Портреты

Валерка

…В холле стояло кресло, а в кресле лежал топор. Обычный. Универсальный такой – из тех, которым можно порубить и дрова, и голову врагу. Топор, конечно, не просто так лежал – он «столбил» место. Перед телевизором.

В те времена в комнатах у студентов не только компьютеров не было – телевизоров тоже. Так что перед единственным, который стоял в холле четвертого этажа четвертого общежития ДВГУ, набивался весь общежитский истфак. Фильмы, кстати, тогда еще хорошие показывали. «Спрут» с Микеле Плачидо в главной роли (эх, где ты, комиссар Катани!), итальянский же «Христофор Колумб» и прочее. Так что места перед «ящиком» забивали заранее. А иначе стой, подпирай стеночку.

Стенка, к слову сказать, была замечательная, вся покрытая росписью. Роспись изображала преподов факультета истории в характерных образах. Этнографичка, например, была с шаманским бубном, незабвенный Березкин шествовал в магистерской мантии и шапочке, ну и так далее. Но все равно сидеть было гораздо удобней, чем стоять.

Топор в кресле принадлежал Валерке Иванову. Личностью он был знаменитой. Это Валерка, собрав группу парней, выпускал грандиозную стенную газету о четырех ватманских листах с кодовым названием «Кривда». Это он поднял бучу и заставил ректора отчитываться, когда руководство попробовало тихой сапой сократить студенческий общежитский фонд. Комнаты, разумеется, собирались передать «нужным людям». И за другие деньги. Это ему никто не смел перечить – хотя я не помню, чтобы он хоть раз повысил на кого-нибудь голос.

Внешности, кстати, Валерка был самой обычной. Невысокий, плотно сбитый (но не качок), нос картошкой, уши лопухи, морда рязанская. Глаза вот только… Смотреть он умел… Ну, нетривиально так.

То, как мы с ним познакомились – это отдельная песня. Тогда руководство универа очень любило экспериментировать, и вот под один такой эксперимент я как раз и попала. Заключался он в том, что комната, дежурная по этажу, должна была не просто вымыть вечером коридор и места общего пользования, но еще и весь день дежурить на этаже, изображая вахту. То есть спрашивать всех проходящих кто, куда, к кому и зачем идет.

Ко всему прочему еще и день выпал веселый – 7 ноября. Красный день календаря, блин. По случаю праздника (день примирения тогда еще не придумали) в общаге была куча гостей, ну и свои не отставали. Не то, что народ был сильно пьян и буен – скорее просто «под шафе», располагающим к шуткам и разговорам. Пропустить «вахту», разумеется, для народа было немыслимо.

Короче говоря, сидела я на этой самой «вахте», отбиваясь от всех проходящих, и медленно зверела. Девчонки, жившие со мной в одной комнате (к слову, у меня был первый курс, у них – четвертый), разбежались кто куда еще утром. Так что менять меня никто не собирался. И вот тут-то передо мной и нарисовался Валерка. Ткнул пальцем и вопросил:

- Есть хочешь? У меня винегрет.

Я решила, что это очередная глупая шутка и ответила отрицательно. Валерка решил, что я сомневаюсь в его кулинарных способностях, и добавил:

- Я вкусно готовлю. У кого хочешь спроси, умеет ли Валерка Иванов готовить – тебе ответят. Меня тут все знают.

Я вторично ответила «нет» и Валерка отстал. Минут через 10 он прошел мимо меня в другую комнату, держа в одной руке миску с винегретом. Вкусным винегрет был даже на вид.

Я пожалела, что не согласилась поесть (кто ж знал, что он серьезно?!) и продолжила свою столь же нелегкую, сколь и абсолютно дурацкую «службу».

Вечером состоялось продолжение. Я как раз стояла с веником в руке, озирая длиннющий коридор, как он появился вторично.

- Ты одна, что ли, убираешь? А остальные девчонки где?

Я ответила, что одна убирала утром, ко второй приехала мама, а к третьей – парень.

- Понятно, – хмыкнул Валерка. – Ну вот что, давай веник.

На мои слабые попытки сопротивляться он сказал, что перемыл за свою жизнь столько полов, сколько мне и не снилось, и отправил за ведром. Дальнейшее я до сих пор вспоминаю с восхищением. В рекордно короткий срок коридор, холл, бытовка и учебка были подметены, причем с блеском, а потом так же с блеском вымыты. Я едва успевала подавать ведра с водой. Окончив сию процедуру, Валерка постучал к старосте этажа, на обязанностях которого лежала приемка дежурства от комнат, и сообщил, что полы сегодня вымыл он.

- Проверять будешь?

- Я что, на идиота похож? – риторически спросил староста и скрылся за дверью. На этом на дежурстве, собственно, можно было ставить точку.

- Ты заходи, если что, – сказал Валерка. – Я в 427 живу.

В следующий раз мы встретились примерно через неделю, причем Валерка предложил зайти к нему и поесть борща. Памятуя историю с винегретом, согласилась я сразу. Тем более, что рацион мой состоял, в основном, из булочек, купленных в студенческом буфете, и неимоверного количества стаканов чая. Покупать продукты было проблематично – из продажи они уже исчезли, а талоны еще не завели. А для «черного рынка» у меня был слишком тощий кошелек. Так что наворачивала я Валеркин борщ, благодарила и радовалась жизни.

Третья наша встреча была совсем другой. Меня нашел один из его «сокамерников» и попросил прийти. Очень надо, мол. Но ты только не пугайся…

Валерка был пьян. Тут пришла пора сказать вот еще о чем. До поступления на истфак он успел отслужить в армии. В том числе в «горячей точке». Что это была за точка, и как долго он там пробыл – я не знаю. Достаточно было того, что он воевал. И убивал. Обычно он был спокоен, оптимистичен и доброжелателен, «душа компании». Но иногда на него накатывало. Я не знаю, пил ли он от того, что вспоминал, или вспоминал, потому что пил, но результат был одинаковым. В такие моменты Валерка был страшен. И яростен.

И вот к этому-то Валерке я и пришла. Сидел он, простите, запершись в санузле, я постучала, вошла и села на край ванны. Ну вот такая у нас общага была. Со всеми удобствами.

Он поднял на меня шальные от боли глаза:

- Это ты, Муха?!

Мухой он стал называть меня с первого же раза. Еще Элькой. Еще Рыжей. К моему имени и внешности это имело весьма отдаленное отношение, но мне было по фигу. В устах Валерки оно почему-то все равно было правдой.

- Муха, ты меня… не боишься? Я же убивал. Убивал, понимаешь?!

Я не боялась. Мне было за него безумно больно – но к страху это не имело никакого отношения.

- Ты знаешь, там… нам дали приказ – и мы пошли… пошли… никогда не забуду, как люди кричали…

Я слушала его молча – но старалась смотреть прямо в глаза. Шальные, яростные, полные муки глаза. Он оборвался на полуслове и вдруг порывисто меня обнял:

- Элька, ты… девочка, какая же ты хорошая…

Сколько мы так еще просидели, я не знаю. Часа два или три – не меньше. По большей части молча. Сидели, тесно прижавшись друг к другу, на краю ванны. Потом он просто тихо отпер дверь, и я вышла.

Потом он сам меня находил. И чаще он меня утешал и успокаивал, а не я его. На первом курсе, знаете ли, довольно часто бывает тоскливо, хреново и одиноко. Сразу, как только схлынет хмель от свободы.

Целовал он меня до синяков. Но это все…

Наверное, он просто ждал.

Новый год мы встречали вместе. И одни. Его «архаровцы» упилили на дискотеку и вернулись только под утро. Комната была прекрасна – в ней даже была… ну, не елка, а такой кусок сосны, но это мне нравилось даже больше. А еще Валерка пел. Голос у него был удивительный – глубокий, негромкий и чистый. В тот раз он много рассказывал о доме. О старшем брате и как они играли в детстве, оспаривая друг у друга большого Деда Мороза. Мама обещала, что подарит его тому из братьев, кто раньше женится…

Еще очень-очень нескоро я поняла, что его люблю. Впрочем, любовью женщины это вряд ли можно было назвать. А любовь человека возникла, на самом деле, сразу. Только я об этом не догадывалась.

У нас с ним ничего не было. Это если вы «об этом». Позже я встречала мужчин, которые больше напоминали… самцов, и когда становилось совсем уж невмоготу – вспоминала Валерку.

Он меня хранил. Одной своей памятью.

Если когда-нибудь, на безумных невозможных путях судьбы мы пересечемся, я обязательно его спрошу: «Валерка, а кому твоя мама Деда Мороза отдала – тебе или брату?»

Чтобы он понял, что я все помню…

Белег

Твой бронзовый Будда до сих пор стоит на моем столе. Иногда им играет Ленька, и тогда я ворчу, чтоб он был осторожнее – Будда тяжелый, а если считать пламенный нимб вокруг головы – еще и острый. Долбанешь таким – мало не покажется.

Если честно, иногда я неделями не вспоминаю о нем. Но иногда…

- А у вас кто в инициативной группе?

- А вон сидят…

Поворот головы, взгляд, россыпь светлых волос цвета соломы… Симпатичный молодой человек, блин!

…- Нужно бы на дверях кого-нибудь поставить.

- У меня есть кольчуга, я могу дать.

…Мы готовились к празднованию 100 лет ДВГУ. Действо обещало быть грандиозным – каждому из факультетов выделили аудиторию в «физическом» корпусе, разрешив целый вечер делать там, что хочешь. Хоть КВН организовывать, хоть дискотеку, хоть конкурс красоты. Мы делали камеру пыток. Истфак мы, в конце концов – или где?!

Подробности подготовки я не помню. Только отдельные эпизоды – как, например, ваяла одеяние монашенки бенедиктинского ордена из старого пододеяльника. Предварительно оный накрахмалив. Потом в этом самом пододеяльнике… то есть одеянии… я была на торжественном шествии факультетов. Ченц, помнится, был в чем-то красном, являя собой образ неподкупного и сурового инквизитора. А ты был в кольчуге, которую после отдал тому, кто должен был стоять на дверях. Как и обещал.

Идея насчет стражника, кстати, была весьма здравой. Наш «аттракцион» имел бешенный успех, и если бы не «застава» в дверях, нас бы просто затоптали. А так все шло в лучшем виде – допросы, «пытки», кабачок «На огоньке у инквизиции» (для тех, кто пережил), отпущение грехов и индульгенции (это уже я), и даже непонятно каким чудом затесавшийся к нам финн, которому на смеси русского, английского, немецкого и латыни пытались объяснить, что тут происходит. Предварительно отпытав, да. Испанской туфелькой. После которой, кстати, раскаивались и раскалывались все. Еще бы – туфля 36 размера, одетая на ногу парню, у которого размер, этак, 43-45…

Вымотались мы настолько, что по пришествию в общагу я не могла даже говорить. Рухнула, где стояла, так что еду и чай мне притащили прямо к кровати. А я сидела, с блаженной улыбкой, с крышей, отлетевшей куда-то далеко-далеко, и была абсолютно и непререкаема счастлива.

И всего через неделю – неделю! – первый мой лангедок. Да, на квартире у Лорнариэли – а зачем больше, если клуб еще совсем молодой и народу – десятка два-три всего?

Я строила тебе глазки. Беспардоннейшим образом. Игра выдала мне карт-бланш на все – на улыбку, на возможность с тобой говорить, на признание в любви, тайное венчание, обвинение, попытку спасти и, наконец, костер. И вывалившись уже где-то под ночь из квартиры, с гудящими головами и горящими щеками, мы еще и обнаружили, что транспорт того… не ходит. Пешком по рельсам веселой компанией, помнишь? А потом все, кто остался, на квартиру к Вою, потому как идти дальше ну никаких, понимаешь, сил. И пробуждение – солнечное, светлое, ловя взгляд веселых карих глаз…

По городу мы потом круги наворачивали часами. А что сделаешь, если в общаге поговорить тет-а-тет – событие на уровне чуда, случающееся раз в десять лет? И ведь говорили, помнится, о совершенно невинных вещах. Кто как, понимаешь, детство провел… А потом случилось чудо, и мы остались в общаге, в комнате, одни, и ты сказал, что меня любишь, и обнял. А потом я узнала, что ты оставил девушку (из-за меня?) и мучалась угрызениями совести, но все летело в тартарары – все заповеди, угрозы, запреты, страхи, границы – потому что единственной истиной стало «Te quiero» – люблю тебя.

А встречались мы, на самом деле, редко. У обоих учеба (у меня так и вовсе – диплом и госы), по улицам зимой много не выгуляешь, а на квартиру к сестре (да, да, она специально тогда уходила на всю ночь) получалось раз в месяц, не чаще. Раз в месяц на одну бессонную, шальную, сумасшедшую ночь. И несмотря на все это, у тебя еще хватало терпения… медленно, медленно, осторожно, словно душа – птица, которую можно спугнуть одним неловким движением… сходя с ума от страха причинить боль тогда, когда… когда я стану женщиной, да.

А мне не было больно. Совсем.

Самым чудесным твоим подарком было – когда ты сгреб меня в охапку и на неделю увез в бухту Бойсмана. В июне, аккурат между госами и дипломом. Сколько мы шли тогда от железной дороги до места – три часа, четыре, пять? Шли, шли и пришли. В холмы «Старой Англии». В Шервудский лес. Когда ухо одновременно ловит шум листьев и шум прибоя, а взгляд – ослепительную полоску воды там, за деревьями…

Плавать я научусь ровно через 10 лет – а тогда ты нырял за нас обоих, доставая из воды морских ежиков и трепангов. Тогда каждый раз мы на пол ночи засиживались у костра – и костер прогорал у нас на глазах, превращаясь в груду рдеющих ярко-алым углей. Потом я года три не могла смотреть на догорающий костер – память мгновенно отбрасывала в прошлое, и контраст между тем, что было, и тем, что стало, обжигал, как удар бича.

Нет, нет, не хочу, больно!

Бронзовый Будда – это был твой подарок. На Новый год. Уже после того, как ты ушел. Через год или даже два. Постепенно я научилась без тебя жить – хреново, в пол дыхания, но все-таки. Постепенно. От осени до весны – холод и ужас одиночества. От весны до осени – наши редкие-редкие, водой в пересохшее горло, встречи. Жалость? Сострадание? Любовь? Черт, все одно – без них я бы не выжила.

А потом мы «стали друзьями». Окончательно, так сказать.

Я продолжала к тебе приезжать – иногда. Раз в три месяца, раз в пол года, раз в год. У меня шла жизнь – я на два года уезжала из Владивостока, потом вернулась, потом снова уехала. Я влюблялась, выходила замуж, разводилась, влюблялась снова, теряла, находила… С упорством, достойным лучшего применения, лезла в очередную задницу, героически из нее выдиралась, снова вляпывалась, влюблялась, выходила замуж, рожала сына, валялась в больнице, строила дом, делала игры…

Жизнь, одним словом, била ключом. Иногда по голове, правда.

От предпоследней нашей встречи прошло… а хрен знает, сколько от нее прошло. А вот сколько прошло от того, как ты ушел, я сказать могу – 12 лет. Ровно.

На то, что я тебя «поймаю», я почти не надеялась. Наобум, наудачу, на… набрала номер твоей старой квартиры, а там была твоя мама, а она поверила сбивчивым объяснениям и дала номер твоего сотового и ты – совершенно случайно! – не был в море, хотя и собирался уже уходить. А вот буквально через три дня, да.

Бог, наверное, любит безумцев. Сумасшедших, ненормальных чудиков, рискующих верить, что по прошествии дюжины лет можно прийти и запросто сказать: «Здравствуй». А потом сбивчиво рассказывать события последних лет, этак, шести. Интересно, когда мы встретимся с тобой снова, mi sol?

Нет, я не жалею о несбывшемся. Честно. У Бога очень своеобразное чувство юмора и нелегкие дороги, но они нужны. А кроме того…

Да, мне до сих пор бывает светло, радостно, горько и больно от воспоминаний. Нет, я не собираюсь биться по этому поводу головой «ап стену», не дождетесь.

Есть дары, которые невозможно отменить, да.

Я не знаю о тебе, по сути, ничего – кроме того, что ты подарил мне первую мою любовь. И что даже уходя, сумел остаться. Так не бывает – но ты как-то умудрился.

Поворот головы, взгляд, россыпь светлых волос цвета соломы…

…- Нужно бы на дверях кого-нибудь поставить.

- У меня есть кольчуга, я могу дать.

В этом – весь ты.

Дэн

…Звали его Дэн. Был он до ужаса худ – настолько, что ребра можно было пересчитывать, не снимая рубашки. Невысок и светловолос, а глаза голубые – чистой пронзительной синевой весеннего неба.

Ему было 18 или 19 лет. И он был моим учителем…

Только потом, закопавшись в книжки по психологии, я узнала, что он устроил мне классический маятник. Это когда человек, с которым вы общаетесь никогда – НИКОГДА – не соответствует вашим ожиданиям. Ждешь ласку – получаешь таску, ждешь таску – получаешь ласку. Любые мои попытки им манипулировать – уговорить, уломать, надавить на жалость, угрозить, обвинить, посыпать голову пеплом, воззвать к долгу, наехать, сделать виноватым – разбивались вдребезги. Я лезла на потолок, но за неимением в голове ничего другого, продолжала обращаться с ним так же, как и со всем остальным миром – с нулевым эффектом, естественно.

«А если поплакать? – Хм, ничего не выходит. – А хвостиком повилять? – Мда, не помогает. – А истерику устроить с битьем морды? – Как, опять ничего?!»

Он пытался сказать мне это словами – но я понимала дай боже если одно слово из десяти. Так что приходилось объяснять на примере, фэйсом об тэйбол, раз за разом тыкая мордой в это самое…

Он был безжалостен и неумолим, вытаскивая меня из задницы, в которой я очутилась после своей первой несчастной любви. Хотя на самом деле яма была выкопана гораздо раньше – у меня был классический сценарий жертвы и стойкое убеждение, что все закончится плохо. Что бы ты ни делал.

Мне было по фигу – я хотела получить свой кусок хлеба, любви и нежности, не важно какой ценой. Но любовь уплывала из рук, и никакими ухищрениями невозможно было заставить Дэна делать то, что мне хотелось.

На слезы он не реагировал. Вообще.

Но однажды просидел несколько часов не двигаясь, потому что я заснула, положив голову к нему на колени. А трогать меня он запретил…

Иногда по ночам он играл на гитаре, часами, пока в бесконечной импровизации не рождалась мелодия…

Он был потрясающим компьютерщиком, физиком и музыкантом в одном лице, гениальная и чудесная смесь. Из универа его пытались выгнать за хвосты несчетное количество раз, однажды даже отчислили – и чтобы восстановиться, ему пришлось заплатить деньги за год обучения. Весьма нехилую сумму. Деньги ему дал родной универ за программу, которую он для него написал. Программа обслуживала какой-то страшенный тест по одному из предметов. Потом, когда Дэн сам сдавал этот предмет, он скромненько залез в тест и поставил себе четверку.

Между четвертым и пятым курсом он стопом дошел из Владивостока до Москвы и приперся в МГУ. На физфак. На физфаке обнаружились два милых старичка-профессора, которые согласились устроить для Дэна экскурсию. Ну и пошли показывать… портреты на стенах. С портретами он их послал и потребовал показать лаборатории. А еще спросил, каким образом можно устроиться в МГУ писать диплом. Вариант оказался один – написать и выиграть жутко навороченный грант. Он вернулся во Владивосток, написал и выиграл. Пятый курс он учился в МГУ, а диплом защищал в Дубне, в институте ядерной физики…

Это он говорил мне, что все надо делать по максимуму – и работать, и отдыхать. Однажды в новогоднюю ночь он принес мне здоровенную пушистую елку, которую спер с центральной площади. Ну, то есть там их продавали, сколько могли, а остатки просто кинули.

На тусовке он назвался Иешуа, за что сразу же получил по полной программе. Народ извращался на тему «Господь Бог наш Дэн Кочедыков», неизменно поздравлял его с Рождеством и пытался отловить и покрасить сами знаете что каждую пасху. Но я не шутила, называя его Господом…

Однажды, на черт знает какой раз, до меня наконец-то дошло, что он пытался мне сказать. Был рассвет, июньский рассвет, еще прохладный и зябкий, но мне было по фигу – я распахнула окна настежь.

Это Дэн научил меня, что можно и стоит меняться. Невысокий и хрупкий – я легко его поднимала. А еще улыбка…

Иногда мне снится, что мы снова с ним встретились. Я не знаю, где он сейчас – в Москве, в Дубне или в Лос-Анджелесе каком-нибудь… Я помню его руки и его глаза. Как-то раз я спросила, любит ли он меня. Он ответил: «Мне за тебя больно».

Он мог бы вылепить из меня что угодно, если бы захотел, мог бы обстругать «под себя» и пользоваться себе спокойненько хоть до бесконечности. Но вместо этого он дал мне свободу.

Когда он уходил, я подарила ему розу. Алую.