Порог.

Глава 1

Сегодня был четверг. Ангелина уже заканчивала квартальные отчёты, на которые потратила целую неделю. Ведь в эти выходные она обещала дочери сводить её в Лунапарк.

Когда последняя цифра в отчёте встала на своё место, она облегчённо выдохнула, облокотившись на спинку кресла. Но её мысли о выходных разрушил звонок телефона. Номер был неизвестен. Она подняла трубку:

— Алло?

— Ангелина Андреевна, здравствуйте, — голос на том конце был ровный и слишком спокойный. — Ваша дочь поступила к нам. Состояние тяжёлое. Требуется ваше присутствие.

Рука дёрнулась, и телефон чуть не упал на пол. Внутри всё опустилось. Она вцепилась свободной рукой в стол и чуть не крикнула в трубку:

— Лера?! Что с ней?!

— Такое лучше не по телефону. Сможете приехать к нам? Детская больница №4, знаете где?

— Сейчас буду!

Она не помнила, как вскочила из-за стола, как влетела в кабинет начальника и отпросилась. Спустившись вниз, она села в первое стоявшее у офиса такси и, не обращая внимания на цену, доехала до Детской больницы №4. В приёмном покое её уже ждали и провели в палату.

Лера лежала на кровати — бледная, осунувшаяся, в больничной рубашке не по размеру. Увидев мать, она попыталась накрыться одеялом, но Ангелина быстро подбежала и взяла руки дочери в свои.

— Лера, что с тобой? Что случилось?

Но Лера молчала, только расплакалась.

Врач — пожилой, уставший, с сединой на висках — отвёл Ангелину в сторону.

— Что с ней?

— Вагинальное кровотечение. Сильное.

Ангелина моргнула. «Вагинальное — это про взрослых. Про женщин. Но не про её девочку».

— Скорую вызвали прямо из школы, — продолжал он. — Она потеряла много крови, но сейчас стабильна. Угрозы жизни нет.

Врач придержал Ангелину, когда её ноги подкосились, и усадил на стул, что был рядом.

— К-как?

Она смотрела на врача, а на её глазах уже наворачивались слёзы.

— Она с самого поступления молчит. Только плачет. Мы надеялись, вы сможете её разговорить... Сейчас мы стабилизировали её состояние. Но причина… причина нам неизвестна. А без понимания причины мы не можем понять, нужен ли ей психолог, или… — он замолчал, не договаривая. — В общем, без неё мы не узнаем, что с ней случилось и как лечить.

Когда Ангелина смогла встать, она вернулась в палату к дочери. Села на край кровати. Взяла её за руку — маленькую и холодную.

— Лерочка, пожалуйста. Расскажи мне. Что случилось? Ты ударилась? Тебя кто-то обидел?

Лера попыталась свернуться в комок, но резкая боль заставила её вытянуться. Она уткнулась лицом в мамин рукав и заплакала.

Ангелина просидела с ней ещё час. Потом ещё полчаса. Лера не сказала ни слова. Только один раз, когда мать уже встала и начала уходить, прошептала:

— Мам… я не хотела. Прости.

— За что простить? Лера, за что?!

Она не ответила.

Уставшая, Ангелина вышла из палаты. Попросила врачей присмотреть за дочерью. Позвонила на работу и сказала, что ей нужен отпуск за свой счёт на пару дней. Потом поймала такси.

Дом встретил её тишиной. Ангелина сняла туфли, скинула пальто, повесила его у двери и, не переодеваясь, прошла в комнату дочери — маленькую, уютную, с наклейками на стене и старым плюшевым медведем на подоконнике. Взяла его, помяла в руках и улыбнулась. Она помнила, как Лера была счастлива, когда достала его из коробки на своё пятилетие. Как благодарила маму.

Потом Ангелина села на кровать дочери, прижала медведя к груди и заплакала.

***

Ангелина не знала, сколько проплакала. Когда слёзы кончились, она поднялась и увидела на тумбочке их общую фотографию. Взяла её, погладила лицо дочери на снимке. И вдруг поняла: «Дневник. У дочери должен быть дневник».

Она опустилась на колени. Заглянула под кровать, потом под подушку, порыскала в ящиках тумбочки — пусто. Затем начала прощупывать матрас, пока не нащупала что-то твёрдое. Просунув руку в шов, вытащила небольшую книжку. Лерин дневник. Села на кровать и начала листать.

Страницы, исписанные аккуратным детским почерком. Домашние задания, списки, какие-то девчачьи секреты. А потом — другая запись. Почерк изменился. Стал неровным, дёрганым.

«Сегодня мама собирала меня в школу. Она была злая с утра. Я не хотела одевать колготки, они колючие. Но мама отругала и затянула их слишком высоко. Шов врезался. Мне стало больно. Я попросила ослабить, но она сказала:

— Если посмеешь тронуть, получишь у меня ремня.

Я испугалась и терпела. Терпела всю дорогу до школы, пока в туалете не сняла их. Тогда боль ушла. Но маме я не скажу. Надо только когда пойду домой надеть их обратно, а то маме расскажут, что я их сняла».

***

«Дома я переоделась. Но всё равно казалось, что колготки на мне. Будто шов так и врезался. Я потрогала — боль ушла. Убрала руку — опять стало больно.

Тогда я подложила мягкую тряпочку, чтобы не тёрлось. Стало легче.

Мама вернулась. Ничего не заметила. Не отругала. И хорошо».

***

«Сегодня боль прошла. Но начало чесаться. Как от комарика. Только комаров ещё нет — рано. Я проверила сетку на окне. Она целая».

***

«В школе опять начало чесаться. Сильнее, чем вчера. Я терпела. Мама говорила: "Не чеши. Это зуд. Чем больше чешешь — тем сильнее зудит".

Дома я не выдержала и почесала. Помогло. Но потом опять начало зудеть.

Я заметила, если гладить, то зуд тоже уходит. Так легче, но почему-то даже приятнее».

***

«Сегодня я поймала себя на том, что опять глажу, когда смотрю телевизор или делаю уроки. Хоть там уже не зудит, но рука сама возвращается и гладит. Это странно и немного страшно.

Я убрала руку... Но через какое-то время хотелось повторить. Наверное, ничего страшного не будет, если я ещё поглажу. Правда? Совсем чуть-чуть».

***

«Сегодня случилось страшное. Когда я гладила, меня вдруг скрутило. Ноги сжались сами. Я испугалась. Схватила телефон и хотела позвонить маме. Даже набрала. Но потом испугалась, что она меня отругает. И сбросила.

Когда отпустило, стало легко. Как будто ничего и не было. Но я всё равно решила: больше не буду.

Мама сегодня вернулась поздно. Она была злая, потому я ей ничего не скажу. Она меня точно отругает».

***

«Мне снова захотелось, ещё сильнее. Я долго терпела. Боялась, что меня снова скрутит, но всё было хорошо. Нигде ничего не болело. Значит, это не страшно…

Теперь гладить стало приятнее, чем раньше. Мои ноги снова задрожали, но теперь я не боялась. Мне страшно от того, что со мной происходит. Я не знаю, почему мне так приятно. Почему ноги трясутся от этого? Я не хочу останавливаться. Но если скажу маме — она меня точно отругает. Поэтому она не должна узнать».

***

«Теперь глажу каждый раз, когда прихожу домой. Мне приятно, когда внутри всё сжимается. Что это? Почему я не могу остановиться? Почему мне так хочется ещё? Может, спросить маму?.. Нет. Нельзя. Если узнает — она меня побьёт. Ей нельзя об этом говорить».

Пальцы Ангелины дрогнули. Дневник выпал из рук и упал на пол.

Она закрыла лицо ладонями и зарыдала — прямо над Лериным дневником, над этими корявыми строчками, над болью, которую не заметила.

***

Когда слёзы закончились, Ангелина подняла дневник с пола и, прижав его к груди, пошла на кухню. Движения были медленными, как во сне. Она поставила чайник на плиту, чиркнула спичкой — и, пока вода закипала, достала из сумки, из потайного кармашка, пачку сигарет. Ту самую, которую прятала от дочери уже полгода. Она обещала Лере бросить. Она дала ей честное слово. Но сегодня она не сдержалась.

Вышла на балкон. Вечерний воздух был сырым и холодным. Затянулась. Она курила и смотрела на огни соседних окон, на тёмное небо, на пустой двор внизу. Слёзы текли, и она их не вытирала.

Когда чайник засвистел, она затушила сигарету, вернулась на кухню, насыпала в кружку растворимого кофе. Залила кипятком. Села за стол. Отхлёбывала медленно, чувствуя, как горячая жидкость обжигает губы, но не согревает внутри.

Когда дрожь в пальцах утихла, она отставила кружку, глубоко вздохнула и снова открыла дневник.

«Сегодня моя рука снова скользнула вниз. Но сегодня вместо приятной дрожи мне стало больно. Очень больно. Меня скрутило так, что я упала на пол и кричала. Звала маму, но дома никого не было. Я плакала и обещала, что больше не буду, пусть только боль эта уйдёт. И она ушла.

А когда мама пришла, я хотела ей всё рассказать, но она посмотрела на меня с таким взглядом, что мне стало страшно, а потом спросила: «Ну чего ещё?» И я не решилась. Я побоялась».

***

«Зуд не ушёл. Но теперь, когда я пыталась погладить, меня резало болью. Такой, что я кусала подушку, чтобы не закричать. Я попыталась снова поговорить с мамой, но она сидела за телевизором и смотрела свою любимую передачу. Тогда я зашла в мамину комнату и нашла таблетки. Те, что она пьёт, когда у неё что-то болит. Выпила одну — и боль ушла. Теперь я знаю, что делать».

***

«Я ходила в школу. Пила таблетки, чтобы не болело. Хотела снова рассказать маме. Правда хотела. Но ей всё время было не до меня. Она то говорила по телефону, то сидела за столом с бумажками, то смотрела телевизор. Она даже не заметила, что таблеток стало меньше. Она вообще ничего не замечает».

Ангелина отложила дневник. Пальцы дрожали так, что она едва смогла достать новую сигарету и закурила её прямо на кухне. «Плевать на обещания, плевать на запах, плевать на всё…»

Потом ещё одну. И ещё… Пока дрожь не унялась, а в голове не зашумело. «Она пила мои таблетки. Она хотела мне рассказать. А я… я сказала: „Ну чего ещё?“»

Ангелина обхватила голову руками. Смотрела на дневник, на пачку, на остывший кофе. И не знала, как быть.

Она так ушла в себя, что не заметила, как сигарета истлела до пальцев. Жар обжёг кожу. Ангелина вздрогнула, затушила её о край пепельницы.

Потом взгляд упал на телефон. Не понимая, что делает, она схватила его, разблокировала, открыла список контактов и набрала тот номер, который клялась забыть навсегда. В трубке раздались гудки: один, второй, третий.

— Да, Геля. — раздался из трубки мужской голос. Раздражённый, но спокойный. Она помнила его даже спустя три года.

— Серёжа… — она попыталась сказать, но слёзы брызнули из глаз, и она замолчала, пытаясь выровнять дыхание. — Лера… Она в больнице… Я не знаю, что делать…

В трубке молчали. Потом Сергей ответил:

— Сиди дома. Я скоро буду.

И положил трубку.

Ангелина откинулась на спинку стула. «Серёжа приедет. Он найдёт выход. Он всегда находил». Эта мысль грела. Она успокаивала. Она давала надежду, которая угасла было совсем.

***

Он позвонил в дверь через полчаса. Она открыла — и бросилась ему на шею, расплакавшись, как тогда. Он не стал укорять её. Ни слова про развод. Ни слова про то, что она сама сказала: «Больше не хочу тебя видеть». Он просто обнял её — неловко, но крепко — и дал выплакаться. А потом мягко отстранил и спросил:

— Рассказывай.

Ангелина вместо ответа протянула ему Лерин дневник. Он взял дневник, открыл и начал читать. Она смотрела на него, сидя на стуле, бледная, сжавшаяся, растерянная, как кошка, которую выгнали под дождь. Видела, как меняется его лицо. Как на скулах проступают желваки. Как пульсирует жилка на виске. Как белеют костяшки пальцев, сжимающих дневник.

Сергей дочитал. Закрыл тетрадь. Положил на стол. Он подошёл к ней. Не кричал, не ругался. Просто смотрел. Так, как мог только он.

Ангелина сжалась. Она надеялась, что после развода больше никогда не будет бояться этого взгляда. Что наконец освободилась. Но сейчас снова почувствовала себя той, прежней. Как будто и не было этих трёх лет.

Она не отвернулась. Только вжала голову в плечи и ждала. Но он взял её за плечи и пару раз встряхнул — крепко, но не со зла, приводя в чувство.

— Едем в больницу, — отрезал он.

— Но уже вечер… Нас не пустят…

— Меня это не волнует. Едем. — Он отпустил её и направился в прихожую. — Через пять минут жду тебя внизу. Иначе еду один.

И вышел из квартиры.

Ангелина оделась на удивление быстро — сама не заметила как. Через пять минут она уже сидела в его старой машине, и они ехали через вечерний город к больнице, где лежала их дочь.

***

В больнице их хотели отправить обратно. Медсестра на входе строго сообщила: посещение закончено, приходите завтра. Но Сергей даже не замедлил шага. Отодвинул медсестру в сторону и вошёл. Ангелина извинилась и проскочила следом. В это время с лестницы второго этажа, на крики медсестры спустился врач — тот самый, что разговаривал с Ангелиной утром. Увидев их, он попросил пропустить обоих.

В палате Лера, увидев отца, расплакалась. Сергей подошёл, сел на край кровати, обнял её — нежно, как умел только он. Она уткнулась ему в плечо и разрыдалась. Не так, как при матери — тихо, сжавшись. А громко, навзрыд.

Когда дочь затихла в его объятиях, он поднялся, схватил Гелю за рукав и силой вытащил в коридор. Она хотела возмутиться — но увидела его взгляд. Дикий и загнанный. Такой, какой бывает у человека, который едва сдерживается, чтобы не выпустить всю ярость, накопленную внутри. Геля тут же присмирела, вжавшись в стену.

— Слушай сюда, — заговорил он тихо, чтобы не слышали за дверью. — Ты сейчас заходишь в палату и говоришь, что и сама баловалась таким в детстве. А я иду к врачу и рассказываю всё, что узнал. Всё, что ты проглядела.

— Серёж, она ещё ребёнок… Ей рано такое знать…

У Сергея снова заиграли желваки, отчего Геля вздрогнула и попыталась отодвинуться от него, но была схвачена за плечо и притянута к нему вплотную. Её лицо побледнело, а губы затряслись. Потом он указал пальцем на дверь палаты.

— Вот к чему привела твоя забота, Геля. Либо ты идёшь и делаешь, что я говорю. Либо я подаю на тебя в суд. На лишение родительских прав. Ты меня знаешь — я не шучу.

Ангелина закивала, как кролик, которому удав пообещал не есть. Вошла в палату. Присела на край кровати. Взяла руку дочери в свою — маленькую и холодную, как утром.

— Лера… Я всё знаю. Я нашла твой дневник.

Лера вздрогнула, попыталась отдёрнуть руку, но мать держала крепко. Из глаз дочери снова потекли слёзы.

— Лера… Я… понимаю тебя… Правда, понимаю... Ведь я… в твоём возрасте… делала то же самое.

Ангелина покраснела до кончиков ушей. Но это подействовало. Лера замерла. Посмотрела на мать расширившимися глазами.

— Правда?

— Да, доченька… Мне стыдно… но… это правда.

Лера вцепилась в мамину руку и притянула её к себе. Уткнулась в её плечо и разревелась. Не от горя — от облегчения. Ангелина гладила её по голове, позволяя выплакаться. Она подождала, пока дочь выплачется, и спросила:

— Расскажи мне… как ты попала в больницу?

И Лера рассказала.

«В тот день у них была физкультура. Сдавали нормативы. Лера попросила снова освободить её от бега — ей всё ещё было плохо, тянуло внизу, болело. Но учительница отрезала: «Это итоговый норматив. Не сдашь — получишь два за триместр». И Лера побежала.

Было больно. Очень. Она плакала, но бежала. А когда финишировала — попросилась в туалет. Учительница уже хотела отпустить, но увидела, как на штанах Леры расползается багровое пятно. Она подхватила её под руку и отвела к фельдшеру. Фельдшер вызвал «скорую». В машине что-то кололи. Лера уснула. Проснулась уже здесь».

Пока Лера рассказывала матери, за дверью палаты стояли двое: Сергей и Валерий Николаевич, тот самый пожилой врач. Они слушали молча. Потом отошли к окну в конце коридора.

— Вагинальная травма. Осложнённая вагинизмом на фоне хронической стимуляции. Мышцы сжались в спазме и не расслабились. Плюс физическая нагрузка спровоцировала разрыв. Это лечится. Через пару недель выпишем, как полностью восстановится.

Он помолчал.

— Когда она подрастёт, сможет вести активную половую жизнь, но с оговорками. Так что не забудьте обратиться к гинекологу. Но есть нюанс. Рожать — только кесаревым. Естественные роды могут привести к разрыву и внутреннему кровотечению. Этого нужно избежать.

Сергей кивнул. Протянул руку.

— Я обещаю. Я позабочусь о своей дочери.

Врач пожал его ладонь. Сухо. Крепко. По-мужски.

За дверью палаты Лера всё ещё плакала в объятиях матери. Но теперь это были другие слёзы. Слёзы облегчения.

Эпилог.

Через две недели Леру выписали. Сергей приехал за ними на своей машине. Геля сидела сзади, держа дочь за руку. Они не разговаривали — просто ехали через город, и каждый думал о своём.

Дома Сергей сам приготовил ужин. Лера впервые за долгое время ела с аппетитом. Геля смотрела на них и молчала.

Перед сном Лера ушла к себе, а Геля наконец решилась.

— Серёж, спасибо, что помог. Но дальше я сама.

— Сама? — он приподнял бровь. — Ты уже довела дочь до больницы, Геля.

— Мы уже не муж и жена. Поэтому ты не можешь остаться здесь. У тебя своя жизнь. У меня своя…

Она говорила, но из-за двери уже донесся шорох. Лера подслушивала.

— Пап, не уходи! Останься! — появилась она в дверях.

Лицо дочери было спокойным, но губы дрожали. Сергей тяжело вздохнул, переводя взгляд на мать.

— Ну мам, почему папа должен уйти? Пусть останется. Вы же любили друг друга.

— Лера, ты не понимаешь…

— Понимаю! Если ты его выгонишь, я уйду вместе с ним.

— Ты никуда не пойдёшь! Ты ещё маленькая.

Лера отшатнулась от слов матери. Но, посмотрев на отца, насупилась, подошла и обхватила его руку, прижавшись к нему.

— Если папа уйдёт, то и я уйду, мама.

Ангелина осела на стул с тяжёлым выдохом. Закрыла лицо руками и замолчала. Она не подняла голову. Только слышала, как дочь уводит отца.

— Пап, почитаешь мне сказку?

— Но ты уже не ребёнок.

— Ну пап!

— Хорошо, хорошо… пошли, — сдался Сергей.

Они вышли из комнаты, оставив Ангелину одну. Она поняла, что проиграла эту битву за дочь.