градусник отдай, — вмешалась медсестра.

— Какая справка? — изумился Максимов. — Что за абсурд — справка, что у меня есть справка?

— Все претензии — к главному врачу! — ответила врачиха. — У нас такой порядок.

— О чем вы говорите? — Максимов уже почти разозлился. — Я совершенно не понимаю, что вы от меня хотите.

— Идите по месту жительства и берите справку, что это у вас — справка.

— Но…

— Все претензии — к главному врачу! Вы чем-то недовольны?

— Всем я недоволен, — негромко ответил Максимов и вышел.

Кабинет главного врача, был, конечно же, закрыт.

Максимов снова поехал по месту жительства. Выйдя из автобуса, наш герой обнаружил, что лужа, располагавшаяся непосредственно перед поликлиникой, разрослась до размеров небольшого моря. Но, надо признать, переправа была организована с умом: на берегу дежурил лодочник в грязном коричневом плаще.

— Сколько будет стоить переправа? — спросил Максимов.

— В один конец? — как-то недовольно крякнул лодочник.

— Нет, я надеюсь, что потом назад поплыву.

Лодочник издал какой-то презрительный звук и назвал цену. Максимов заплатил. Поплыли. Оказалось, что лодка протекает, и ноги наших мореплавателей по щиколотки оказались в воде.

— Я зову эту посудину «Марина», — чтобы как-то развлечь пассажира, брякнул лодочник. — Она мне как родная.

Помолчав пару минут, он ткнул пальцем куда-то в сторону и заявил:

— Вон там недавно мужик утонул. Пожалел денег, сам решил переплыть. Отчаянный был дурак!

Через час приплыли. Врач, выписавшая там ему справку, была очень занята, заявив, впрочем, что в «той» поликлинике никакого права не имели их справку не признавать, но если Максимов желает, он может сделать ксерокопии из карточки, подтверждающие, что он существует. Оказалось, что Максимов желает. В регистратуре сказали ждать, Максимов сел ждать. В очереди неподалеку разгорался спор:

— Написано «кардиолог», значит — кардиолог.

— Написано-то «кардиолог», а сидит там окулист.

— А почему там сидит окулист, если написано «кардиолог»?

— Да, если написано «кардиолог», то там и должен сидеть кардиолог.

— Но где же тогда сидит окулист?

— Окулист, выходит, сидит в кабинете, кто написано «кардиолог».

— Да не бреши, он в тридцать шестом сидит, там написано «хирург».

— А ты откуда знаешь?

— А ты слышал про такое — формальная логика называется? Если в кабинете кардиолога сидит окулист, то в кабинете окулиста сидит кардиолог. Так что не надо мне тут. У меня образование!

— Мне в регистратуре сказали, что здесь принимает хирург.

— А в кабинете хирурга кто?

— А тебе к кому надо?

— Мне надо к терапевту.

— Вот и иди к терапевту, не смущай народ.

Наконец, Максимову вынесли ксерокопию, и он, переправившись назад и послушав морских историй, отправился в очередной раз записываться в университетскую поликлинику. Там ему вновь повезло: его очень удачно записали на сентябрь. Когда наш герой возвращался домой, его нагнал какой-то светловолосый господин в очках.

— Я, — говорит. — Профессор социологии. Хотел выразить восхищение вашим поведением. Я так заметил, вы не существуете. По вам видно. Но вы все равно… как бы это сказать… продолжаете в мире присутствовать. Вот это — поступок.

— Что мне, вешаться, что ли, теперь? — недоверчиво пробормотал Максимов.

— Правильно. Конечно, не надо, — живо подхватил профессор. — Это не из тех событий, где надо вешаться. В общем-то, уже то, что вы так реагируете (а я это увидел), это уже о вас многое говорит, я имею в виду, положительно вас характеризуя, я извиняюсь, что отвлекаю вас, но… знаете… этоооо… просто подтверждает теорию, над которой я сейчас работаю, вас ведь часто оскорбляют?

— Жизнь меня на каждом шагу оскорбляет, — выпалил Максимов, припоминания свои больничные походы и бесконечные наркотесты.

— Да-да-да, — снова подхватил профессор. — А вы знаете, почему? Это интересное открытие! Потому что вы — нор-ма-льный!

Максимов недоуменно уставился на профессора. Тот стал объяснять:

— Нормальное сейчас из субъекта превратилось в объект общественной ненависти. Эта, если хотите, тенденция сейчас в обществе преобладает. Разве общество не внушает нам, что нормальное — это плохо? Не внушают ли нам чувства вины за то, что мы — нормальные? Нам говорят учить тому, что ненормальное стоит выше a priori, но я хочу сказать, что нормальных людей попросту используют для службы ненормальным.

Максимов задумался: слова социолога казались, с одной стороны, правильными, а с другой — какими-то уж слишком аморальными. Его нормальность вроде бы не отличалась от нормальности других людей, однако как-то вышло, что справки нет у него одного.

— Простите, что отнял у вас время. Я вами горжусь. Вы — молодец, вы — честный человек, — повторил профессор и пошел по своим делам.

Максимов ободрился, но ненадолго: подходя к подъезду, он обнаружил там собрание жильцов. В самой гуще жильцов стоял господин участковый и внятным голосом объяснял:

— Свидетельство №67-Б о том, что вы, Такая-то Такая-то, действительно проживаете по указанному адресу. Получаете просто, в библиотеке берете карточку учета в летописи учета, ищете себя, делаете ксерокопию и приносите мне, и все, никаких проблем, живите дальше.

— Но зачем прописка тогда? — робко крикнул какой-то жилец.

— Я вам еще раз повторяю, — невозмутимо ответил господин участковый. — Свидетельство №67-Б о том, что вы, Такой-то Такой-то, действительно проживаете по указанному адресу. Пока я ваш подъезд опечатал, чего вы несогласие тут свое… уже давно бы получили, а не дергали меня тут.

Максимов огорчился и вместе с соседями поехал в библиотеку. Там, после теста на наркотики, их отвели в узкий пыльный закуток, где стояли ряды стеллажей с амбарными книгами. Взяв книгу своего года и месяца и не найдя там себя, Максимов обратился к сотруднице библиотеки.

— А справочка 149-БФ у вас с собой?

— Я еще ее не получил, — ответил Максимов.

— Ну и что ж вы удивляетесь, что вас в списках нет? Вас же не существует вообще.

— Как это — не существует, я же вот перед вами стою, — привел аргумент Максимов.

— Ну, это все уже философия, — демонстративно отвернулась от Максимова сотрудница. Помолчав, она все-таки подсказала. — Пройдите на второй этаж в отдел эстетики, может, там вас эксперты посмотрят, решат, существуете вы или не существуете.

Максимов уже не сердился. Он покорно поднялся в этот самый отдел, представлявший из себя полутемную комнату с длинным столом в форме буквы «Т». Во главе стола сидел лысый господин в сером пиджаке и слушал с древнего кассетного магнитофона какую-то известную мелодию, из Моцарта, что ли. Перпендикулярно к нему листал журнал еще один лысый господин. На Максимова они внимания не обращали никакого. Наконец слушатель обратился, правда, не к Максимову, а, видимо, к своему коллеге:

— Глаза ей бритвой режут. Глаза режут.

— Насилие.

— Насилие, да. Насилие — это красиво, пока оно в искусстве остается. Выйдя в жизнь, оно все мелкое, пошлое, размаху нет, неинтересно.

— Секунду, — отозвался читатель. — Понюхайте мои носки. Ну как?

— Вполне.

— Я это и хотел услышать.

— Им бы всем лишь бы что? — вздымал руки к небу слушатель. — Им лишь бы крепко спать. Крепко спят, просыпаться не хотят, проснуться — это страх для них.

— Все спят. Все спят, снится им что-то хорошее, что-то ласковое. Пыльно, пыльно живем, — провел пальцем по столу читатель.

— Пыльно живем, — согласился слушатель. — А теперь вы мои носки понюхайте. Ну как?

— Совершенно.

— Еще бы.

— Прошу прощения, что перебиваю, — отозвался Максимов. — Меня к вам направили, чтобы вы подтвердили, что я существую.

— У нас полдник, — заявил один из эстетов. — Приходите через час. И сами поешьте, у нас буфет в подвале.

Максимов и впрямь проголодался и решил последовать их совету. В подвале действительно был буфет, представляющий собой пластиковую будку, куда затолкали толстую буфетчицу и всякие там продукты, и два столика непосредственно под лестницей. Купив булочку и кофе, Максимов сел за один из столиков. За соседним сидела миловидная девушка и гражданин с лицом, не выражающим ничего, кроме самодовольства.

— …помогаю познавать мир, — услышал Максимов обрывок их разговора.

Наш герой машинально бросил взгляд на их столик и прямо изумился: у них на тарелках лежали мокрые газеты, которые эти прекрасные люди и поедали, причем не без аппетита.

— Что вы смотрите? — презрительно тявкнул гражданин. — Не видели, как люди кушают?

— Нет, еще не видел, как газеты кушают, — ответил Максимов.

— Эх, все-то вам в диковинку нынче! — довольно гавкал гражданин. — Этим газетам три дня, их можно есть. Да, предвосхищаю ваш вопрос. Два — это еще мало. Хорошего журналиста назавтра еще помнят. Хороший журналист — тот, о котором забудут не завтра, а послезавтра. Уловили? А потом можно съедать.

Хотя Максимов не уловил, продолжать разговор ему не хотелось, и он вышел из буфета. Поднявшись в отдел эстетики, он обнаружил, что один эстет чистит ногти, а второй наряжается в мундир времен наполеоновских войн.

— Прошу прошения, я насчет подтверждения, что я существую.

— Ах, да, — отозвался эстет в мундире. — Пойдемте, прогуляемся. Там как раз еще один такой же ждет на улице.

Эстет пошлепал вниз, Максимов пошлепал за ним. На улице их дожидался дедок в бейсболке. Эстет жестом пригласил дедка присоединиться и уверенно зашагал по брусчатке.

— Вы не боитесь в такой форме гулять? — спросил Максимов.

— Конечно, боюсь, — ответил эстет. — Я ведь могу ее запачкать. Хотя, с эстетической точки зрения, грязь — это, конечно… так, остановимся тут.

Они остановились возле авто, оборудованного кофе-машиной. Эстет заказал себе латте, Максимов, чтобы не отставать, заказал 400-граммовый стакан американо. Дедок не стал ничего брать. Получив свой кофе, эстет отошел в сторонку, дождался, пока кофе получит и Максимов, а потом зашагал дальше. Дедок шел чуть позади.

— И что ж вы не взяли ничего? Жалко денег? Ну, так зря. Очень недорого, — третировал дедка эстет. — Здоровья жалко? Ну, так зря. К черту его.

— Я утром купил финского хлеба, — сказал дедок. — Он намного дороже обычного.

— Развивайте, развивайте мысль, — нетерпеливо махнул рукой эстет.

— Я получаю удовольствие, — доверительно проговорил дедок. — Если трачу на вещи намного больше, чем они стоят. Я мог купить хлеб в два раза дешевле, но купил в два раза дороже, и мне хорошо, что я так сделал.

— Хвалю, коли не врете, — одобрил эстет. — Так и надо жить.

Максимов шел и слушал их, понемногу наполняясь греющим чувством удовлетворения, лившегося в него вместе с обжигающим кофе. Солнце, деревья, урны — все это казалось Максимову идеальным, так хорошо чувствовал он себя тогда, так тепло стало у него на душе.

Прогулка кончилась тем, что эстет улегся на щебень и пообещал «всячески посодействовать» дедку и Максимову и, что любопытно, даже сдержал обещание: когда Максимов подошел к подъезду, печати не было, и наш герой смог спокойно вернуться домой.

Полоса везения продолжилась: наконец-то университетский врач допустила его до Главной Комиссии (Максимов успешно записался на октябрь). Возвращаясь (в очередной раз) домой на автобусе, Максимов снова обманулся: ему показалось, будто на рекламном щите написано «Сейчас — мирное время». Он усмехнулся. Конечно, мирное. К чему это нелепое противостояние?

Подумал об этом, и тут же показалось, что вокруг светлее стало, и как будто некое приятие этого всего наступило, какое-то примирение со всем возможным, со всем существующим и ничтожным, и стало оно, ничтожное это, со всеми вровень, и Максимов будто надо всем этим возвысился и вместе с тем отдалился, думая, что пускай оно, это все, существует, потому что раз уж оно существует, то не зря, неспроста все так заведено, а несогласие, неприятие им вещей, его окружающих, в конечном счете, ему одному и вредит, и никому больше, только ему одному нервы портит, точнее, сам себе он нервы эти портит, а все вокруг существует в необъяснимой легкости. Максимов чувствовал, что он одновременно самый спокойный, но и самый глупый человек на свете.

И вот с этих пор и до самой Главной Комиссии с Максимовым порой случались такие недолгие проблески, что ли, жизнелюбия. Обыкновенно это случалось, когда он гулял в одиночестве по центру города в конце утра, любовался на залитые солнцем фасады зданий и чувствовал: он спокоен. И миролюбив. Где-то к часу дня такие чувства проходили, Максимов возвращался домой и проводил остаток дня с изрядной долей апатии. По ночам ему часто снилась школа: иногда в кошмарах школу захватывали, и он пытался спасти детей от женщин-террористов, иногда школьная столовая оказывалась затопленной томатным соком, это не кровь была, а томатный сок, ну, и Максимов в этом соке тонул. Подобные сновидения вызывали затем у Максимова тяжелые воспоминания: школа была для него тем хорошим, что он навсегда потерял. Уходя с выпускного раньше многих, он знал: больше он никого из них не увидит, разве только случайно. Возможно, потеря невелика, возможно, дорога память не о людях, а о старых зданиях школы, теперь в них ничто больше не напоминает о том времени, когда все было просто, а жизнь протекала без каких-либо серьезных проблем. Это было хорошее время, самое хорошее, как и всякое детство, тогда не было интернета, еще ездили, хотя и мало, «Запорожцы», а на пятьдесят рублей можно было купить три батончика, либо много сухариков, чипсы и один батончик, а еще тогда звонили по карточке со школьного автомата, и если там набрать «сто», скажут точное время, тогда все как равные были, это сейчас всякий — враг, ну, в лучшем случае — просто чужой, а тогда все было не так. Единственное, что плохо было — так это то, что шприцы валялись на каждом шагу, а так — то время во всем было лучше.

Да, так оно все и шло. До часу дня Максимов почти что счастливым был, потом — до ночи — скучным, точнее, совсем никаким, ночью — сны о детстве, пробуждение, ностальгия, правда, гнетущая какая-то ностальгия, потом снова засыпание. Да и мучился Максимов, в основном, тем, что этого всего уже не вернешь, раз за разом вспоминал, как он был там, как проходил мимо школы, теперь детишкам там наверняка хорошо и уютно, но Максимов воспринимал это все так, будто у него отобрали дом. Короче говоря, жизнь Максимова в эти последние дни перед Главной Комиссией представляла собой причудливую смесь из утренних восторгов перед жизнью в настоящем и ночных сокрушений о жизни в прошлом.

Наконец наступил день Главной Комиссии. Собираясь, Максимов обнаружил, что у него отпал кусок зуба. Глядя на почерневший обломок, наш герой испытывал какое-то непонятное чувство удовлетворения собственным физическим «разложением». Поразглядывав обломок еще несколько секунд, Максимов бросил его за шкаф, обулся и отправился на Главную Комиссию. Просто еще надо было прийти к восьми, хотя Комиссия начинала работать в час, но им велели всем прийти к восьми, потому что порядок такой.

В коридоре стояло три очереди: одна уже на Комиссию, другая — в регистратуру, третья — в какую-то новую, буквально недавно пристроенную синюю будку. Максимов еще не успел сообразить, зачем она, как регистраторша пронзительно взвизгнула:

— Молодой человек, встаньте в очередь за бахилами! Чего без бахил?

Оказалось, в той будке бахилы выдавали. Ну, он и встал в ту очередь. Из бахильной будки выглядывала пожилая сотрудница, проводившая инструктаж какой-то девице:

— Ну, запоминай, бахилы при пожаре относятся к классу горючих веществ. Использование бахил в качестве пожаротушащего средства запрещено. При выбросе хлора бахилы не рекомендуется использовать в качестве противогазовых средств. При выбросе аммиака… запоминаешь?

— Да-а-а!

— Бахилы также не рекомендуется использовать в качестве противогазовых средств.

— Ясно.

— Все поняла?

— Все поняла.

— Умничка, свободна.

Такой инструктаж проводился с каждым, потом еще надо было расписаться и на наркотики тест сдать. Максимову сказали, что ему можно не расписываться, потому что еще не факт, что он существует. Подтвердят на Комиссии, что существует — тогда пусть распишется, нет — ну, и не надо.

Хотя тут еще какую вещь надо отметить: выдавалась только одна бахила, потому что, согласно Приказу, осуществляются меры только по софинансированию программы бахилообеспечения, а вторую бахилу должен докупать сам гражданин.

Ну, это уже мелочи, а наш герой, тем временем, встал в очередь на Комиссию, и, всего-то в шесть вечера (Комиссия начала работу в три, потому что было написано, что она начинает работу в час) уже прошел в кабинет. Комиссия включала в себя: главврача, просто врачиху, эстета (того самого, который тогда устроил прогулку) и казака.

— Что, за справкой 149-БФ? — спросил главврач. — Ничего, скоро отмаетесь, последний год эта справка, со следующего года они недействительны будут, там справки 116-15 будут, с ними мороки меньше.

И так подмигнул еще Максимову, по-доброму, искренне даже, мол, не переживай, нормально все, а у Максимова-то даже и никакой ярости внутри не было, никак уже он на подобные вещи не реагировал, чего на все-то так реагировать, это новичков в подобных делах еще эмоции одолевают, а Максимов уже тут собаку съел, как говорится. Вот, и листают они документы, сидят, ну, главврач листает, а эстет в лупу содержимое своего носа разглядывает, выложил на стол, да разглядывает, а казак шашкой по полу елозит.

— А на что ему 116-15 потом? — внезапно врачиха спрашивает. — Если он не существует?

— В самом деле? — отвлекся от документов главврач. — Не существует?

— Существуууует, — лениво протянул эстет. — Неярко, но существует.

— У вас все существует! — рассердилась врачиха. — Вы там у себя в эстетике готовы всякое зло оправдать, допустить.

— Почему же я — зло? — удивился вслух Максимов.

— А вы верите в Бога? — оживился казак.

— Бога не существует, — ответил Максимов.

— Это вас не существует, а Бог существует! — довольно воскликнул казак.

— Что ж, — обвел присутствующих взглядом главврач. — Значит, не существует?

— Неет, — кудахтнула врачиха.

— Никак нет, — отозвался казак.

— Да как хотите, — махнул рукой эстет.

— Ну и ладно, — скрестил пальцы главврач. — Следующий!

И тут Максимов понял, что больше ничего не сделаешь. Что вся эта долгая возня так ничем и не закончилась, что идти куда-то теперь уже бесполезно, что за него уже все решили, что за него изначально все решили, а что он узнал об этом, так это случайность только, он и не должен был даже узнавать о том, что за него уже решили все, а теперь-то — ну, что теперь-то?

В автобусе герой наш был сначала будто раздавлен, но потом очень даже разозлился: в автобусе ребенка везли, ну, и истерил ребенок тот. Как-то даже не плакал, а больше выкрикивал: «Ы-ха-ха-хе», как будто злорадно даже.

— Чего мы капризничаем? Ну? Что мы капризничаем? — сюсюкала мамаша.

И долго очень так продолжалось, не одну остановку, и по времени минут десять беспрерывно: «Ы-ха-ха-хе! Ы-ха-ха-хе!». Никто и замечания не сделал, смотрели только в их сторону недовольно, а и правда, чем тут упрекнешь, дети — это же сама жизнь, сама жизнь это капризничает как будто. Да можно и без «как будто». Но Максимов не выдержал, на ближайшей остановке он, с мыслью: «Ну, раз меня все равно не существует», схватил ребенка и выбросил в открывшуюся дверь, прямо на асфальт. Через мгновение и сам он выскочил из автобуса и побежал куда-то в сторону, ожидая, что за ним погонятся, но нет! Обернулся — а ничего и не было как будто, ребенок чистенький в автобусе орет, как будто и не выбрасывал Максимов его. «Ну да, я же не существую», — грустно заключил Максимов и рухнул в груду листьев под грязным тополем. Полежав немного в листьях и успокоившись, он отправился в ближайший торговый центр, купил там кофе из автомата и уселся на скамейку, как-то рассеянно созерцая эскалатор. Прошло несколько минут, Максимов хлебнул кофе и недовольно воскликнул:

— Водичка какая-то с сахаром.

Но, несмотря на недовольство, он продолжил пить эту водичку, и вдруг на него снова снизошла эта счастливая ясность, посещавшая его раньше, во время прогулок, и Максимов решил: важно не то, что Комиссия решила, и тем более не то, что другие люди думают, а то, как сам ты видишь, думаешь, воспринимаешь, и лучше даже послушать себя и оказаться неправым, чем поступить правильно, но по чьему-то совету, правда, герой наш тут же посмеялся над своим максимализмом, пробормотав: «Я все-таки еще совсем даже молод», после чего поднялся и пошел пешком домой. «Я еще совсем даже молод, и плевать, что Комиссия решила. Ха, меня не существует! А может, очень даже существует, а может, я только завтра и начну жить, ну, по-настоящему».

И весь остаток пути до дома он думал, что со следующего дня он начнет жить, что со следующего дня все как заново станет, что до этого еще увертюра была, а со следующего дня уж начнется опера — так Максимов думал весь сегодняшний день. А на следующий день он под машину попал.