Портрет неизвестного

Глава 1

Кругом тени-призраки. Вообще везде. Живого человека сторонятся, но не всегда. Случается, сшибают с ног, а то и нападают. Насилу, бывает, от них отобьешься.

Поначалу призраков было немного. Я, говоря по совести, не обращал на них внимания. Не до того было. Жизнь, работа, семья, и так каждый день. На выходных тоже – или дача с огородом, или посидеть с друзьями. До остального и дела не было. Я как тогда думал? Ну, промелькнёт изредка в метро сизая тень. Одна на тыщу живых людей. Ну и что? Кому она мешает? Лично мне – ни капли. Другим тоже. Другие их, призраков, вообще не замечали. Наверное, зрение не то. У меня-то глаз наметан. Недаром в армии служил снайпером. В общем, призраков видел только я один. Но я о них молчок. А как иначе? Подумают ещё, что у меня там психика какая, или белая горячка. Упекут в дурку. А когда мне по больницам валяться? У меня бывало, за раз по пять «Газонов» с разобранными движками стояли! Пока с ними за день намаешься, пока отмоешься, пока посидишь с ребятами за пивком… Потом уже без разницы – кто там в вагоне метро, какого цвета у него рожа... А призраков понемногу становилось всё больше. Но у меня и без них дел хватало. Говорю ж, семья. То младшему выбей садик через директора базы … то с завучем поговори, чтоб старшего на второй год не оставили. Потом не успел оглянуться, а младшего уже пора в школу собирать. А ведь только вчера пешком под стол ходил. А старший, кстати, уже восьмилетку закончил, пошёл в путягу, на токаря. Только в ПТУ известно, какая учёба. Больше по подворотням шорхаются, чем по классам сидят. Доводилось забирать его из отделения, не без того. Тоже забота: ментам подноси, чтоб не открывали дело, не ломали мальчишке судьбу. Он же не со зла, просто по пьяни. Подумаешь, взломал киоск, с кем не бывает? В общем, вот так и крутишься, как белка в колесе. А в вагоне всё больше призраков… А потом, главное, не успел оглянуться – а младший уже в школу заканчивает! Старший-то к тому времени уже отслужил, женился. Устроился на Балтийский завод. А младший в институт подался, в этот… электротехнический. Умный пацан, в меня. Думал, вздохну свободно, да куда там. Только за детей душа успокоилась, родители начали сдавать. Сначала мамка. Никто и не думал… она у нас бойкая такая, всё по дому крутилась, на рынок там, на даче с огородом. Казалось, сносу ей не будет. А вот и ошиблись мы: скрутило мамку в полгода. Уж и операцию сделали, и химию, какие-то там протоны-позитроны, хрен их разберет, что за штука такая. Вроде как новое лекарство. А один хрен, толку ноль. Скончалась матушка. Тихо ушла, будто дверь за собой прикрыла. Как жила, никому не в тягость. Отец с тех пор стал чаще к бутылке прикладываться. А как я за ним услежу? Я что, при нём охранником нанимался на полставки? У меня свои дела. Но как стукнуло ему семьдесят пять, стало хуже. Сначала так ничего… подумаешь, забывал там всякое по мелочи. Потом буянить начал. До того дошло, пару раз приложить пришлось. Грех, конечно, родителя-то. Потом жена настояла, отвели отца к врачу. Оказалось, это он не по злобе и не по пьяни, а от болезни. Альцгеймер. Такая сволочь болячка, вспоминать страшно. Последние два года он вообще был как младенец. Ничего не говорил, не узнавал никого, ел с ложечки, ходил под себя. Намучались мы с ним. И работу, опять же, никто не отменял. В общем, до того ли было, чтоб смотреть, кто в вагоне живой, а кто – призрак, сизое рыло? А потом, года через полтора как отца схоронили, и жена представилась. Глупо так. Утром стояла на остановке, на проспекте Славы, ждала троллейбус до метро. А ночью, значит, мороз ударил, аккурат после оттепели. Кругом что дорога, что тротуар – сплошной каток. Вот по этой скользине в остановку влетел «Урал». Водитель, сказали, срочник, неопытный, не справился с управлением. А «Урал», если с грузом, это пятнадцать тонн. Остановка всмятку, десять погибших, двадцать три раненых. Среди погибших и моя... Хорошо хоть, сразу, наповал. Не мучилась, это я специально у врача спрашивал. К тому времени я уже начальником смены работал, пахал без выходных и проходных. А как иначе? Народ на рембазе всё больше пьющий. Не по душевной слабости, или там ещё почему. Просто климат у нас в Питере такой. Сырость, слякоть. Нездоровый, в общем, климат. Без водки в Питере никак, загнешься от туберкулеза или, там, менингита. Все выпивают, ради профилактики. Даже доктора. Но тут такая штука – с этим делом не всегда удается норму выдержать. А если рабочий ушёл в запой, кому заместо него выходить? Начальнику смены. Вот я и выходил. А чего мне было не выйти-то? Дома ничего не держало, если по правде. Старший-то мой к тому времени уже четвёртый год, как сидел. На нары-то он загремел случайно, за правду, можно сказать, пострадал. Нашлись добрые люди, рассказали, что у его Вальки хахаль завелся. Он их и застукал на горячем. Слово за слово, он за молоток… Посадили на двадцать пять лет. А детишек, внучат моих, значит, отдали ейным родителям. Родителям шлюхи-Вальки, из-за которой всё и случилось! Каково, а? Мне с ними даже видеться не дают. Дескать, сам пьяница, сына-убийцу воспитал, чему он внуков научит? А я чего? Я его, можно сказать, вообще не воспитывал. Всё же время на работе. Считай, газоновский движок видал чаще, чем сына…. Ну да, верно, ещё есть младший, верно. Есть где-то. Даже не знаю, где. Я с ним это… связь не поддерживаю. Он как свои институты-аспирантуры закончил, понаблатыкался там-сям, а потом такой приходит к мне такой и говорит: «я, батя, в Америку уезжаю, буду по гранту работать». Поехали, говорит, батя, со мной. Ничего себе, да? Вот так взял и переметнулся. И к кому? К америкосам! Я его послал на три коротких буквы. А что он думал? Что я с предателем родины якшаться буду? Да будь он мне хоть тыщу раз сын! Нет, мы, Смирновы, не из таких. Мы за родину – горой. В общем, одно слово – не сын, отрезанный ломоть. Так и получилось, как вышел на пенсию, у меня вдруг свободное время появилось. Огляделся я вокруг. А призраки тут как тут! Раньше, бывало, встретишь за день одного-другого, кого в метро, кого ещё где. А тут, значит, смотрю по сторонам, а они уже повсюду! К кому живому присмотришься, а за ним уже пара сизых рыл маячит. Слоняются меж живых, о своём лопочут, ихнего языка ине понять. И так день за днём: призраков всё больше. Дошло до того, в подъезде стало не с кем поговорить, вот до чего! Сплошь призраки. В метро едешь, аж страшно. Кругом сизые рожи. Теснятся, толкаются, из-за них уже и живого человека не разглядишь. А потом ещё хуже стало. Слоняюсь, бывает, целый день по городу, как неприкаянный, а человек трех только живых и встречу. Перемолвимся о том, о сём, выпьем, не без этого. Нужно же встречу людей, настоящих, не подменышей, отметить? Посидим так, да и разойдемся. Я одного такого к себе домой позвал. Пригласил, значит, пожить. Хочется же живую душу рядом иметь. Андрей Васильевич. Душевный был мужик, умный, что сказать. Про историю много рассказывал. И как у него только всё это в голове помещалось… Особенно интересно про Первую мировую было, как там наших с немцами стравили… Жаль, до конца дослушать не удалось. Помер Андрей Васильич. Думаю, от цирроза, больно пил много. Снова я один остался. А на улицу уже и выходить-то боязно. Наберусь смелости, бочком-бочком до «Пятёрочки», еды там купить, водки. И назад, домой. Лицо в землю опущу и иду, чтоб их, окаянных, не видеть. А вокруг – ни единой живой души. Вымер город, оброс призраками, как трухлявый ствол мохом. Подменыши спешат, суетятся, роятся, что летняя мошкара, лопочут чего-то. А живых-то и нет. Кончилися все. Один я остался. Совсем один, на весь город Питер. А может, и на весь белый свет. Пусто кругом. Ни души. Страшно. Одиноко. Только дом и был защитой. Дома ж, оно известно, стены помогают. Да только и тут мне не свезло. Прихожу я как-то к себе, а в доме тоже призраки. Ходят, бормочут, лапы ко мне тянут. Это я, видать, дверь забыл закрыть, вот они и просочились. Я от них дернул, только пятки засверкали. С четвертого этажа рванул, чуть ноги не переломал. Возвращаться не стал, боязно. Пришлось на улицу перебираться. Ночую вот в переходах. Ночами призраки под землю редко суются. Только с каждым днём всё тяжелее. Годы уже не те, чтоб вот так… Да и зима, опять же. Февраль. Самый паскудный месяц. Но лучше тут до весны перебедовать, чем идти сизорылым в лапы. Нелюди они. Убегу я от них. Ото всех убегу.

- Причина смерти?

- Замерз. Обычное дело, товарищ лейтенант. Мы каждый день таких по паре штук находим.

- Документы есть?

- Нету, товарищ лейтенант. Он же бомж. Откуда у бомжа документы?

- Понятно. Значит, неизвестный.

- Так точно. Неизвестный... Только я вот иногда думаю… ведь жил же человек? Целую жизнь прожил. Судьба у него, наверное, какая-то была? Какая-то история…

- У них у всех одна история. Тут и думать нечего.

- Ну как же не думать? Ведь человек же, не собака. А тут, получается, даже меньше собаки. Не человек, а… призрак. Все мимо него ходят, никто его не замечает, никому до него дела нет.

- Ну, теперь нам до него дело, доволен? Всё, сержант. Я поехал. Оформляй его и вызывай транспорт. Только не тяни. Скоро утро. Ни к чему людям такое видеть.