Sergey Pozdnyak

ПОПРОВЕДАТЬ…

Глава

СЕРГЕЙ ПОЗДНЯК

«ПОПРОВЕДАТЬ…»

Маленькая повестушка

Посвящается сыновьям, внукам, которым вдруг захотелось,

чтобы их погладили по головке папы, мамы, бабушки…

Зима в том году стояла уж больно лютая.

А, может, это так казалось старухе, доживавшей свой век в старом домишке на окраине города Бийска, что на Алтае.

Январская ночь была ясная, звёзды сияли вовсю, и луна покрывала улицу, дома, огороды, занесённые снегом, ярким и неверным светом.

В ночной тишине был слышен печальный стон старого, как сама старуха, деревянного дома, что и домом-то уже было трудно назвать. А когда-то он был совсем новый, построенный руками мужа, её, братьев, зятьёв, где нарожала детей, но… многие ушли на небеса чистыми и невинными… А старший, Александр – без вести пропавший. Только и прислали с фронта парадный китель, вдосталь оплаканный матерью. Это была первая боль…

Дочь Анна, вдова, сама пенсионерка, бывшая учительница, была многодетной, но счастье-таки не постучалось в её семью: у старшей дочери Лиды, красавицы и умницы, скоропостижно скончался муж. И она одна, тоже вдова, с грудным Сашком на руках, а замуж так и не вышла.

Сыновья Анны: старший - Александр, помер - лёгкие; средний, Володя, маханул на Дальний Восток и от него ни слуху, ни духу; младшие, Сергей и Олег, закуролесили… Это вторая боль…

А третья – сын Сергей, младший, да буйный, непокорный, как его светлые кудри, за что любили его многие… Работал ведь помощником машиниста на паровозах, а потом и тепловозах. Составы-то гонял аж на Дальний Восток. И руки-то золотые: всё мог - дом срубить, и баркас сделать, мотор любой, да вот попивал крепко, а жизнь пошла наперекосяк. Это была самая сильная боль, что не давала уснуть старухе многие ночи.

- Горбатилась, горбатилась, а, выходит, чего-то для них не сделала… Почему?..

В ночной тиши раздался скрип шагов пьяного мужика и обязательное: «Ой, мороз – мороз, не морозь меня…», как будто других песен не было на свете. Старуха невольно вспомнила, как и её непутёвый, а потому любимый, Сергей также возвращался, а она ждала, мучилась, как бы с ним не случилось ничего дурного – уж больно бесшабашный и задиристый был всегда.

Сотворя молитву за его здравие, уставилась на тонкую полоску лунного света, что пробилась сквозь, старые, разбитые ставни, и незаметно ползла по убогой комнатёнке, где на скрипучей кровати, напротив остывавшей печки, наконец, забылась сном старая мать.

Проснулась от удара поломанной ставни – на дворе завывала вьюга, и бушевал буран.

- Утро. Надо вставать.

Но, как ни болели старые кости, поднялась с постели, и в стылой комнате сотворила утреннюю молитву перед старинным образом, как это делала всю долгую жизнь. А в то утро она ещё молила всех святых угодников за здравие сына Сергея – он лежал в больнице, далеко, за рекой.

Расчёсывая редкие седые волосы, заплетая в косичку, заставляла себя сосредоточиться на предстоящем деле.

Умывшись холодной водой, натянула длинную тёмную юбку, надела кофту, покрыла голову платком, растопила русскую печь, чтобы приготовить гостинцы сыну.

Cегодня она отправится в далёкий и трудный путь, чтобы проведать своего непутёвого Сергея.

Ходики, стучащие равномерно из года в год, успокаивали сердце матери, которое сейчас волновалось, как та вьюга за окном.

Готовы пельмени, закутаны, чтобы не растерять тепло родной печки, на которой выросли её дети, а затем и внуки, и старых материнских рук с почти уж негнущимися пальцами. Немного солонины, да морс – и всё это нужно впихнуть в кошёлку, вложенную в сетку.

Вспомнила - не покормила курей, которых зимой держала в старой бане, уже вросшей в землю, и кроликов, зимовавших в новой бане, построенной Сергеем.

Корм ещё с вечера стоял у дверей – один в мешочке, другой в лукошке. Нужно только накинуть старое пальтишко, платок, да суметь открыть целых две примороженные, банные двери.

Сурово заскрипел снег под валенками.

Пока кормила одних и других, вспомнила, как сын сам, полуголый, сильный и красивый, строил баню, а она с внучиком Серёжкой, таскала тяжёлые вёдра с глиной, которую и забивал в простенки большой Сергей. Было это лет десять назад… А вот уже внук школу закончил, да подался в артисты, как мечтал. Сейчас в армии, куда забрали после первого курса. Как ему там?..

За думами не заметила, как уже сидела в избе на скрипучем стуле и смотрела вокруг, как бы чего не забыть. Услыхала, как застучало в трубах печное водяное отопление, устроенное её сыном и тяжело вздохнула от вновь нахлынувших чувств.

- Ой, а письмо-то с открыткой? – достала из старого комода и бережно засунула в карман жакета – у сердца.

Полностью утеплившаяся и закутанная, перекрестилась на образ, взяла кошёлку, батожок, без которого уже не ходила, вышла в сени, плотно закрыв дверь, затем на крыльцо. Долго возилась с замком. Закрыв, спрятала ключи в щель над дверью и поплелась протоптанной десятилетиями тропкой через огромный огород на соседнюю улицу – так ближе.

Сергей очнулся от внутренней резкой боли, что стала повторяться всё чаще в последнее время. Присел на предательски скрипучей больничной кровати – никто не проснулся. В палате было восемь таких же старых коек, где сейчас спали такие же, как он, бедолаги, каждый со своей болячкой и судьбой, породившей эти болячки. Кто-то храпел, кто-то похрапывал, кто-то сопел… Возраст больных – от и до…

А ему уже стукнул полтинник… Раньше и не думал, что здоровье и возраст преходящи. Ан – нет, случилось. Да как-то резко, неожиданно! Друзья, жёны – все разом куда-то подевались. И вот он один...

Стало невмоготу- повернулся к окну, благо кровать стояла рядом.

За окном бушевал буран в предрассветной мгле. Было слышно его, да стук швабры в коридоре – ночная нянечка мыла полы.

Скоро всё оживёт, зашумит, забегает, везде загорится свет и начнётся ещё один больничный день.

Сама больница была старая, довоенная – двухэтажный, тёмный, бревенчатый дом с широкой деревянной лестницей между этажами. У её начала стояли стулья, на которых происходили свидания с родными…

Только к нему не приходил никто, кроме старой матери. А ей этот путь давался трудно – уж шибко далеко. Больница стояла за рекой, делившей город на две неравные части – на одной и был собственно город, не такой старый, но и не молодой – построен по приказу Петра 1! От 19 века остались: железная дорога с вокзалом, театр с метровыми стенами, выстроенный купцами – меценатами, как народный дом, приземистые, каменные, купеческие особняки и единственная действующая церковь – стройная такая, как невестушка – туда по большим церковным праздникам всю жизнь ездила его, искренне набожная мать.

В остальном, как везде - заводы, фабрики, новостройки, стадионы, школы, садики, ясли военный городок, клубы, дома и дворцы культуры…

А на том берегу – больница, пухоперовая фабрика, школа – интернат для слабоумных детей, да частный сектор - домишки протянулись по всей длине берега, насколько хватало глаз.

Зато здесь начинался знаменитый Чуйский тракт, уходивший в древние Алтайские горы, а потом, теряющийся в загадочной Монголии.

Сергей помнил, как и он разок по нему ездил, помогая перегонять какое-то оборудование на машинах, а их была целая колонна.

И не раз у него, никого и ничего не боявшегося, ёкало сердце, когда с одной стороны висят над тобою отвесные скалы, а с другой теряются в темноте бездонные пропасти.

Теперь и это в прошлом…

Становилось светлее, буран затихал, и можно было рассмотреть внутренний дворик. Летом это был сад, где прогуливались больные с родными, а сейчас всё в огромных сугробах – зимы на Алтае всегда снежные.

В центре росла юная сосёночка в самодельных ёлочных игрушках, не сорванных ещё вьюгами и буранами. Это организовала для больных старая нянечка, когда-то работавшая в детском садике. Хорошие они – эти старые нянечки, сердобольные. Войну пережили… И, хотя здесь не взрывались бомбы, а не найти семьи, куда бы не ворвалась беда со смертями и незатихающей болью.

Вот и его старший брат Сашка пропал на фронте где-то... Больше тридцати лет прошло, а иногда мелькнёт мысль : «А вдруг ?..»

Окна были двойные, заклеенные; между ними лежала вата, чтобы стёкла не замерзали, и на ней лежали три ёлочные игрушки… Новый год…

Кто-то заворочался, кто-то застонал… Товарищи по несчастью скоро проснутся - нужно уходить, чтобы не вспугнуть рой воспоминаний, одновременно согревающих и отягчающих его остывавшую душу.

Нащупав больничные тапки – шлёпанцы, Сергей поднялся и вышел, стараясь тише прикрыть скрипучую дверь.

Он знал, куда идти - в конец длинного коридора за туалет, где вовсю дымили мужики, нарушая все врачебные запреты.

Он не курил. Хоть одно хорошее за собой отметил. И сыну перед армией сказал : «Можешь выпить, но никогда не кури!» Послушает ли его совета Серый ? Уж шибко похож на него самого. Частенько и Мария, мать Серёжки, и его мать говорили : «У –у, настырный, весь в отца».

Он шёл в свой закуток с оконцем, из которого можно было увидеть кусок дворика с новогодней сосёнкой. Сейчас оно замёрзло сказочными узорами.

А ему хотелось смотреть на сосёнку в игрушках, ведь в его жизни довоенной, военной и послевоенной было не до ёлок.

Долго дышал на стекло, растирал ладонями, кулаком, рукавом пижамы, пока не показалась она, ставшая ему подружкой. Уже не одну неделю мысленно разговаривал с ней по душам и плакал. Всё чаще плакал, втихомолку, чтобы никто не увидел. Многие мужики после сорока плачут, чего скрывать.

Однажды застукала его сегодняшняя ночная нянечка, погладила по голове натруженной рукой и сказала : «Ничего, сынок, ничего…»

Больница ожила, затопала, зашумела, закричала, а он жадно смотрел в оконце и проклинал себя за то, что ни разу сыну Серёжке не принёс домой ёлку. У него тоже ни разу дома не стояла ёлка. Да и дома – то не было. Всю жизнь Мария, бывшая жена, скиталась по квартирам. Работящая, нежная, светлая, провкалывала – до войны в геологоразведке, во время войны на тракторе и комбайне, а после поваром в детских яслях, но так и не заработала свою жилплощадь. И сейчас живёт в коммунальной квартире, которую дали на котельном заводе её старшему сыну Юрке от первого брака (муж погиб на фронте), и он родился, как она говорила : « Четыре месяца, как война началась».

«Мария… пришла бы… Да который год болеет, ездит по операциям то в Новосибирск, то в Барнаул. Камни в почках…. Надорвалась… Во время войны и после всё на бабах держалось.

Мария… гораздо старше… Познакомились в доме отдыха… Красивая, в теле. Не дура, даром, что малограмотная, но культурная, изнутри культурная. А во взгляде хитринка лукавая. И в сорок два родила ему Серёжку. Не хотела рожать – не верила… Но сказал : «Убью !»

Привёл домой, а мать против… Вот и началось… Уже тогда попивал – плакался Сергей сосёночке, - а как-то пришёл вечером, да замахнулся. Она накормила, уложила, а когда проснулся – исчезла. Ушла с Юркой и его Серым в ночь на частную квартиру. Такая она….

Тогда – то всё и пошло под откос. Жил то с одной, то с другой, то с седьмой, а забыть не мог. Оттого и руку в сердцах на мать поднимал с её богом, а Серёжка вставал между нами. Но мать не боялась, по глазам видел, что не боялась – знала, что не посмею ударить. Почему у меня всё не так, как у людей ?..

«Вергузов!» - пронзительный голос вернул его в больничный коридор. – «Быстрее в палату – у Ивана Фёдоровича обход будет раньше».

Это была медсестра, хохотушка, острая на язык. Пухлые щёчки пылали огнём – только что с улицы; вся в белом, ладная, да статная. «Ох, и морозяка сегодня!» - и, хохотнув, побежала по коридору, стуча каблучками. Её любили больные, несмотря на то, что она ими командовала. А мужикам нравилось ей подчиняться.

Полусогнутая старуха с сеткой в одной руке и батожком в другой медленно, но верно шла среди наметённых сугробов по тропинке, протоптанной уже до неё спешившими на работу. Буран стих, идти было легче.

Над всеми домами вились дымки – топили печи. В каждой избе просыпалась жизнь. Чуть ли не отовсюду её окликали: «Здорово, баба Поля!» , «Как здоровье то ?», «Куда подалась-то? К сыну, что ли ? Так передавай привет!», «Может, помочь чем?»

Становилось теплее на душе: «Значит, не никчёмный её сын, раз все спрашивают».

Её знали многие – жизнь прошла здесь, на окраине Бийска. И любили. Много чего знала она, умела, всегда помогала, а то и спасала. Был у неё этот дар, да только приходилось скрывать – не любила советская власть всего неофициального. Но люди всё равно приходили со своими хворобами, а она помогала – молитовкой, травками, да ещё чем-то, чего никто и не знал.

«Ну, подъём закончился, дальше по прямой, дальше легче. Всем помогала, а сыну–то - не смогла. Плохо там ему одному, за рекой…»

Отвечая на приветствия соседей или просто кивая головой, вспомнила, как когда-то прибежала насмерть испуганная Мария с Серёжкой грудным на руках: «Сглазили! Врачи ничего поделать не могут!»

Ничего, сняла сглаз. И было ей это в радость – хоть часть греха сняла с души. Не верилось тогда, что её Сергей выбрал себе ту… И старше, и вдова, и с ребёнком на руках… Вот и повела себя как свекровь.

- Как она сказала тогда… Проспится – человеком будет.

А мягкая, улыбчивая Мария ушла с сыновьями в ночь, с чего и началась трагедия для всех них.

Теперь перейти бы дорогу, по которой, ревя, безостановочно неслись машины в обе стороны. А как ? Ноги – то плохо слушаются. Износилась совсем.

«Чего, бабка – громовой голос за спиной заставил вздрогнуть. – Боишься? Поможем! Это ты, что ли, баба Поля?»

Перед ней нараспашку стоял лихой, улыбающийся здоровяк с румянцем во всё лицо, но не только от мороза.

-Не узнаёшь ? Витька – я. С Сергеем твоим по Чуйскому ходили. Сейчас – здесь вот, на товарном дворе.

Выхватив сетку, лихо подхватил под руку и чуть не поволок через дорогу.

-Как Серёга – то ?

-В больнице, за рекой. К нему, попроведать…

-А чё с ним ?

Бабка горько улыбнулась.

-Ну, да ладно. Привет от Виктора передай. Хороший мужик был – сказал и осёкся, увидев встревоженный взгляд матери. – Я говорю, чтобы поправлялся скорее. Проводил бы дальше, да на работу опаздываю. Я теперь вот тут – и он показал на открытые ворота товарного двора, за которым и начинались железнодорожные пути.

-Как выйдет, пусть заглянет. Может, сумею помочь – я тут на хорошем счету. А начать никогда не поздно. Правда, мать?

Вдруг неожиданно чмокнул её в щёку, дыхнув вчерашним, и разухабисто пошёл на проходную.

- Всё ещё море по колен – подумала мать, вспоминая своего сына, такого же самоуверенного когда-то.

- А начать – то и впрямь – никогда не поздно. Храни тебя Господь – и перекрестила его вслед.

Теперь предстояло перейти множество путей, по которым, то и дело, сновали маневровые, да проходили товарники. Дощатый переход обледенелый – легко подскользнуться. Да ничего – одолела.

Приятно идти по перрону, уже расчищенному, среди обгоняюших её весёлых, молодых людей, радостно обсуждавших предстоявшее путешествие в Алтайские горы, и горько – будут ли ещё радости в жизни её сына ?

«Храни вас Господь» - подумала о них и перекрестилась.

Многие годы она всем желала только добра.

Но вновь нужно было перейти дорогу со снующими туда – сюда машинами. Для всех, спешащих в разные стороны людей, это не составляло труда, но не для неё.

Снова, подымаясь в горку к трамвайной остановке, навстречу ледяному ветру, бьющему прямо в лицо, верила, что это Всевышний помогает ей, уже многие годы делавшей всё, чтобы искупить тот старый грех перед сыном, Марией, Серёжкой, который сейчас в армии, в далёкой Удмуртии.

Вот и трамвайные пути, которые нужно перейти, перешагивая через шпалы, рельсы, сейчас казавшиеся очень высокими.

Вот и остановка. Людей много – значит, трамвая долго не было. Издали они напоминали большую чёрную воронью стаю, галдящую и шевелящуюся среди белого и холодного. Сама остановка представляла собою две бетонные плиты по обе стороны путей, а за ними неслись машины. Так что, волей – неволей, всем приходилось толпиться здесь – «на семи ветрах».

Смотрела на молодых, ребят, весёлых, пританцовывающих от мороза в своих туфельках – корочках, как их тогда называли.

- На дворе сорок градусов, а они в корочках! И внук такой же. Но только скажи слово…. Думают, что молодость и здоровье бесконечны. И сын таким был… хотя, какие корочки были в 20 – 30 годы, но пофорсить, показать всему миру, что всё нипочём, было всегда.

Старая мать жалела их всех: «Как бы ноги не застудили, не простыли… Может, и внука кто – нибудь пожалеет там, в армии…

Но ещё предстояло взобраться в трамвай, пережить давку, достать три копейки и дотерпеть до остановки «Гилёва», где нужно пересесть в другой, идущий за реку, к сыну.

Послышался звонок, толпа зашумела – шёл трамвай. Двери распахнулись, хлынули люди. И вновь какой-то парень подхватил старуху и чуть ли не впихнул в вагон. Не успела осмотреться, как уже сидела у окна – этот же парень за шкирку поднял какого-то подростка, назидательно сказав: «Старшим нужно уступать».

Потеплело на сердце у старой матери: «Да, мир не без добрых людей».

Переполненный трамвай покатил.

Гомон, шум в вагоне, как впрочем, в любом общественном транспорте в Сибири. Шутки, прибаутки, разговоры, выяснения отношений – и всё вслух! А над всем этим разносился зычный голос невидимой кондукторши: «Передавайте за проезд. Встаньте кучнее, в ёлочку. Первая площадка, задняя площадка. Следующая – «Табачная фабрика». И сразу же водитель гаркнул по радио: «Табачная фабрика»– следующая».

Вагон задрожал от хохота.

С трудом старуха вытащила из кармана платок с завязанными узелками, где в одном были пятаки, в другом десятики, в третьем копейки, а в четвёртом трояки. Стала развязывать и, опять же, соседка, тучная женщина сказала: «Дайте, помогу».

С одной стороны, стыдно обнаруживать свою беспомощность, а с другой – благодарность людям и благодарение Всевышнего. Ведь она едет к сыну, а ему плохо, больно там одному.

Уткнувшись в замёрзшее дивными рисунками окно, где кто-то до неё продышал круглое отверстие, снова начинающее замерзать, смотрела на город, в котором стала бывать всё реже и реже.

Вот купола завода, что был в её далёкой юности благолепным храмом. И с другой стороны должен был виден храм, тоже ставший заводом. Память, память… Без спросу, сами врываются воспоминания… И она видит в замёрзшем окне внука своего Серёжку, которого везёт в трамвайной давке, что не продохнуть, то осенью, то зимой, то весной по понедельникам в школу – интернат, куда пришлось отдать, т.к. мать болела, а там и учёба, и ночёвка, и кормёжка. Он не хотел, плакал: «Я буду слушаться…»

Да, в таком же переполненном трамвае, только в другую сторону.

Кудрявый, ласковый «неслух», коего любила без памяти – уж больно походил на отца, непутёвого её сына, к которому едет в мороз, ему сейчас плохо и больно. Внук платил такой же любовью.

- Вот только с отцом у него сейчас чего-то то не складывается…

Невольно прижала сетку с гостинцами, чтобы сохранить тепло.

«Следующая «Гилёва» - истошно завопила невидимая кондукторша. «Гилёва» следующая» - заорал по радио водитель.

С трудом поднявшись, боясь потерять батожок, она оказалась сдавленной людьми, которые понесли её к выходу.

Двери открылись. Из ниоткуда вынырнул парень, что посадил в трамвай и обеспечил ей место. Со своим другом подхватили они бедную старуху и аккуратно поставили на землю. Пока приходила в себя, парни, одарив её белозубыми улыбками, которые бывают только в юности, исчезли.

«Храни вас господь» - пожелала им про себя старуха и поплелась к другой остановке, откуда другой трамвай повезёт её за реку.

Ветер стих, выглянуло солнце, но мороз не отступал.

Скрип шагов людей, видимых и невидимых, показывал, что жизнь идёт, несмотря ни на какие морозы.

Странное дело – глуховата и подслеповата была, не всегда слышала, что ей говорили, но скрип шагов, визг трамвая, лай или вой собаки слышала всегда.

Опять повезло – завизжал на кольце трамвай и остановился прямо перед ней раскрывшейся дверью.

И снова – как взобраться? Высокая насыпь, шпалы, рельсы и лишь потом ступени.

В двери стояла огромная, как-то нелепо закутанная кондукторша. Увидев полусогнутую бабку с костылём и сеткой, зычно крикнула на всю остановку : «Мужики, чё, не видите? А ну, подсобите». И, тяжело спустившись на нижнюю ступеньку, одной мощной рукой выхватила сетку, а другой крепко схватила бабку за свободную руку. Две пары сильных мужских рук подняли её, и она словно влетела в вагон.

Людей было мало. Двери закрылись, трамвай, визжа, развернулся по кольцу и покатил за реку.

Ехать было всего две остановки: первая - у старинных, купеческих, каменных, дореволюционных зданий, где сейчас краеведческий музей, и театра, что с детства «отравил» внука Серёжку и унёс его сразу после школы за тридевять земель…

А дальше по большому длинному мосту через широкую реку с ласковым именем Бия. Сейчас она спала подо льдом и снежными торосами. Виднелись тропинки и люди, шедшие по ним через реку, чтобы сократить путь. А летом вода была молочно – зелёная и всегда студёная - Бия рождалась из горных речек и речушек, текущих с ледников Алтайских гор.

Уставясь в окно, бабка видела другую картину : вот плывёт большой баркас, собственноручно сотворенный сыном прямо во дворе их дома. Серёжка, тогда ещё маленький, не отходил от отца, стараясь помочь, и, как все малыши, задавал кучу вопросов.

На носу сидит Мария, за ней Кланя с Миней, соседи по коммуналке, а за рулём отец и его Серый, что, вцепившись в железную рукоятку руля, дрожавшую от ревущего мотора, тоже сварганенного отцом, правит, замирая от страха.

Её там не было, но знала по яркому рассказу сына. Уж больно ему хотелось сделать подарок своей семье, хотя уж давно и не жили вместе.

-Что же я натворила тогда?..

Очнулась от толчка – рядом присела мощная кондукторша, пересчитывая мелочь в сумке замёрзшими руками в вязанных перчатках, обрезанных на пальцах.

-В больницу, что ль?

Бабка кивнула в ответ.

-К кому?

-К сыну.

-Мой мужик лежал там… Слава Богу, обошлось. Не горюй, мать, и у тебя обойдётся.

Трамвай остановился, двери со скрипом раскрылись, кондукторша помогла старухе сойти. Не успела бабка поблагодарить, как двери захлопнулись, и трамвай покатил в буран.

Здесь было более ветрено – река рядом. Оглядевшись по сторонам, старуха осторожно перешла дорогу и повернула в переулок, ну, а там рукой подать до больнице по прямой.

Дорога была протоптана и проезжена, да и дворник, видать, хорошо поработал.

Вот и больница с горящими окнами, хотя на дворе день. Тяжёлые, свинцовые облака со снежными зарядами и вновь разбушевавшийся буран создавали почти сумерки.

- За каким окошком-то он, дитё её непутёвое, кому сейчас больно и одиноко?

Вошла в ограду через открытые ворота. И вдруг с козырька крыши прямо перед ней сорвался немаленький кусок обледенелого снега.

Внезапная тревога содрогнула её всю. И, только сотворя молитву, перекрестясь, поднялась она на хорошо выметенное крыльцо и взялась за ручку обитой дермантином двери.

- Нехорошо мне чего-то… - вырвалось у Сергея после обхода.

Иван Фёдорович, старый профессор, познавший все тяготы и секреты врачевания на фронте, куда попал зелёным выпускником в далёком 43 году, устало сел на кровать Сергея. Осматривая, задавая вопросы, он почему-то не отрываясь смотрел в глаза, пронзительно и бесконечно долго. Как будто просвечивал насквозь не только все его внутренности, но и душу, сердце. Не отводя взгляда, положил свою чистую и тёплую руку на руку Сергея.

А того, всегда бахваливающимся своим здоровьем и подсмеивающимся над почитанием всех врачей Марией, перенёсшей не одну операцию и в других городах, т.к. в Бийске тогда камни ещё не удаляли, вдруг пронзила мысль: «Моя жизнь в этих руках».

-Ну, что, трудяга… Это ты там помог с дверью?

-Да, попросили…

-Ну и молодец! Спасибо.

Не убирая руки, сказал : «Пока всё идёт, как надо. Дальше поглядим».

И опять смотрел в глаза.

-Чего никто не проведывает? Некому, что ли?

-Да сын в армии… Только вот мать…

-Да, мать… Всегда мать…

И, неожиданно для Сергея, положил ладонь на голову, схватил за вихор, сводивший с ума девок, и дёрнул, как это делал когда-то и его отец, тоже Сергей, как и он сам делал своему Серому.

-Начать бы всё сначала… - заныло в душе, а доктор, прихрамывая, уже направлялся к другой кровати.

На завтраке, стоя в очереди, как в тюряге – все в полосатых пижамах, тапках – шлёпанцах, с кружками, ложками, только и думал о матери : «Пришла бы… Как одна-то там…»

-Ну, здрасьте! – глубокий, волновавший многих мужиков голос раздатчицы, умевшей так подвязать, застегнуть халатик, чтобы и всё было видно, и хотелось потрогать, привёл его в чувство. Не тот он уже был, а она - то ли не знала, то ли не хотела этого знать. И, улыбаясь только ему особенной, личной улыбкой, нарочито медленно брала тарелку, накладывала каши больше, чем другим, клала маслица тоже больше, и также, не торопясь, наливала чай.

Сергей даже смутился – слишком далеко были его мысли и желания, но улыбнулся в ответ смущённой улыбкой, прилетевшей вдруг из далёкой юности.

Потом таблетки, уколы, капельницы, процедуры… Бесконечное, оно помогало не чувствовать гложущее чувство одиночества. На время.

А ему хотелось смотреть в окна, откуда была видна дорога, по которой должна была идти к нему его мать, родненькая, мама, мамочка, самая лучшая на свете, перед которой он виноват.

Уже после того, как всё закончилось, и он пошёл к своему потаённому месту, оконцу с сосёночкой, услышал за спиной кокетливый стук каблучков.

-Так и знала, что здесь найду. К Вам посетитель, Вергузов. Беги, мамка пришла. – сказала юная сестричка, как будто понимала, что происходит в его душе сейчас.

Сергей рванул было к лестнице, но тут что-то опять кольнуло внутри. Это отрезвило, и он пошёл в палату, где его встретили возмущённые голоса. Суть сводилась к одному : «Какого чёрта где-то бродишь, прячешься – мать ведь ждёт». За грубоватостью скрывалось сочувствие к мужику, к которому, окромя матери, не приходил никто. И всем почему-то сразу понадобилось в коридор – ну, как же, интересно посмотреть на тех, о ком ничего не знали. Не болтлив он был, а болел сильно – видно было, этого не скроешь.

Достав расчёску из тумбочки, расчесал свои вихры перед зеркалом над умывальником – как поредели они… Поправил пижаму, подтянул штаны и пошёл.

Дойдя до угла, откуда начинала спуск скрипучая лестница, выглянул.

Внизу у самой лестницы, скромно притулившись, сидела, опершись на кбатожок, его мать, согбенная и очень старенькая.

Он отпрянул назад, как будто впервые это увидел. Закусив губы и сжав кулаки, чтобы не разреветься, столкнулся взглядом с однопалатниками, которые с виноватой улыбкой отводили глаза, будто их застукали подсматривающими.

А внизу разговаривали, смеялись, плакали… Это помогло ему сойти по скрипучей лестнице неуслышанным.

Увидел, как на крайний стул у самой лестницы мать поставила свою торбу, чтобы сохранить место для него, и тут же вернула назад на колени, прижав к груди, давно уже остывшей, где жарким оставалось лишь сердце.

Осторожно присел рядом, обняв мать за плечи.

Она вздрогнула, но не успела разогнуться и поднять глаза, как он уткнулся ей в шею, закрытую жакетом, платком, шалью, мокрыми от растаявшего снега, и беззвучно зарыдал, сотрясаясь всем телом. Вспомнив, что мать глуховата, нараспев, тихо запричитал : «Мама, мамочка, прости ты меня, ради Бога». Сейчас он верил, искренне верил, что Всевышний услышал его и привёл мать. Это его-то, когда-то замахнувшегося на её икону. А кому он был ещё нужен ?..

Старая мать слышала всё – душою, сердцем, но сдержалась. Это он мог выплакать свои боли на материнских плечах, а она должна помочь, поддержать, отдать всю любовь свою неиссякаемую сыну, которому сейчас плохо и больно.

- Я вот тут напекла… - и начала раскрывать сумку. Боялась посмотреть в лицо сыну, боялась увидеть нечто такое… Слишком много видела в своей долгой жизни, много чего понимала… «Не приведи, Господи…»

Сергей, прижимая одной рукой одну за другой банки, баночки, свёртки, сохранивших её тепло, тепло мамы, другой нежно развернул мать и не мог налюбоваться её лицом. Как будто впервые в жизни он видел его – такое родное, прекрасное, с добрыми, мудрыми, ясными, голубыми глазами… Волевое и спокойное… И стало нестерпимо стыдно за каждую её морщину.

- А ведь ни разу не видал злым или жестоким это лицо, чтобы не натворил. – ещё одно открытие.

-Чего врачи-то говорят? – начала было она, но он перебил : «Всё хорошо. Ты-то как? Дрова, печь, тепло ли, кто в магазин ходит, а воду кто качает?»

- Феня помогает, Маня проведывает.

Сергей сразу вспомнил соседку Феню, весёлую, языкастую. Завидовала, но по-хорошему, что у матери в огороде всегда всё растёт, какая бы не была погода ( «Точно слово какое знает…»), и мотор такой мощный, что струя полива метров на 10. Его Серый зачастую прибегал только для того, чтобы помочь бабке полить огород. Сначала они заводили мотор, а потом он с гордостью держал шланг, показывая соседям, насколько высока водяная струя. И его всё спрашивал : «А до неба сделаешь?»

Бабка Маня… Обижал её, называл сплетницей с «Казанки», даже выгонял. Высокая, сухая, тоже глухая, настоящая баба Яга, приходила бабка Маня к матери и рассказывала секреты так громко, что на другой улице было слышно. И лишь сейчас понимал – для матери это было последнее, что осталось от детства. Младшая подрунька… И вновь становилось нестерпимо стыдно, больно.

- Анна-то как? – это о старшей сестре, с которой всегда воевал, доказывая мужское превосходство.

- Дежурит в институте. И Мария там….

Сергей дёрнулся.

- Приболела немного. У Лиды всё хорошо (это о племяннице), а её Сашок выдурил (это о росте). Серёжка и Олег…

- Понятно. А Вовка не объявился?

- Нет.

И обидно стало за сестру старшую, и стыдно перед матерью, всю жизнь положившую на всех них. Ан-не случилось. Почему? Судьба?..

Мать, понимая, что сыну трудно спросить о Марии и Серёжке, начала сама : «Вот открытка к Новому году из армии, а письмо уже после 6 января… День рождения… Уже 19…».

Сергей взял и прочёл «Дорогая бабушка…» - и протянул назад.

- Это не мне.

- Не бузи – сказала мать ласково. «Как папка, спрашивает».

Сергей нервно положил письмо и открытку в карман пижамы.

- Тоскует…

Мать и сын, рука в руке, замолчали; обоим вспомнился день весенний, когда Серёжка перед уходом в армию прибежал попрощаться и перекопал весь огород. Сам-то уже не мог – подкосили болячки.

Несколько лет уже длился молчаливый конфликт отца с сыном. Нашлись добрые люди, рассказавшие сыну погаными языками, как он обидел его мать. А Серый взял до и отрезал на единственной фотографии, где они были вместе, себя от отца. Так вновь нашлись добрые люди, передавшие это отцу.

И ещё одна обида не давала покоя – Мария так и не переписала Серёжку на его фамилию - Вергузов, и жил его сын при живом отце под фамилией её первого мужа, погибшего на фронте. А молчание самого сына было для него сродни предательству.

Как-то ночью в пьяном загуле перед домом, где на втором этаже в коммунальной квартире жили Мария с сыном, прокричал в сердцах : «Я тебя породил – я тебя и убью!»

Не знал Сергей, что сын услыхал эти страшные слова, мгновенно проснувшись.

А в тот ясный день, покончив с огородом, обмывшись, попрощался Серый ласково с бабкой, и, как всегда, гружёный сетками с овощами (гостинцы домой), пошёл к нему, стоявшему в самом центре огорода, протянул руку, что-то сказал и направился уверенными шагами в новую, неведомую ему ещё жизнь.

В спину ему у Сергея вырвалось впервые в жизни : «Прощай». Сам тогда испугался этого слова.

Сын услыхал, остановился, обернулся. Отец помнил его удивлённые глаза.

И больше всего ему хотелось, чтобы сын подбежал и они обнялись. «Вот приду с армии…» Но не случилось. А, Серый, светло так улыбнувшись, помахал на прощанье рукой и ушёл.

От матери пахло домом, печкой – запахами детства, что с годами становятся всё дороже. Так бы и сидел с ней веки вечные.

А ей-то как хорошо было с ним рядышком.

- Только чего-то горячий сильно – видать, температурит.

Сергей почувствовал, что не выдержит, и, пряча глаза, сам начал завязывать ей платок, затем застёгивать жакет…

- Кормят-то как? – засуетилась она.

-Хватает. Ты, иди, мать. Далеко ведь, да и скоро стемнеет. – и начал неуклюже завязывать шаль.

- Когда домой-то?

- Да ещё не говорят.

- Пенсию получу, так сразу…

- Да не надо – всё у меня есть.

- Ты Серёжке-то отпиши.

- А как же. Кого увидишь, передавай привет. Не стесняйся, скажи, Сергей просил помочь, еже ли что… Я-то никому не отказывал.

Она это знала, как и то, что её сыну сейчас невмоготу, невмоготу. Как и ей самой.

Помог ей подняться, сунул в руку батожок. И захотелось расцеловать это лицо родненькое, всё – всё. И он это сделал.

Пробурчав: «Пока. Вот выпишусь, и всё пойдёт хорошо», стал подниматься по лестнице как можно бодрее, стараясь не хромать, зная, что мать смотрит, крестит и благословляет его.

На самом верху лестницы обернулся; вырвалось : «Прости, мать», и резко завернул за угол, опершись на стену. Слёзы хлынули градом – благо в коридоре никого не было. Хотелось выть, но он слушал : застучал костыль, скрипнула дверь, на мгновение ворвался ветер и стих – дверь закрылась.

Броситься бы сейчас во врачебные кабинеты – именно из их окон была видна дорога, по которой в сумерках плетётся его старая мать – но, нельзя… Не мальчик уже, чтобы обнаруживать чувства свои перед чужими.

-Печь, поди, остыла – придётся подтапливать, а ей трудно….

Посмотрел на оттянувшую руку сетку с гостинцами.

-А себе – то оставила чего пожевать?..

Бабка, выйдя на крыльцо, почувствовала, что ветер стих, стало теплее. Только не на сердце. Снова помолилась, прося за сына. Осторожно спустилась и поплелась в обратный путь, ненавистный теперь, ибо дома-то быть одной постыло.

Подойдя к воротам, вздрогнула. Обернулась и посмотрела на козырёк, откуда перед ней сорвался снег.

- Уже намело. Только бы никого не убило, прости, Господи – пробормотала и пошла к трамвайным путям, откуда ей вновь предстояло проделать долгую и трудную дорогу к своей избушке «на курьих ножках».

И шла-то налегке, а идти тяжелее – изнутри что-то давило… Всю дорогу назад была, как в тумане. Сейчас она жила в трёх ипостасях – воспоминаниях, молениях и невольном общении с людьми – этого не избежать.

По счастливой случайности в распахнувшейся двери трамвая оказалась та же кондукторша, что снова втащила её в вагон. Было часа 4, а не час пик, когда возвращается народ с работы и весь транспорт битком. Та расспрашивала о сыне, рассказывала про своё, а бабка, отвечая, всё вспоминала его лицо, глаза, руки… И словно ударило: «Постарел. Это её-то Серёжка?..»

Так же машинально пересела в другой трамвай… И всё горевала : «Не поговорили… Не узнала ничего… Не помогла… Не уберегла… Может, смог бы попробовать всё заново-то… Непутёвый ты мой…»

Возле магазина её подхватила под руки соседка Феня, говорливая и смешливая. Соседи, они всегда знали всё – от них ничего не скроешь.

- Баба Поля, не переживай. Он сильный. Возьми – вот батон и молоко, а я ещё сбегаю. Вода-то у тебя есть? Насос работает?

Насос работал – его же сделал сын, прямо в доме, у печки.

- Был бы у меня такой Сергей! – вздохнула Феня, протаптывая для бабы Поли дорожку в огороде, запорошённую за день. Сама, без спроса – соседи ведь – достала ключи, открыла замёрзший замок, завела в дом, подтопила остывшую печку и поставила чайник на плитку.

- Поесть-то есть чего?

Бабка закивала головой, но Феня почувствовала, что уходить пора.

- Баба Поля, ты только кликни! Ой, а про кур-то с кроликами мы и забыли! Сейчас покормлю…

Поцеловала в щёку и уже в дверях : «Поправится Сергей – сильный он».

И опять она одна со своими материнскими думами. Всю дорогу хотелось плакать, а нельзя. Сейчас-то можно и нужно, да вот не может – сил нет. «Надумала, собиралась, готовилась к встрече, ждала чего-то и вот …» Пришло библейское: «Пройдёт и это»…

Не дожидаясь, пока закипит чайник, налила в кружку заваренных травок, отломила кусок батона, и, перекрестясь, начала вечерять.

Взгляд остановился на большой старинной фотографии, висевшей над кроватью. Её семья : мать, отец, братья, сёстры и она с мужем.

- Никого не осталось… кроме неё самой, Анны с Сергеем, да кого они породили. Моим всю жизнь было тяжко, мне, а теперь и детям моим. Почему?.. Прости, господи, грехи наши тяжкие…

Трудно было встать, ещё труднее открыть ящик комода, где чистые, выглаженные вещи Сергея ждали хозяина. Долго гладила рукою новую рубашку, ни разу не надёванную.

- Непутёвый ты мой…

Закрыла комод и снова села за стол. Ни есть, ни пить не хотелось.

За окном во дворе виднелся огромный полукрытый верстак Сергея с множеством инструментов, что торчали из-под снега. Но снова завьюжило, и всё запорошило.

- Совсем темно. Надо бы закрыть ставни..

Было тихо. Только ходики стучали и прибавляли тишины. Подтянула гирьку, расправила кровать, разделась с трудом; также медленно, с трудом расплела косичку, вспомнив вдруг, какая у неё в девичестве была коса – всем на зависть, и, сотворив вечернюю молитву, прося у всех святых угодников заступничества за раба Сергия, легла.

И вспомнился внучок – ночевал он тогда у неё. Ещё в садик ходил. Локотком пихал её вбок и требовал : «Бабушка, сказку!»

Не знала она сказок. И стала рассказывать, как родился Иисус Христос у девы Марии в яслях, как светила рождественская звезда…

А позже его мать, смеясь, и поведала, как честили её на партсобрании за религиозную пропаганду. Серёжка-то в садике организовал в кружок всю свою группу и рассказал о Иисусе Христе, как сказку, услышанную от бабки. Тогда уже умел рассказывать, чтобы все слушали.

И впервые за длинный, тяжёлый день улыбнулась она и забылась сном.

Сергей пришёл в себя и заковылял (уколы давали о себе знать) с сеткой в руке по длинному коридору в палату.

- Как же донесла? Тяжело ведь…

В палате его встретили участливые глаза и расспросы. Удивлялись, как в такую морозяку старая, а пришла проведать сына.

- Налетай! – сказал он, доставая материны гостинцы, тёплые ещё.

Быстро организовался общий стол с добрыми разговорами, воспоминаниями и надеждами на здоровое будущее.

Потеплело на душе, и ему захотелось крикнуть, да так, чтобы слова перелетели через реку, весь город, в родимый дом к матери : «Прости ты меня, такого – сякого! Спасибо тебе, мать, за всё! Люблю я тебя, мама, да так люблю… Вот выпишусь и всё пойдёт хорошо!

А рука гладила в кармане письмо и открытку от сына…

Когда больница стихла и вновь пришла на свидание луна, Сергей осторожно сел на кровати и развернулся к окну. А там продолжался Новый год! Ёлочка – сосёночка стояла среди метели уже наполовину в сугробах.

Услышал вдруг его, Серёжкин голосок на утреннике : «Мороз снежком укутывал – смотри, не замерзай!» Так, наверное, каждый слышит в хоре детских голосов только свой, родненький.

И вновь заскребли кошки на душе – как же случилось, что так и не принёс ни разу сыну ёлку?

Давно это было – его Серому тогда 4 или 5 исполнилось. Так они с бабкой - где скопили, где заработали - и пришли к нему на день рождения с шубкой из соболя. У Марии радость и слёзы, а Серёжка стоял в ней ни жив, ни мёртв. Тогда Сергей и увидел на подоконнике в бутылке сосновую ветку, украшенную снежинками из салфеток вместо игрушек. Про себя поклялся на следующий Новый год срубить ёлку для сына. Не случилось… Почему?..

- Чего-то опять не климатит мне.

Тупая боль вернула его в палату, где сейчас все спали – кто мирно, кто беспокойно.

- Может, сестричка чего даст, а то, что-то мутит.

Неверным шагом пошёл к двери, опираясь на спинку каждой койки, и поглаживал их, как будто благодарил мужиков за неброское участие, понимание и этот добрый, счастливый день.

Ночная сестричка мирно посыпохивала на кушетке возле поста.

- Неудобно будить. Может, отпустит…

И побрёл к своему потаённому оконцу, где, никому не мешая, мог высказать подружке своей, ёлочке – сосёночке, всё, что накипело на душе, а главное, покаяться в неправедных поступках своих по жизни – чувствовал в этом потребность.

Луна ярко дарила сказочный свет сугробам, укутавших уже по самую макушку его любимицу.

- Но светит как-то по-другому и с другой стороны. Неужели так долго шёл, что луна не сверху, а уже сбоку.

- Главное ребята сердцем не стареть, песню, что придумали до конца допеть,- неожиданно спел про себя. Последняя из новых песен, что он любил, чувствовал и нередко заставлял своего Серого слушать эту пластинку. Но того влекли другие мелодии, иные ритмы.

- Ещё, не понимает!

Рука вновь нащупала в кармане письме и открытку.

- День рождения в армии… А торт-то с розочками?

60-е годы были несытные. Да и вместе не жили. Серый шоколадные конфеты и видел только в новогодних подарках. Оттого он с Марией по негласному уговору старались обеспечить несколько новогодних ёлок в разных местах, где Дед Мороз вручал бы подарки. А на День рождения, 6 января, под Рождество всегда был торт с розочками. Если не удавалось заказать (тогда их и не продавали), Мария делала сама – повариха же.

Он всё не решался прочесть письмо. Оттягивал этот момент.

Вспомнилось, как однажды тоскливо ему было по сыну, и решил придти к нему с тортом. Но чёрная кошка тогда уже пробежала между ними. Пришлось выпить для храбрости, а на торт не хватило. Купил половину и пошёл прямо в школу – невтерпёж было. Серый тогда 9-й заканчивал.

Уборщица сначала не хотела пускать его, подвыпившего, но затем у кого-то и расписание узнала, и в каком кабинете, и сама повела на второй этаж до самой двери.

- География у них, последний урок. Клавдия Васильевна добрая,

отпустит.

Знала, у скольких не было отца и в помине, а этот сам пришёл к сыну.

Приоткрыл дверь и сразу увидел своего Серого – на предпоследней парте в среднем ряду. Они встретились взглядами. Сергей сразу поймал счастливую, гордую улыбку сына, когда тот встал из-за парты и, с разрешения учительницы, пошёл к нему.

А он плакал, держа полторта пред собою.

Тупая боль заставила согнуться, стоять было трудно. Но в палату идти ещё рано – нужно прочесть любимые каракули, поговорить с сыном, попросить прощения, сказать, что любит… Авось, луна и ёлочка – сосёночка, от которой сейчас виднелась одна макушка, передадут ему…

Вынес из туалета табуретку, присел против окна. Ему видна была только луна.

Достал открытку новогоднюю с Дедом Морозом и заснеженной ёлочкой, письмо и начал читать вслух: «Здравствуй, дорогая бабушка..» Наконец, нашёл: «Как там папка? Пусть на меня не обижается, я его очень люблю».

- Я его очень люблю… Люблю… - всё повторял и повторял Сергей..

Бабка Поля проснулась от резкого удара в окно.

- Господи, а ставни-то не закрыла…

И тут у неё внутри всё похолодело – завыла собака. Сердце застучало как-то не так. Она вытянулась, напряглась вся, боясь шевельнуться, и стала смотреть в невидимый потолок. Полились слёзы, они лились долго, стекая по обеим сторонам лица на подушку.

Мать поняла, что увидала – таки на лице сына, чего боялась увидать – ту печать…

Собака выла… И, мать, по - старчески, тоже завыла, тихонько так…

- Нужно встать.

Присев на кровати, заплела реденькую косичку, натянула юбку. С огромным трудом выдвинула ящик комода, наощупь вытащила новую, мятую кофту и платок, в котором много лет читала псалтырь ночами, сидя возле покойников – её постоянно звали, когда случались смерти в чужих домах. Так же наощупь включила свет, надела кофту, покрыла голову платком, нашла спички и вновь подошла к комоду – над ним висела старинная икона, сопровождавшая её с рождения. Из левого верхнего ящика достала обтянутые бархатом с золотым тиснением псалтырь и маленький поминальник, где записаны были имена за здравие и упокой. Запалила лампадку, свечу. Долго искала ручку и, найдя, старательно вывела трясущимися руками «Сергий» в графе «Упокой, Господи…»

Старая мать начала вслух читать. Читала стоя, хотя ноги подкашивались.

- Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь. Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняй…

А ночная вьюга всё била ставней то в окно, то в стену.

Да, зима в том году была больно лютая.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге