Поросенок с укропом

Глава 1

Поросёнок был небольшой, килограммов на двадцать. И звали его Боровом. Имя досталось по наследству, от деда, а до того — от прадеда, и так далее, вглубь свиных поколений, где все поголовно носили это гордое звание.

Я стоял во дворе, а Боров лежал на боку, на соломенной подстилке, и смотрел на меня одним глазом. Второй был прикрыт. Свиньи, как и коровы, существа созерцательные и не любят смотреть на мир целиком — им достаточно половины, остальное они домысливают сами.

— Ну что, брат, — сказал я. — Пришла твоя очередь.

Боров хрюкнул. Не возразил. Свиньи вообще народ молчаливый, особенно когда понимают, что спорить бесполезно.

Я сделал всё быстро. Не люблю, когда мучают. Боров даже не понял, что произошло, — просто перестал быть Боровом и стал тушей. А туша — это уже не животное. Это будущее жаркое, это повод собрать за столом друзей.

Разделка началась с потрошения. Я аккуратно вынул внутренности, отложил их на колбасу, а тушу оставил целой. Натёр её чесноком. Накрошил пучок укропа — так, чтобы он пах не просто травой, а летом, огородом, прогретой землёй, — и густо посыпал тушку сверху. Нафаршировал брюшко веточками укропа и задвинул в печь. Когда поросёнок зарумянился и корочка приятно потрескивала, я достал его, дал немного остыть и уже за столом, на широкой доске, разделил на рёбрышки, окорок и вырезку. Сало на срезе блестело, как слюда. Мясо было молодым и нежным.

Пока всё это пеклось, я сварил картошку, сделал салат из огурцов (тоже с укропом, куда ж без него), нарезал домашнее сало и поставил на стол графинчик. Боевые товарищи должны были прийти к шести.

Они пришли вовремя. Серёга, с которым мы делили один окоп на учениях, Витёк, сосед по казарме, и Лёха — друг детства, с которым мы вместе тянули лямку.

— О, — сказал Серёга, увидев мясо на столе. — Это ты сам?

— Сам, — кивнул я. — Резал, пёк.

— Пахнет, — сказал Витёк, принюхиваясь. — Укропом тянет.

— А то ж. Без него никак.

Мы сели за стол во дворе, под старым навесом. Я разлил водку по стопкам, и мы выпили — за встречу, за то, что живы. Закусили салом, потом картошкой и огурцами, и только потом принялись за мясо.

Ели молча. Когда ешь хорошее мясо, говорить не хочется — хочется жевать и кивать. Корочка хрустела, мясо таяло, а укроп давал ту самую свежую ноту, без которой всё было бы слишком тяжело.

— Хорош, — сказал наконец Лёха, откладывая вилку. — Очень хорош.

— Это потому что укроп, — сказал Витёк, отправляя в рот последний кусочек.

— И свинья, — добавил я. — Свинья правильная попалась.

Мы посидели ещё, выпили по второй. Разговоры пошли неспешные — про армию, про то, как кто женился и развёлся, про детей, про работу. Поросёнок на столе постепенно исчезал, оставались только рёбрышки да хвостик. Хвостик я оставил себе — люблю погрызть.

И тут из хлева донёсся звук.

Не громкий, не резкий — тихое, утробное хрюканье. Мы замолчали. Это была свиноматка, которую я оставил на племя. Она лежала в соломе, а вокруг неё, толкаясь и повизгивая, сосали молоко поросята — штук десять, не меньше, розовые, голенькие, ещё не знающие, что их ждёт.

Свиноматка хрюкнула ещё раз, и в этой тишине я понял, что она говорит. Не словами, конечно, но смыслом: «Не переживай, — говорила она. — Вот они, новые».

Я посмотрел на товарищей. Они тоже слушали. Никто не стал переспрашивать или шутить. Витёк медленно кивнул, отхлебнул из рюмки и задумчиво посмотрел в тёмный проём хлева.

— Круговорот, — тихо сказал он.

— Круговорот, — эхом отозвался Серёга.

Мы допили водку, доели поросёнка, и товарищи стали собираться домой. Я проводил их до калитки, постоял немного, посмотрел на звёзды. Из хлева снова донёсся звук — уже другой: не хрюканье, а тихое похрюкивание, почти колыбельная. Свиноматка укладывала поросят спать.

Я вернулся в дом и убрал со стола. На пальцах всё ещё оставался запах чеснока и укропа. Я лёг спать, и мне снилось лето, огород и густая, высокая зелень, которая тянется к солнцу. А в тени, у забора, лежал Боров и смотрел на меня одним глазом. Всё правильно, говорил его взгляд. Так и должно быть.

А утром я проснулся и пошёл в хлев. Поросята спали, свернувшись в кучу; розовые бока вздымались в такт дыханию. Готовые. Свиноматка открыла один глаз, посмотрела на меня, хрюкнула — и снова закрыла.

Я вышел во двор, вдохнул холодный утренний воздух. Где-то на грядке, под первым инеем, всё ещё пахло укропом... жаренным.