Пористый белый

Глава 1

Пористый белый

Июнь в том году выдался щедрым на тепло, но скупым на дожди. Пыльная листва тополей лениво шевелилась под редкими порывами ветра, а воздух был густым и сладким от запаха разогретой зелени и выхлопных газов редко проезжающих машин. Солнце заливало всё вокруг ослепительным, чуть дрожащим в мареве светом. Двор, огороженный старым штакетником, часть которого покосилась и была подвязана ржавой проволокой, гудел, как растревоженный улей. Женился Саня, и событие это, без преувеличения, всколыхнуло всю улицу. Накрытые столы ломились от салатов «Оливье», нарезанного толстыми пластами холодца, рассыпчатой картошки с укропом, политой пахучим подсолнечным маслом, и горок котлет. Собрали эти яства, почитай, половину Подгорной улицы. Люди пришли семьями и теперь сидели плечом к плечу, объединённые нехитрой радостью чужого счастья и обильным угощением. Для детворы сдвинули отдельный столик в тени старой яблони, и они, перемазанные салатом, то и дело с визгом носились между взрослыми, путаясь под ногами. Тосты шли один за другим, крикливые и путаные, перебиваемые пьяным смехом, а гости были уже изрядно навеселе. Четыре одноклассника жениха — Ромка, Игорь, Руслан и Антон — сидели вместе, образовав отдельный островок молодости и задора за дальним концом стола, где скатерть была уже залита вином.

— Вот первый из нашего класса и пошёл, — заметил Ромка, разливая по гранёным стаканам. Он всякий раз щурил левый глаз, целясь разлить поровну, но получалось всё равно по-разному. Глаза его блестели хитро и весело. — Ещё годик-два, и всё, разберут наших пацанов, как горячие пирожки.

— А Людка, Настя, Алина? Они уж давно замужем, — возразил Руслан, который любил во всём порядок и справедливость. Он вообще был самым рассудительным в компании: даже стопку держал аккуратно, не расплёскивая.

— Девки не в счёт, — отмахнулся Ромка. — Им сам бог велел после школы выскакивать. Взрослеют раньше, вот и чешется между ног. Им же что? Им главное — гнездо свить да мужика к рукам прибрать, пока молодые да румяные, пока сиськи не обвисли. А мы, мужики, как коньяк — нам с годами только цену набивают, — закончил он под одобрительное ржание остальных.

Эта незамысловатая сентенция, высказанная с не терпящей возражений уверенностью, показалась всем верхом житейской мудрости. Никто не стал спорить.

Антон слушал этот трёп, лениво ковыряя вилкой котлету, и думал о том, что Ромка, конечно, рисуется, но в чём-то он прав. Все они, вчерашние школьники, стояли на пороге какой-то новой, неведомой жизни, и армия, оставшаяся позади, была как рубеж, за которым всё должно измениться.

— И главное, где нашёл! — подхватил Игорь, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Сказал бы кто до армейки, что невеста из Афгана будет, — он бы и сам не поверил. Да мы бы того предсказателя на смех подняли всей улицей. Ей-богу, до сих пор в голове не укладывается.

«Афганом» за глаза едко называли станицу Бережковскую, что раскинулась в шести километрах от города. Тамошние парни считались извечными соперниками подгорненских, и вражда эта, замешанная на территориальном принципе, мальчишеской гордости и смутном ощущении собственной исключительности, тянулась издавна, уходя корнями в те времена, когда ещё отцы нынешних парней дрались стенка на стенку. Те, старые драки были суровее, мужики сходились с кольями и обломками кирпичей, но нынешнее поколение тоже старалось не посрамить отцовскую честь, хотя и бились уже по большей части на кулаках.

— Да я сам, когда выкупать ездили, так и ждал: когда же местные начнут предъявы кидать, — заметил Антон, задумчиво катая хлебный шарик.

— Стареем, братан. Так и до того, что места в автобусе уступать начнём, глядишь, дотянем, — хлопнул Антона по плечу Руслан. Вид у него при этом был такой философский, будто он только что открыл закон всемирного тяготения и теперь не знал, куда приложить это знание.

— Скажешь тоже, — хмыкнул Ромка. — Зато глянь, сколько девок афганских на свадьбе. Хоть спокойно, когда танцуешь, подержаться за бока можно будет, — кивнул он на стайку бережковских девиц, которые сидели чуть поодаль, с любопытством и опаской поглядывая на «чужаков». — А то раньше, как было: только примеришься, на расстояние шага подойдёшь — надо или губу, или нос от крови вытирать. И это если в толпе сильно не затопчут, а то лежишь потом на земле, звёзды считаешь. Так что Саня нам шикарный подгон устроил. Сиди и радуйся, драться не надо.

Вражда Подгорненских с Бережковскими была понятна каждому, кто вырос в этом районе. Она впитывалась с молоком матери, с первой дракой в песочнице за игрушечный грузовик, с первым синяком. Она была частью жизни, таким же незыблемым правилом, как необходимость чистить снег зимой или поливать огород летом. Но вот парадокс, который Антон неоднократно замечал: после армии это как-то забывалось. Год-другой ещё по инерции ездили драться, выясняя, кто сильнее, а потом вдруг становились чуть ли не лучшими друзьями. Будто сама жизнь говорила: «Хватит дурить, есть вещи и поважнее». И вот Саня нашёл невесту среди бережковских девиц, доказав, что любовь, как оказалось, не спрашивает прописки.

Зазвучал медленный танец. Игнат, ответственный за музыку, парень с пшеничными усами и золотой фиксой, важно, как жрец, склонился над магнитофоном и поставил что-то тягучее, сладкое и бесконечно далёкое от реальной жизни. Динамики захрипели, но мелодия всё равно поплыла над двором, заставляя даже самых пьяных мужиков на мгновение замолчать.

— Ну что, пацаны, айда девок за жопы лапать, — оживился Ромка, приглаживая волосы и напуская на лицо то особое выражение, которое он считал привлекательным — нечто среднее между голливудской улыбкой и оскалом голодного, но пока терпеливого зверя.

Друзей уговаривать не пришлось. Все четверо рванули к заранее выбранным целям. Антон высмотрел себе невысокую смешливую брюнетку. Танцевали неуклюже, топчась на месте, наступая друг другу на ноги и сбиваясь с ритма, так как танец принципиально рассматривался как повод когда-то подраться, а теперь — просто ощутить тепло девичьего тела, и поэтому танцоры из парней были никудышными. Но их партнёрш это не смущало. Они были явно польщены ухаживанием и относились к галантным, но неуклюжим кавалерам благосклонно, пряча улыбки и шёпотом обмениваясь впечатлениями, словно гимназистки на балу.

А свадьба набирала обороты, как тяжёлый состав, идущий под уклон. Уже были скинуты и брошены на спинки стульев пиджаки костюмов, надетые второй раз в жизни (первый раз — на выпускной, и тогда они ещё свободно болтались), уже ослаблены узлы галстуков у тех немногих у кого они были, уже застолье перестало быть единым целым и разбилось на группки по интересам

— А чё, пацаны, может, тряхнём стариной, покажем, как мы можем? — обратился к приятелям Ромка, когда очередной медляк закончился. В его глазах горел азартный огонёк человека, который привык быть в центре внимания и не мог усидеть на месте, когда вокруг столько зрителей.

— Легко, — поддержал его Антон. — Но сначала перекурить надо.

— И это правильно, — согласился Ромка, поднимаясь и одёргивая рубаху, которая липла к мокрой от пота спине. — Без передыха кони дохнут, да и те сейчас в цирке работают.

Они вчетвером отошли от столов к покосившимся дощатым сараям, где тень была гуще. Там и закурили. Точнее, закурили Ромка и Антон, щёлкая дешёвыми пластиковыми зажигалками, а некурящие Игорь и Руслан составили им компанию. К ним же, вынырнув из круговерти поздравлений, подошёл и жених. Вид у него был усталый, но довольный. Пиджак был еще на нем, но галстук уже сбился набок, и верхняя пуговица рубашки была расстёгнута.

— Покурю хоть с вами, — проговорил он, принимая от Ромки протянутую сигарету. Руки у него слегка дрожали то ли от усталости, то ли от нервного напряжения всего этого дня. — Достали уже эти тётки с поцелуями. Искололи щетиной всего, теперь лицо горит, как после бритья тупым станком.

— Саня, — хлопнул его по плечу Ромка, да так, что жених слегка пошатнулся. — Расскажи-ка, как это ты нас всех обскакал? Мы ещё от армии толком в себя не пришли, а ты уже женатый человек. Двадцать два года — и уже свадьба. Красавчик. В самом соку мужик. Это я так понимаю, скоро пелёнки пойдут, распашонки, бессонные ночи, и мы, завидя тебя, по имени-отчеству здороваться будем? А? Идёшь ты такой с коляской, важный, как директор завода, а мы тебе кланяемся, шапку ломаем?

Саня лишь улыбался, и улыбка эта была немного растерянной и немного счастливой. Он привык к подколам друзей, к их грубоватой манере выражать радость за ближнего. Ему было и радостно, и немножко грустно. Вон они, счастливые, пьяные, свободные, без пиджаков уже, хохочут во всё горло. А ему нельзя. На него вся улица смотрит, за ним — будущая семья. Надо держать марку. Марку, достоинство и не напиться раньше времени. Он и не пил почти, так, пригубливал для виду из рюмки, которую ему то и дело подсовывали доброжелатели. Голова от этого была удивительно ясной, и потому весь этот шумный праздник казался ему слегка нереальным, как спектакль, в котором он играл главную, но пассивную роль.

После перекура Ромка, заряженный какой-то лихой удалью, решительно двинулся к столу с музыкой. Игнат, исполнявший на свадьбе роль диджея, тамады и массовика-затейника, сосредоточенно перебирал горку пожелтевших кассет, добытых, видимо, из личных запасников и подписанных прыгающим почерком: «Свадьба-1», «Танцы», «Для конкурсов». Ромка наклонился к нему и о чём-то оживлённо зашептал, размахивая руками. Тот согласно кивнул, порылся в своих запасах и вытащил нужную. Тем временем Ромка, обернувшись к гостям, картинно развёл руками и обратился к присутствующим:

— Уважаемые дамы! — Он сам удивился, как это прозвучало: почти без иронии, зычно и празднично, словно он всю жизнь только и делал, что вёл приёмы. — Не будет из вас кто-нибудь так любезен, чтобы одолжить свой платок?

Под одобрительный гул пожилая тётка невесты, разрумянившаяся и добрая, та, что весь вечер подкладывала гостям в тарелки самые лакомые куски, протянула им белый кружевной платочек размером с добрую салфетку, пахнущий лавандой. В этот момент Игнат вдавил кнопку магнитофона, и грянула лезгинка. Ритм её, жгучий и неумолимый, мгновенно заполнил всё пространство двора. Присутствующие захлопали в такт зажигательной музыке, засвистели так, что уши закладывало. Друзья жениха, не сговариваясь, пустились в искромётный пляс. Это была стихия, выплеск той самой удали, что копилась годами и не находила выхода. Платок в этом представлении играл важнейшую роль. Ромка первым бросил его на утоптанную землю, и танцоры, сменяя друг друга, начали выдавать немыслимые коленца. Надо было в танце одними зубами поднять платок, не касаясь руками земли. Трое — Ромка, Руслан и Антон — вышли с честью, изловчившись и сорвав аплодисменты, от которых закладывало уши. Антон, наклоняясь за платком, на мгновение потерял равновесие и чуть не клюнул носом в землю, но в последний миг удержался. Лишь Игоря в самый ответственный момент повело: он не рассчитал движение, потерял равновесие и плашмя растянулся на земле под дружный, но беззлобный хохот гостей. Но не расстроился, не смутился, а, поднявшись и отряхнув пыльные колени, с утроенным рвением продолжил танец, выделывая ногами такое, что в трезвом-то виде не повторил бы. К ребятам, осмелев, присоединились и девчонки. Они павой ходили по кругу, плавно поводя руками, будто плыли над землёй, а кавалеры залихватски то наскакивали на них, грозя смять и закружить, то сдавали назад, давая своим партнёршам совершать это гордое, плавное движение. Наконец музыка закончилась. Отовсюду раздавались приветливые возгласы, одобрительные хлопки по плечам:

— Вот могут же, стервецы!

Запыхавшиеся, но довольные, парни рухнули за стол, жадно хватая ртами воздух и обмахиваясь кто чем мог — салфетками, картонками, а Ромка даже попытался обмахиваться тарелкой.

— Ну, давайте, — Ромка, тяжело дыша, разлил по стаканам. — Чтобы молодым хорошо жилось! И не только в брачную ночь! — громко провозгласил он, поднимая стакан.

Застучали, нестройно чокаясь, стаканы. Ромка опрокинул свой до дна и тут же скривился, зажмурившись так, что на переносице пролегла глубокая складка:

— Ой, а горько-то как! Кислятина! Натуральный спирт с лимоном, будь он неладен!

Вся свадьба дружно, с нарастающим энтузиазмом, начала скандировать: «Горь-ко! Горь-ко!» Этот крик подхватывали даже те, кто ещё минуту назад, казалось, дремал, уронив голову на грудь. Смущённые, раскрасневшиеся жених и невеста поднялись под перекрёстным огнём взглядов. Им было ужасно неловко вот так, на глазах у всей улицы, под счёт, целоваться. Тем более что они были, пожалуй, единственными трезвыми на этом празднике жизни, и вся эта вакханалия виделась им будто сквозь прозрачную, но прочную стену, за которой бесновались, плясали и горланили песни их родственники и соседи.

Солнце уже начало клониться к крышам соседних домов, окрашивая небо в нежные розовые и сиреневые тона. Тени стали длиннее, а воздух — чуть прохладнее, и откуда-то потянуло долгожданной свежестью. Возвращаясь с очередного перекура, он услышал за спиной тихий, но уверенный голос:

— Антон, может, пригласишь на танец? Или бережковские девчата заставили про нас, местных, совсем забыть?

Он вздрогнул от неожиданности и повернулся к говорившей. Это была Ольга, соседка с его же улицы. Он знал её с детства: она жила через дом, но всегда была где-то в параллельной, «взрослой» жизни. Сейчас она стояла перед ним — всё та же, но немного другая: в глазах появилась глубина, которой он не помнил.

— А чего, Оля? И приглашу, — ответил он. — Следующий медленный за мной. Только предупреждаю: танцор из меня, как из топора пуля. Сама видела, как мы тут выделываемся — больше на цирк похоже.

— Договорились, — улыбнулась она одними уголками губ, и от этой улыбки у Антона внутри что-то перевернулось. Так, наверное, переворачивается лодка на спокойной воде — без всплеска, но безвозвратно.

Он пошёл к своему месту, стараясь ступать твёрдо, хотя ноги вдруг стали ватными, непослушными, как во сне. Налил себе почти полный стакан и залпом опрокинул в себя, надеясь, что обжигающая горечь вернёт его к реальности, отрезвит, собьёт этот непонятный внутренний жар. Воспоминания, которые он годами гнал от себя, хоронил под наслоениями новых забот и увлечений, нахлынули лавиной. Ольга была старше его на пять лет — пропасть, немыслимая в школьные годы, когда разница в пару классов уже казалась стеной. И надо же было такому случиться, что в пятом классе он, мелкий и нескладный пацан с вечно разбитыми коленками, по уши в неё влюбился. Целый год он тайно ходил за ней, как привязанный, мучительно краснея при каждой случайной встрече. Он прятался за деревьями, когда она шла из школы, и с замиранием сердца смотрел, как она, смеясь, болтает с подругами. Она, красивая, статная старшеклассница, об этом, конечно, не догадывалась. Для неё он был просто «мелкий Тоха с соседнего двора. А потом Ольга закончила десятый класс и уехала, детская влюблённость забылась, затянулась, как царапина на колене — кожа новая, а шрам, если приглядеться, остался. Год назад она вернулась к маме с трёхлетним сыном на руках. Мужа то ли не было вовсе, то ли он сгинул где-то в лабиринтах, — на Подгорной об этом не говорили, уважая чужую боль. И вот теперь те полузабытые чувства, та первая, щемящая душу влюблённость десятилетней давности, всплыли вновь — неожиданно и обволакивающе. Как будто и не было этих лет.

Антон дождался очередного медляка и, вытерев ладони о штаны, пошёл к Ольге.

— Приглашаю, — сказал он хрипловато, протягивая руку.

— Ну пойдём, кавалер, — улыбнулась она и вложила свою ладонь в его. Рука у неё была прохладной и сухой, и от этого прикосновения у Антона по спине побежали мурашки.

Они вышли в круг. Рука Антона легла на её талию — и тут же вспотела. Он молился только об одном: чтобы она не заметила, как сильно он волнуется. Двигались они медленно, почти топчась на месте, потому что ноги отказывались слушаться.

— А как же твои пассии? — спросила Ольга во время танца, кивком указывая на бережковских девиц. — Они на тебя уже стрелы мечут. Все глаза просверлили. Смотри, как бы не продырявили насквозь.

— А пусть поревнуют. Вам, женскому полу это полезно, — ответил он, пытаясь придать голосу небрежность, которой вовсе не чувствовал.

— Так ты у нас сердцеед? — она чуть склонила голову набок, разглядывая его с тем особым, чуть насмешливым прищуром, который когда-то сводил его с ума.

— Ну так. Телек смотрю иногда. Набираюсь мудрости, — Антон и сам не знал, откуда брались эти слова в разговоре.

— Смотри какой образованный. Университетов не кончал, а уже профессор. По каким же наукам, интересно?

— Не зря же в школе десять лет оттрубил. Всё впитал. Науки самые разные.

Они замолчали. Молчание это было не неловким, а наполненным каким-то своим, внутренним смыслом. Антон чувствовал тепло её руки, её дыхание где-то у своего плеча, запах её волос — что-то цветочное и едва уловимое. Так в тишине они и закончили танец.

— Надеюсь, следующий за мной? — спросил Антон, провожая Ольгу к её месту.

— Хорошо. Если кто ещё посмеет подкатить, к тебе направлю, — она усмехнулась.

— Договорились.

На душе у Антона стало как-то удивительно радостно и спокойно, будто все кусочки головоломки встали на свои места. Он сходил, перекурил, выпил ещё одну стопку для храбрости. Дождавшись следующего медляка, он вновь направился к Ольге, чувствуя себя уже увереннее, словно прошел какое-то тайное посвящение.

— Слушай, а я вот ни разу у тебя в гостях не был. С самого твоего приезда, — сказал он, кружа её в танце и стараясь не наступать на носки её туфель. — Удивительное упущение с моей стороны. Просто вопиющее, я бы сказал.

— А чего не заходил? Чай не отравила бы, — в её голосе слышалась усмешка.

— Сам не знаю, — он провёл ладонью по её спине и на мгновение запнулся. — Ну так я тогда сегодня и зайду.

— А ты смелый.

— А ты только заметила? — он чуть прижал её к себе, ощущая сквозь ткань рубашки тепло её тела. — Так я в гости приду?

— А это как тебе твой внутренний голос подскажет.

Тут музыка закончилась. Игнат, потирая вспотевший лоб, объявил, что сейчас будет небольшой технический перерыв, а желающие могут подкрепиться холодцом и солёными огурцами.

— Ладно. Пойду я, а то там мама с внуком сидит, — Ольга кивнула в сторону скамейки, где уставшая женщина укачивала на руках спящего мальчугана, тихонько напевая ему колыбельную, которую почти заглушал гомон гостей. — Устала небось. Нужно домой отвести, уложить. Нагулялись на сегодня.

— Я не прощаюсь, —сказал Антон, глядя ей в глаза.

— Поглядим, — бросила она через плечо и, подойдя к матери, бережно взяла сонного мальчика на руки. Тот что-то пробормотал во сне, уткнулся носом в мамино плечо и затих.

И Ольга направилась к выходу со двора, провожаемая любопытными взглядами соседок, которые тут же зашушукались, строя догадки: с чего это вдруг Антон с Ольгой два танца подряд отплясывал. Антон остался и оставшуюся часть свадьбы пил мало, а больше размышлял, стоит ли идти в гости. Он сидел, отодвинув стакан, и мысли его крутились вокруг одного: идти ли? С уходом Ольги он словно протрезвел, и пьяный дурман уступил место холодной рассудочности. Он думал: а не посмеётся ли она над ним? Будут ли его ждать или всё это так, обычный пьяный трёп, которым грешат на свадьбах? Друзья вовсю общались с бережковскими, не теряя времени даром. Ромка уже сидел в обнимку с рыженькой и что-то нашёптывал ей на ухо, от чего она заливалась краской и хихикала.

— Слушай, — подсел к Антону Руслан, сияющий, как начищенный самовар. — Мы тут договорились после завершения с девчонками на карьер отправиться. Продолжить знакомство, так сказать. Ну, там посидим, догонимся, глядишь, голыми купаться полезем. Ты с нами?

— Не. Я чего-то перепил, — соврал Антон. — Домой пойду. Голова чугунная.

— Слабеешь, братан. Ну и ладно, — не стал уговаривать Ромка. — Нам больше девок достанется. Будет из кого выбирать.

Свадьба закончилась ближе к полуночи. Разгорячённая, шумная компания молодёжи, с хохотом и песнями, отправилась к карьеру. Антон же двинулся в противоположную сторону. Ночная улица дышала покоем, где-то вдалеке лаяла собака, и этот лай гулко отдавался в пустом пространстве. Перед подъездом Ольги, видавшей виды кирпичной двухэтажки с облупившейся краской на перилах и трещиной на фасаде, которая была стара, как сам дом, он остановился. Выкинул наполовину выкуренную сигарету, почему-то тяжело вздохнул, словно решаясь на что-то важное, и стал подниматься на второй этаж. Ступеньки скрипели под ногами, и каждый скрип отзывался в груди. Сердце колотилось в груди как бешеное. Конечно, там могли уже спать. Но на подходе он специально посмотрел на окна Ольгиной квартиры. В комнатах было темно, но на кухне горел свет — приглушённый, уютный, манящий. С одной стороны, это обнадёживало, но с другой — на кухне могла сидеть её мать, приходящая в себя после шумного вечера с капризничающим внуком. «Будь что будет, — решил Антон, собирая волю в кулак. — Если что — извинюсь и отправлюсь на карьер. Глядишь, ещё успею. Не убьют же меня там, в конце концов. В крайнем случае, получу от ворот поворот и пойду купаться с остальными».

Он нажал на кнопку звонка. Внутри квартиры раздалась дребезжащая трель, старая, как и всё в этом доме, но какая-то по-своему тёплая. За дверью послышались лёгкие, быстрые шаги, и дверь открыла Ольга. Она уже была в домашнем халате, волосы распущены по плечам. От неё пахло свежестью и каким-то нежным цветочным мылом.

— Пришёл, кавалер?

— Пришёл, — голос Антона сорвался на хрип. — Может, напоишь? В горле всё пересохло.

— Что ж на свадьбе жажду не утолил? Там питья было — залейся. У меня спиртного нет. Только чай.

— Придётся им давиться, — притворно вздохнул Антон, чувствуя, как напряжение отпускает, словно кто-то ослабил тугой узел внутри.

Оба негромко рассмеялись, и от этого смеха пропали последние барьеры. Ольга отступила вглубь коридора, пропуская его внутрь, и Антон вошёл в её жилище.

— Проходи на кухню. Только тихо. Не разбуди маму с сыном.

— А соседи? — так же шёпотом спросил Антон.

— Они на две недели к родне в деревню уехали. Так что весь дом в нашем распоряжении, — шепнула она, прикладывая палец к губам. — Можешь даже дышать громче, чем обычно. Но не увлекайся.

На кухне было чисто и уютно. На столе стояла плетёная салфетка, в банке из-под майонеза красовались полевые ромашки, а на плите тихо посвистывал чайник, выпуская тонкую струйку пара. Антон пил обжигающий чай из большой фаянсовой кружки с отколотым краем, рассказывал забавные случаи из своей армейской службы, привирая для красного словца, жестикулировал, веселил. Вспомнил, как они с сослуживцами однажды пытались поймать ёжика, забредшего в казарму, и как ёжик, проявив недюжинную смекалку, загнал весь взвод под кровати. Ольга смеялась, запрокидывая голову, и в эти моменты он видел в ней ту самую девчонку, в которую был влюблён в детстве. Но через некоторое время он начал чувствовать себя неуютно. Сигаретный голод скручивал внутренности, зудело в пальцах, и мысли начинали разбредаться. Хотелось курить. Ольга, обладавшая какой-то женской чуткостью, сразу угадала его настроение.

— Кури. Чего уж там. Я сейчас окно открою.

И она прошла мимо него к окну, скользнув тканью халата по его руке. От этого мимолётного прикосновения у Антона по коже пробежали электрические искры. Из открытого окна потянуло свежестью июньской ночи, запахом сырой травы и цветов. Антон достал мятую пачку и зажигалку. Ольга, открыв окно, собралась пройти мимо, но он не дал. Импульс был сильнее разума. Он сгрёб её в охапку, притянул к себе и, усадив на колени, впился в её губы. Она на секунду замерла, напряглась всем телом, а затем с жадностью, которой он не ожидал от неё, ответила на поцелуй. Антон целовал её лицо, шею, ключицы, руками лаская тело. Под халатом, как он обнаружил, были только тонкие кружевные трусики. Он играл с её сосками, чувствуя, как они твердеют под его пальцами, заставляя Ольгу глубоко дышать и тихонько, сквозь зубы, стонать, прикрыв глаза. В какой-то момент она резко, будто очнувшись от наваждения, упёрлась руками ему в грудь и соскочила с его колен. Глаза её блестели, а грудь вздымалась часто и глубоко.

— Не надо. Мама с ребёнком рядом. Ты с ума сошёл? Я так не могу. Понимаешь? Не могу, когда они за стенкой. Это неправильно, это...

Антон тяжело дышал. Кровь стучала в висках, и требовалось огромное усилие, чтобы взять себя в руки. Он встал, взял со стола пачку, достал сигарету и повернулся к окну. Наполовину высунувшись в чёрный проём, он щёлкнул зажигалкой, освещая на миг свои напряжённые скулы, острый кадык и бисеринки пота на лбу.

— А вдруг кто увидит? — прошептала Ольга за его спиной, подойдя ближе и поправляя халат. — Слухи пойдут. «К ней на ночь глядя мужик пришёл, видели, как в окне курил». И всё, прощай моя репутация. Ты-то парень холостой, тебе что, а у меня сын, меня каждая сплетня ранит.

— Да кто увидит-то? — удивился он, не оборачиваясь и выпуская дым в чёрную пустоту. — Поздно уже. Небось все спят без задних ног. А увидят — и чего? Ты слухов боишься, что ли? Ведь не было ничего.

— Это мы знаем. А им попробуй докажи. Им же хлебом не корми, дай языки почесать, кости перемыть. Ты же сам знаешь, что такое наша улица. Тут каждая тётка — филиал Всесоюзного радио.

— Вот не думал я, что ты наших сплетниц боишься, — он обернулся и посмотрел на неё с лёгкой улыбкой, в которой, впрочем, не было насмешки, а только нежность. — Трусиха.

— Не боюсь, а опасаюсь, — поправила она его. — Чувствуешь разницу, балбес?

Он докурил, щелчком отправил окурок в ночь, нарисовав в темноте огненную дугу, и вернулся к столу. Но не сел на своё место, а подошёл к Ольге вплотную. Запрокинул её голову, запустив пальцы в волосы, мягкие и рассыпчатые и вновь впился в губы. И вновь она ответила, на этот раз ещё более страстно и отчаянно, словно решившись на прыжок в ледяную воду. Минут через десять она, вся красная от возбуждения, с пылающими щеками, оторвалась от него и прошептала ему на ухо:

— Откуда в тебе это? Откуда ты такой взялся? Я же старше тебя, думала — опытнее, а ты с ума сводишь.

Антон, ни слова не говоря, подхватил её, оторвал от пола, усадил на край кухонного стола, сдвинув чашку с остывшим чаем и чуть не опрокинув вазочку с вареньем, и, наконец, проник в неё. Всё получилось немного сумбурно, дико и скомканно, как и бывает в первый раз, когда страсть опережает разум. Ольга не отдалась полностью, постоянно кусая губы и испуганно шепча: «Тише, маму разбудишь». В этом шёпоте было столько страха и желания одновременно, что Антон чувствовал, как его сердце готово выпрыгнуть из груди. После того как всё закончилось, наступила неловкая пауза. Никто не знал, как вести себя дальше, какие слова найти. Тишину нарушало лишь их частое, сбитое дыхание да стрёкот сверчков за окном, для которых эта ночь была самой обычной, июньской.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал Антон, натягивая штаны и чувствуя дрожь в коленях и какую-то опустошённость внутри.

— Иди, — кивнула Ольга, запахивая халат, и голос её прозвучал глухо, но в нём не было ни упрёка, ни сожаления.

— Я завтра приду? — спросил он, стоя уже в дверях и глядя на неё.

— А стоит? — она подняла на него глаза, и в полумраке кухни они казались двумя бездонными колодцами, в которых отражался свет далёких фонарей.

— Я приду, — упрямо кивнул он, отвечая больше себе. — Так что жди гостя. Чайник ставь. И варенье доставай. Я теперь, кажется, сладкое полюбил.

И он ушёл в ночь, шагая по спящей, залитой лунным светом улице, и звук его шагов гулко отдавался в тишине, пока не растаял за поворотом.

На второй день свадьбы Антон не пошёл. Весь день он маялся в своей комнате, слоняясь из угла в угол, вспоминая произошедшее до мельчайших подробностей. Перед глазами стояла Ольга: её распущенные волосы, её шёпот, её испуганные и одновременно горящие желанием глаза. Стоит ли вечером идти? Не обидел ли он её своей напористостью, своим молодым, голым желанием? Примет ли она его, или захлопнет дверь перед носом? Вопросы мучили его, грызли, не находя ответа. Он перебирал в уме каждое слово, каждый жест, но ясности не было. Всё казалось ему то постыдным и грубым, то самым правильным из того, что он делал в жизни. Ближе к девяти вечера, он не выдержал, вышел из дому и быстрым шагом направился к Кругу Смелости. Зайдя в душный, пропахший хлебом и пряностями магазинчик, он попросил у знакомой продавщицы:

— Мне, пожалуйста, плитку белого пористого шоколада.

С этой плиткой он направился к карьеру, посидел у воды, слушая, как она тихо плещется о берег, наблюдая, как последние лучи солнца гаснут на тёмной глади, и, когда окончательно стемнело и небо усыпали звёзды, зашагал к Ольгиному дому. На этот раз он не колебался. Он шёл быстро, почти бежал, сжимая в кармане чуть подтаявшую плитку. Ольга открыла дверь в том же халате, что и накануне. Вид у неё был уставший, но глаза блестели ожиданием, тем самым, которое не спутаешь ни с чем.

— Пришёл? — спросила она тихо, не открывая до конца дверь, словно всё ещё сомневаясь, впускать ли.

— Пришёл, — ответил Антон, входя в полумрак прихожей и вдыхая знакомый запах цветочного мыла. — Это тебе, — он протянул ей плитку шоколада, чувствуя себя ужасно глупо.

— Ого, да ты в самом деле кавалер, — улыбнулась Ольга. — Мама с сыном к сестре в гости уехала, так что мы вдвоём.

В сентябре они сыграли свадьбу. А в марте следующего года у сына Ольги появилась сестрёнка.