Поп

Понедельник

Всё прошлое ушло куда-то далеко, в туман, как будто снилось...

А. П. Чехов. «Архиерей»

Люк Неделин по кличке Поп был нездоров уже второй день, но его это не слишком волновало. Его голова была забита совсем други­ми вещами – более приятными. В конце недели, а именно в воскре­сенье, Попа ждали сразу три грандиозных события: тридцатилетие, выход дебютного альбома и первый сольный концерт в Москве. «И как же всё удачно совпало в один день! Бог точно есть, – по­думал Поп и улыбнулся. – Может, и хорошо, что выход альбома задержался. Зато как красиво получается. Ах, боже, как красиво!» От этого душа Попа наполнилась брутальным позитивом – какой-то дикостью, и он выдал зубодробительное соло, выжимая из сво­ей барабанной установки всё, на что был способен. Зрители гудели от восторга!

Сегодня Поп в качестве приглашённого гостя выступал на шоу «Ищем таланты! Пятый сезон». Это был финал, поэтому для съё­мок арендовали баскетбольную арену. Трибуны ломились от лю­дей, казалось, что их столько же, сколько звёзд на небе – не счесть. Без остановки сверкали вспышки фотоаппаратов, а под потолком крутились огромные прожекторы. От света софитов на сцене было жарко и душно, поэтому с бровей Попа капал пот, застилая глаза, отчего лица зрителей у него смешались в сплошное мутно-жёлтое пятно. Поп моргнул, и пятно расщепилось по трибунам, как аллер­гическая сыпь. От неё сводило глаза, но и оторваться от неё было невозможно: толпа бурно колыхалась, как море, и Поп руководил ею, отбивая свой фирменный ломаный ритм.

– Бух, бах, бых! – наваливал Поп в малый барабан, чувствуя, как его дыхание тяжелеет, а руки слабеют – почти неуловимо. Лёгкое недомогание давало о себе знать.

Вдруг всё замерло – всего на мгновение: и толпа, и Поп, и даже прожекторы. Гитарист включил на процессоре дилей и начал пи­лить эпичное соло. Поп схватил вафельное полотенце и резким дви­жением протёр лицо. Гитарист лажал, и Попу было неприятно, что его музыку неправильно играют – как-то небрежно и по-панковски. Когда соло закончилось, начал петь Поп, отстукивая ногой в бочку прямой бит. Слова были незамысловатыми – просто набор фраз из популярных фильмов. Людям нравилось это повторять, но, что важ­нее, от этой песни, которая называлась «Люк, я твой отец», с ума схо­дили дети. Директор Попа сказал, что сам бог велел её куда-нибудь продать, и вскоре песня появилась в заставке одного популярного мультфильма.

Когда закончился куплет, Поп опять принялся наваливать в ба­рабаны – теперь он преимущественно высекал звенящие звуки из тарелок. Они у него были дорогие – подарок фирмы «Зилджан». Вдруг в одной из них Поп увидел – нет, даже почувствовал – зна­комое отражение. Это был приступ звериного чутья, и Поп стал рыскать глазами по трибунам. Инстинкт, как беспилотник, навёл его взгляд на цель. В толпе одиноко сияла эта… блудливая улыбка, почти кошачья. Поп никак не мог вспомнить, кому она принадле­жит. Улыбка была слишком мутной, но вокруг неё отчётливо про­ступали цветные косички. Они свешивались со всех сторон, как лианы. Поп мотнул головой и сфокусировал взгляд. «О, боже», – вырвалось у него. В первом ряду стояла его бывшая жена, но всё же было далековато, чтобы Поп до конца мог поверить в это чудо.

И всё равно ему было приятно думать, что это нежное личико принадлежит Марику. Он так давно её не видел, целых два года. Поп стал кричать в микрофон: «Хей-хей-хей» – под каждый удар в боч­ку. Басист и клавишник начали синхронно подпрыгивать, драконя толпу. «Хей-хей-хей», – повторил Поп, и люди не выдержали. Они повскакивали со своих мест и подхватили этот клич, топая ногами, как солдаты на плацу. Муштра! Поп даже испугался, что трибуны войдут в резонанс и обвалятся, но они были сделаны в СССР – наверное, со стократным запасом прочности на случай ядерной войны. Поп со всей силы ударил обеими палочками по крэшам и подскочил с табуретки, вытянув руки вверх – буквой V. Песня за­кончилась, но арена продолжала реветь как взбесившийся циклоп.

Начались громкие аплодисменты. Полетели цветы. Поп вышел на середину сцены и три раза поклонился. На него светили все про­жекторы, а рядом в тени стоял неприкаянный гитарист по кличке Шикарный. Он стеснялся непонятно чего и переминался с ноги на ногу, как перепуганный школьник. Возможно, из-за того, что отвык от таких больших залов, но, скорее всего, из-за того, что последний раз вместе с Попом они играли два года назад, после чего перестали общаться – собственно, из-за Марины, или Марика, бывшей жены Попа. Она бросила его и ушла к Шикарному, но у них тоже не сло­жилось. Они прожили вместе год, а недавно расстались совсем, причём со скандалом. Шикарный даже специально позвонил Попу и объявил, что с «этой фифой» покончено навсегда.

– Так что, Поп, дружище, препятствий для возобновления нашей крепкой дружбы больше нет. Кто старое помянет, тому глаз вон, – заявил он и наигранно рассмеялся. – Столько всего вместе пройти и поругаться из-за какой-то детдомовской шлюхи! Разве это дело, дружище?

После того звонка они встретились на Китай-городе – шли вверх по Яузскому бульвару и курили. Лёгкий ветерок дул им в лица, возвращая табачный дым из лёгких в нос, делая активных ку­рильщиков ещё и пассивными. Погода стояла хорошая – поздняя осень в самом разгаре: не холодная и очень жёлтая. Под ногами, как ковёр, лежали прелые листья. Говорил в основном Шикарный. Он извинялся за свой поступок, но просил его понять: уж очень ему хотелось трахнуть Марика – эту «хиппанскую герлу». Он пря­мо так и сказал, но Поп на него не обиделся. Шикарный всегда был оголтелым рокером: много пил, курил и развратничал, проявляя слабость к женскому полу. Нельзя было его за это винить, как нельзя винить голубя в том, что он нагадил на шляпу.

– Больше никаких баб между нами. Обещаю тебе! – Шикарный выкинул бычок под ноги. – Я решил децл сменить приоритеты в жизни. Мы же не молодеем. Возраст у нас уже… тридцатник, считай.

Шикарный всё ещё мечтал стать известным музыкантом, но те­перь прагматично ставил на первое место деньги, а уж музыка, алкоголь и девушки – потом. Гитаристу надоела его кавер-группа, которая выступала «перед ожиревшими слесарями и их свиномат­ками». Шикарный утверждал, что получает слишком мало денег за то, что «испытывает рвотный рефлекс на концертах», но больше ему не давали. Когда Шикарному отказали в очередной раз, он по­звонил Попу и намекнул, что не прочь опять поиграть с ним в од­ной связке. Возможно, даже записать пару песен. Если перевести на человеческий, то гитарист был готов за хороший оклад остать­ся на вторых ролях – фактически стать сессионным музыкантом. По доброте душевной Поп согласился и предложил Шикарному отличные условия, всё-таки старый друг. Поп был сентиментален, и многие этим пользовались.

* * *

– И мне дай, пожалуйста! – сказал распаренный Поп. Он тяже­ло дышал, и его голос прозвучал как-то жалобно.

– На здоровье! Лёгкие только не выплюнь. – Шикарный протя­нул ему сигарету и зажигалку «Крикет».

Они шли по бетонному коридору к своей гримёрке. Было очень холодно: помещение почему-то не отапливалось, хотя конец но­ября выдался лютым. Где-то скрипнула дверь, и потянуло сквоз­няком. Он хлестал по всему живому, как арктический кнут. Попа начало потряхивать. Он пропотел на концерте и теперь, скрестив руки, растирал себе плечи, пуская изо рта дым: пополам табачные отходы и пар.

– Дошли, слава богу, – сказал Поп, открывая дверь в гримёрку.

Яркий неестественный свет ударил в глаза, и в зеркале отразились два мужика средних лет. Очень разных: один – массивный, с бородой, другой – бледный, с фенечкой на руке. Шикарный быстро собрался и сказал, что спешит на свидание с «кралей из “Тиндера”, которая хочет перепихона». Он попрощался и выбежал, хлопнув дверью. Комната наполнилась тишиной, но мешала яркость. Поп выключил основной свет, оставив только лампочку над зеркалом. Стало уютно. Поп закутался в шерстяной плед и выкурил две си­гареты, тупо рассматривая потолок и стены. Голова побаливала, но такое часто бывает после напряженных концертов – это, считай, как вагон цемента разгрузить. Поп начал неторопливо переодеваться и собирать рюкзак.

– Ты ещё тут? – В гримёрку ворвался разъярённый директор. Его звали Назар, но все его называли Зазором из-за огромной щели между резцами. Он был не только ушлым, но и успешным челове­ком. – Там тебя такси уже двадцать минут ждёт! Деньги же тикают! Уже шестьдесят рублей лишних. Быстро выходи!

Поп, привыкший к его мелочной манере, даже не вздрогнул, но собираться всё же стал быстрее. Поп был достаточно умным парнем, чтобы понимать, что происходит, но недостаточно решительным, чтобы влиять на происходящее. Он же плыл по течению, поэтому во всём старался слушаться директора – не то чтобы беспрекослов­но, но вынужденно. Говорят, такое отношение к жизни у всех, кто вырос без отца.

– Хорошо. Извини ради бога, – ответил барабанщик. – Уже бегу! И спасибо за этот концерт! Всё было очень-очень круто в плане све­та и спецэффектов! Я очень жду воскресенья. Написал даже всту­пительную речь, которую скажу перед фанатами. Придумал пару шуток. Будет весело!

– Ладно! Молодец! – нервно, но всё же улыбнувшись, ответил Зазор. – Иди уже! Там тебя такси ждёт! Завтра созвонимся!

– Извини, Назар, а ещё один вопрос? – Поп вышел из гримёр­ки, но заглянул обратно. – А когда этот финал будут по телевизору показывать?

– В субботний прайм-тайм, – прикрикнул он. – Иди уже! Иди!

Поп вышел на улицу. На плече рюкзак с потными вещами, а в ка­ждой руке по кейсу с железом: с медными тарелками и никелиро­ванными стойками. Дул северный ветер и моросил ледяной дождь – типичная ноябрьская холодрыга. Вокруг толпились люди, но Попа никто не узнавал. В куртке и капюшоне он и правда был похож на музыкального техника, которые неподалёку грузили аппарат в ма­шину. «Слава богу, – подумал Поп, – а то спасу нет от этих фана­тов. Особенно детей». Поп чуть не поскользнулся – благо успел рас­ставить для баланса ноги. Он недовольно хмыкнул и подумал, что дворники опять сэкономили на соли – лучше бы песка насыпали, но, видите ли, неэстетично и некрасиво. Какая разница тому, кто сломал ногу? Идиотизм!

– Дорогой брат, давай довезу. Самая дешёвая цена. По «Яндексу» смотрим и убираем сто рублей. Самая выгодная формула! Согла­шайся, брат!

– Извините, у меня уже заказано, – ответил Поп и поработал ку­лачками, будто сдавал кровь.

У него замёрзли пальцы на руках, а ногам было некомфортно в тяжёлых ботинках. Поп их ненавидел всей душой и всё же носил, потому что вокруг была ужасная мерзость – жижа вместо асфальта.

– Здравствуйте! – Поп постучался в окошко своего такси. На приборной панели он с удовольствием заметил икону. – Можно багаж­ник открыть?

– Конечно! – Водитель в одной футболке выскочил из машины.

Уложив вещи, Поп сел на заднее сиденье и уставился в окно. Он чувствовал себя очень уставшим. Машина плавно поехала. Мимо Попа проносились голые деревья и грязный снег, от которого Мо­сква казалась неприветливой. Коробило душу от этой затвердевшей и поношенной воды. Поп решил, что Бог всё мудро устроил. Душа – это вода, а грязный снег – человек. Снег скоро растает, а все люди умрут, оставив после себя только дух, таков водоворот жизни. Всех в него засосёт.

– Сделайте, пожалуйста, музыку потише, – сказал Поп таксисту и вытащил из куртки телефон, который всё это время был в авиа­режиме. Поп его отключил, и посыпались уведомления, в том числе два голосовых от бывшей жены. В первом она сообщала, что придёт на концерт, а во втором – что в восторге от него и на днях заглянет в гости. Жди!

– Марик, – прошептал Поп и довольно потёр ухо, – значит, всё-таки это она была на концерте. Какая молодец, Марик! Боже, Ма­рик! Я всё ещё люблю тебя! Ты знала об этом!

Поп вспомнил её улыбку из первого ряда и сам улыбнулся. Он так и не смог забыть Марика. Не то чтобы Поп сильно её любил, но ему не хотелось искать новую девушку, тратить на это время и силы. Мужчина решил, что его вполне – раз и навсегда – устраивает Ма­рик, поэтому он всех уведомил, что однолюб и не хочет других отно­шений. Это избавило его от лишних вопросов, которые подрывали внутреннее равновесие, мешая заниматься музыкой. Эти вопросы были как тромбы, потому что для Попа музыка стала как водка для алкоголика – вместо крови. Касательно души – Поп всегда был веру­ющим человеком.

– Здравствуйте. Хорошей ночи! – сказал Поп и вызвал лифт.

– Спасибо! Благослови тебя Бог Христос! – ответила консьерж­ка, старая бабушка, у которой вся каморка была увешана иконами. Попу это нравилось. Поп считал это правильным.

Он поднялся на пятый этаж. Его квартира была последней спра­ва, просторная двушка в Чертаново. Поп сбросил все вещи в кори­доре и сразу же пошёл на балкон, чтобы покурить. Засмотрелся на одинокий тополь и не заметил, как сдымил три сигареты, красные Marlboro. Сердце стучало, голова кружилась, и навалилась усталость от эйфории и нездоровья. Поп звездой упал на кровать, подумав, что и сам стал звездой. Мог ли он о таком мечтать в детстве? Но мысль не потекла дальше. Застопорилась. Нужно было встать и раздеться, чего отчаянно не хотелось – хотелось уснуть и проснуться завтра свеженьким, как домашний творог: белоснежным и, наверное, вкус­ным, если есть его со сметаной. Поп обожал это блюдо.

– Ах, боже ты мой! – прошептал он и перевернулся на бок.

Ему не спалось, хотя очень нужно было. Будильник стоял на пять утра – предстояла гастроль в родной город Владимир. К маме, к друзьям, к истокам. На корпоратив за большие деньги. За стеной послышались кашель и недовольные шаги. Где-то рассмеялись. Там же играла песня «Тома» кабаре-дуэта «Академия». Попу она нра­вилась, но всё же нужно было уснуть любой ценой.

– Ах, боже ты мой! – повторил Поп и стал смотреть в темноту, на силуэты мебели.

Стол и ноутбук. Настольная лампа и ручной пылесос. Стеллаж, заставленный ненужными вещами, кроме одной: у самого края ле­жал его детский металлофон, ещё советский. Поп сел на кровать и закурил. В темноте прекрасно был виден дым, белый и насыщен­ный. В клочьях. Поп подошёл к стеллажу и, сдув с металлофона пыль, начал играть палочкой по металлическим пластинкам, из­влекая ласковые звуки. Когда прозвучала нота «ля», Поп тихо рас­смеялся, вспомнив их пятнистую кошку, которую мама называла Нотой Ля, а остальные – Наташкой. Кошка Наташка была злой и никому не давалась в руки, но ела много и всегда требовала све­жего молока, а лучше – творога со сметаной.

– Мя-мя-мя! – Поп изобразил её голос. Она всегда предпочита­ла короткие резкие звуки.

Поп закурил новую сигарету, продолжая играть на металлофо­не. Он погрузился в воспоминания о детстве.

* * *

– Нота Ля! – кричала мама. – Нота! Ты опять опрокинула миску. Сколько можно? Ты варвар, Нота!

– Мя! Мя! Мя! – отвечала пронзительно кошка, как каратист, разбивающий лбом кирпичи.

Мама с тряпкой забежала в комнату, разыскивая взглядом На­ташку. Люк видел, что кошка шмыгнула под кровать, но не сдал её. Мама вернулась на кухню ни с чем, бормоча себе под нос прокля­тия. Люк любил маму – больше ему любить было некого, но даже если бы у него был кто-то ещё, Люк всё равно любил бы свою маму больше всех на свете. Она была у него немного сумасшедшей, не буйной, но со странностями, впрочем, милыми. Она сходила с ума по «Звёздным войнам» – откуда, кстати, и взялось имя Люк. Мама любила говорить сыну: «Люк, я – твой отец, а не только мать», по­сле чего громко смеялась. Ей это казалось остроумным. Она вообще считала жизнь весёлой штукой.

Мама Люка преподавала в музыкальной школе по классу баяна. С будущим и единственным мужем она познакомилась в стройот­ряде. Он был кладовщиком в колхозе, а вечерами подрабатывал диск-жокеем на местной дискотеке. Они поженились и переехали во Владимир. Люк там и родился в декабре 1992 года. Вскоре отец бросил семью и, говорят, уехал на Север зарабатывать миллионы. О его судьбе Люк ничего не знал, потому что мама всегда говори­ла, что этот человек недостоин даже потраченной на него секунды, и зачем-то добавляла со злостью: «Ату его, ату!» – но Люк не испы­тывал ненависти к отцу. Он был для него таким же далёким, как гей Рики Мартин, песни которого мама постоянно играла на баяне.

В детстве Люк не проявлял интереса к музыке, но выбора у него, по сути, не было, потому что мама считала музыку божьим даром. Она отвела Люка к себе в музыкальную школу и спросила, какой инструмент ему больше всего нравится. Люк выбрал ксилофон, потому что… он и сам не знал почему, просто понравились фор­ма, деревянные брусочки разной величины и палочки с шарика­ми на концах. Занятия Люк посещал аккуратно, что называется, плыл по течению. Будучи увлечённым человеком, Люк погрузился глубоко в ксилофонный процесс и вскоре добился определённых успехов. На городских конкурсах он получил несколько грамот за призовые места и ни разу – за первое: всегда чего-то не хватало.

Сам Люк был доволен результатом, а вот мама ругалась, призы­вая его проявить мужские амбиции и добиться наконец первого ме­ста – «победить всех уродов». Люк обещал, но не очень-то старал­ся: окружающие не казались ему уродами, даже напротив – вполне милыми людьми. Вообще результаты его волновали мало – Люк получал больше удовольствия от процесса. У него были все задат­ки для того, чтобы стать гениальным учёным или известным ар­тистом, но для этого недостаточно быть просто одарённым – нужна наглость. У Люка её не было от слова «совсем», поэтому в общеоб­разовательной школе он тоже учился только хорошо. Был так назы­ваемым хорошистом: всё понимал, прилежно выполнял домашние задания, но не хватал звёзд с неба – метеориты падали на других.

Со стороны могло показаться, что Люк – простофиля, но он во­все не был так прост, у него тоже были свои странные желания. На­пример, Люк мечтал попасть в похоронный оркестр. Ему казалось, что одному заниматься музыкой скучно, а вот в коллективе – другое дело, как в фильме «Старший сын», где Евгений Леонов играет на кларнете в похоронном оркестре. Люк смотрел этот фильм, навер­ное, раз двести. У них дома стоял видеомагнитофон, но по причине безденежья было только три кассеты – вот они с мамой и гоняли по кругу одно и то же: «Леон», «Звёздные войны» и «Старший сын». Люк даже играл какое-то время в детском оркестре – это было по­чётно, а главное, радовало маму.

– Молодец, Люк! Я твой отец, а не только мать! – кричала она, смеялась и плакала, когда смотрела выступление оркестра в Парке имени 850-летия Владимира.

Потом они долго гуляли по тенистым аллеям: сын ел сладкую вату, а мама бесконечно курила, комментируя прохожих.

– Не по душе они мне! Какие-то они душные! Знаю я эти улыбки-улыбочки! – повторяла она каждый раз, когда мимо них проходила счастливая парочка.

Вторник

Поп вышел из подъезда и поёжился. Его лицо обжёг холод. Температура на улице опустилась до минус десяти, сыпал мел­кий колючий снег, а между однотипными домами завывал, как животное, ветер. Бушевала городская вьюга. Поп уложил вещи в багажник и закурил, спрятавшись в капюшоне. Он так и не смог толком поспать. Сначала его будоражили воспоминания детства, а потом начался жар: вроде бы лёгкий, но, когда зазвенел будиль­ник, простыня была влажной. Градусник показал тридцать семь и два. Мама всегда говорила, что это худшая температура из всех – непонятно, что с ней делать – наплевать или лечиться. Поп решил наплевать и выпил два парацетамола: не отменять же, в конце кон­цов, выступление в лучшем городе на земле – в родном Владимире.

– Доброго утречка, владыка! Как ваше ничего? – Шикарный вы­лез из вэна и тоже закурил. – Ну и погодка сегодня! Врагу не пожелаешь. У тебя, кстати, есть враги?

– Вроде нет. – Поп пожал плечами. – Боже, да кому я нужен?

– У всех есть враги, – ответил гитарист и пристально посмотрел на Попа. – Даже у меня. Меня Марик ненавидит. Она хочет меня угробить! Точно тебе говорю! Не веришь?

Поп сделал вид, что ему всё равно, но Шикарный продолжил развивать эту тему, утверждая, что Марик – меркантильная сучка, которой нужны только деньги и всякие цацки.

– Будь осторожен с ней, – предостерёг он. – Она опять захочет к тебе вернуться. Зуб даю! Ты в опасности, дружище! Как и я! Она бабки за версту чует. У неё культ денег! Она за них, на всё готова!

Поп хотел пошутить, что Шикарный описа́л себя, но промолчал: зачем портить отношения в коллективе? Вместо этого Поп прими­рительно ответил, что Марика нужно понять: она же выросла в дет­ском доме, а там особое отношение к деньгам.

– Как ты верно заметил, у них там тот самый культ денег. Такие уж нравы в детдоме.

– Нравы! – передразнил Ширканый и хохотнул. – Раззява ты! Вот ты кто, а не нравы. Раззявой ты был, раззявой и останешься. Она же бросила тебя и ушла ко мне из-за бабок. Опять хочешь на эти грабли? Не со мной, так с другим! Вот и все нравы!

Поп наморщил лоб – ему было неприятно это слушать, но прав­да заключалась в том, что да, ему очень хотелось на те же грабли. «Пускай! Пускай опять обманет. Главное – что мы опять будем вместе», – думал Поп, вспоминая её улыбку из первого ряда. Для него не было ничего дороже этой улыбки. Поп нестерпимо захотел вернуть прошлое, когда они с Мариком жили вместе, а с ними, как собачка или кошечка, жило счастье – самое обычное, незамысло­ватое счастье.

– Извини, я не хочу об этом говорить, – ответил Поп и затянул­ся, как вдруг из него вырвался свистящий кашель, сухой и деру­щий горло. Приступ продолжался с минуту: Люку же показалось, что в десять раз дольше.

- Всё нормально с тобой? - спросил Шикарный. - Кашель какой-то у тебя нездоровый!

Поп заверил, что ничего страшного – просто слюна не в то горло попала, хотя дело было со­вершенно в другом: внутри что-то сдавливало лёгкие и выталкива­ло сигаретный дым обратно. Люк отдышался и продолжил курить, но втягивался теперь аккуратно, неблоьшими затяжками.

– Всё носишь? – Шикарный схватил Попа за руку и поддел паль­цем фенечку. – Смотри не обожгись опять. Как друг тебе говорю. Она ни перед чем не остановится. Высосет из тебя всё до последнего рубля. Сними лучше эту фигню, пока не поздно!

– Отпусти, пожалуйста, – попросил Поп. – Мне больно.

Шикарный усмехнулся, и ещё с минуту они молча курили, уже по второй сигарете. Наконец из окна высунулся водитель и сказал, что пора ехать, а то не успеют во Владимир к десяти утра: навига­тор показывает в Балашихе длинную пробку, которая становится краснее с каждой секундой. Шикарный метнул бычок на заснежен­ный тротуар, а Поп донёс недокуренную сигарету до мусорки. Эти два человека очень отличались между собой – даже удивительно, как жизнь их запросто связала вместе.

– Привет! – Поп поздоровался с басистом и клавишником. Они были сессионными музыкантами, поэтому барабанщик знал их только шапочно.

– Поехали, шеф! – крикнул Шикарный, растянувшись на двух креслах. Гитарист сладко зевнул и уже через пять минут давал храпака. Непрошибаемый он был человек, чёрствый и нечувстви­тельный.

Поп был совершенно другим: вежливым и с восприимчивой душой, поэтому грубые слова Шикарного разбередили ему сердце. «Эх, Марик, Марик. Боже мой, Марик», – прошептал Поп и, тяжело вздохнув, посмотрел в окно. Фонари горели через один, а на улицах появились первые люди. Они прорывались сквозь пургу к транс­портным остановкам: автобусным, трамвайным, железнодорож­ным. Поп закрыл глаза и попытался уснуть, но храп Шикарного действовал на нервы, как миномётный обстрел: казалось, что взры­вы раздаются совсем рядом и вот-вот накроют. Иногда грохот был таким сильным, что Поп вздрагивал от страха и раскрывал глаза, удостоверяясь, что всё нормально: обстрела нет, аварии тоже нет, а машина, сотрясаемая храпом, продолжает двигаться дальше.

Попу удалось вздремнуть только после Петушков, то есть не больше часа. Во Владимире их встретил организатор корпоратива и заселил в гостиницу, попросив быть в клубе не раньше четырёх, но не позже пяти. Музыканты покивали и разошлись по номерам, а Поп, раздав автографы девушкам на ресепшене, поехал на ули­цу Лакина – домой, к маме. Такси решил не вызывать и, закурив на остановке, дождался троллейбуса номер десять. Он был таким же рогатым и медленным, как в детстве. Заплатив за проезд, Поп уселся на потрескавшееся сиденье и уставился в грязное окно. Вла­димир почти не изменился. Особенно теперь, ведь снег всё списы­вает, оставляя от предметов только белую оболочку.

Поп выпрыгнул из троллейбуса на «Красноармейской» и по­шёл в сторону объездной дороги, которую в народе называют «Пе­кинка», потому что, по задумке, она должна была вести прямиком в Пекин, к Мао Цзэдуну. Идею реализовать не удалось, но осталось название. Попу оно нравилось. Он с удовольствием закурил: Поп обожал этот момент возвращения домой. Было в нём что-то библей­ское. Поп смотрел по сторонам, пытаясь найти признаки обновле­ния. Детский садик покрасили, а семнадцатую школу опять изрисо­вали корявым граффити – мама говорила, что так мстят «зверские ученики». На стадионе мужики резались в футбол, все румяные и в трёхэтажном мате. Они очень кайфовали – это было заметно не только ушами, но и невооружённым глазом.

– Привет! – сказал Поп, поднявшись на третий этаж своей хру­щёвки.

Дверь была открыта. Мама ждала. Она улыбалась, а на груди у неё висел баян. Она начала играть российский гимн. Поп зашёл в квартиру и громко запел, а мама подхватила красивым фальце­том. Они часто так делали, называя в шутку свой дуэт «Сыномать». Вдруг женщина замолчала, сняла баян и раскрыла объятия.

– Сыночек! Какой же ты бледненький! Люк, я твой отец, а не только мать! Обними же меня!

– Видит бог, устал я, мама. – Поп поцеловал её в щёку.

Они прошли в зал. На столе дымился чайник и стояли скром­ные угощения: сыр, колбаса и банка варенья. Поп закурил.

– Сынок, ты слишком много куришь! Выглядишь нездоровым! – Сказав это, мама почему-то хохотнула.

– Весь в тебя, – ответил Поп и ухмыльнулся. Он никогда не ух­мылялся в жизни и позволял себе такое только с мамой.

– Ты точно здоров? – подозрительно спросила она и тоже заку­рила.

– Конечно, – соврал Поп. Он не мог её огорчить. – Ты приедешь в Москву, на мой сольный концерт? У меня же юбилей. Тридцать лет исполняется.

– Обязательно, – ответила мама и громко рассмеялась. Она лю­била своего сына и гордилась им.

– Ты же выйдешь на сцену сыграть на баяне? – уточнил Поп и ласково улыбнулся. – Я бы очень хотел, чтобы все увидели мою маму.

– Обязательно, – повторила она, перестав смеяться. В глазах у неё уже стояли слёзы. Попу было тяжело на это смотреть – он не выно­сил маминых слёз.

– Мама, можно я часок посплю? – Поп закинул в рот кусок кол­басы. – Никак не мог уснуть ночью, и в дороге не получилось.

– Ах вот почему ты такой болезненный, – ответила она с облег­чением. – Я уж подумала, заболел. Может, для профилактики рас­тереть тебя эвкалиптовым маслом? Или банки поставить?

– Мама, пожалуйста, не нужно. Только поспать часок.

– Ты не забыл, что у тебя сегодня встреча в музыкальной шко­ле? – Она посмотрела на часы. – Придут все преподаватели и даже ученики. Все очень гордятся тобой.

Поп чувствовал, что ему не стоит идти на эту встречу, – полезнее будет поспать, но он бы никогда не посмел отказать маме, к тому же Поп любил свою музыкальную школу. Он понимал, что обязан ей многим, если не всем. Без неё он никогда не стал бы популяр­ным – так бы и остался провинциальным нолём без палочки.

– Конечно, я немного посплю, и пойдём. Хорошо?

– Давай-давай, спи быстрей! – рассмеялась она. – Раньше ля­жешь – дольше поспишь. Иди-иди, Люк! Я твой отец!

Поп зашёл в свою комнату и, предварительно выпив два пара­цетамола, упал на кровать. В длину она была ему уже маловата, но это, конечно же, не могло стать помехой для сна. Поп мгновенно отрубился – буквально погрузился в пучину: если сравнивать с энергетикой, то Поп испытал блэкаут.

– Тс-тс, тс, тс-тс, тс, – доносилось откуда-то издалека. – Тс-тс, тс, тс-тс, тс.

Поп разлепил глаза и заморгал на тёмный потолок. Раздражаю­щие звуки продолжали наполнять его голову, как до этого – храп. Боже, за что эта мука? Поп с трудом поднялся с кровати и подошёл к окну. На улице дворник скрёб лопатой тротуар, очищая его от снега и льда. Поп сел на квадратную табуретку и закурил, с интере­сом оглядев свою комнату. Давненько он тут не был. На книжной полке он заметил свой второй металлофон из детства – в дорогом деревянном футляре ручной работы. Мама подарила его Люку на четырнадцать лет. Поп начал в задумчивости бить пальцами по металлическим пластинам. Удары получались глухими и очень да­лёкими, будто из прошлой жизни.

– Сынок, ты уже проснулся? – В дверь просунулась голова мамы. – Нам пора. Весь преподавательский состав уже в сборе.

– Хорошо, мама. Сейчас пойдём. Умоюсь только.

В музыкальной школе в честь Попа устроили целое шоу. Учени­ки выстроились у входа, как почётный караул, и бодро исполнили «Прощание славянки». Затем Попу подарили букет цветов и провели в актовый зал, переполненный людьми. Начался своего рода творче­ский вечер: Попу задавали вопросы, а он подробно отвечал. Спустя два часа народное интервью закончилось и объявили автограф-сессию. Поп подписывал какие-то бумажки, книги чужих авторов и даже части тела – в основном запястья и ладони. Мама за всем этим наблюдала с гордостью, высоко задрав подбородок: её сын – поп-звезда. Могла ли она о таком мечтать? Конечно, нет, но она ни капельки не стеснялась популярности Попа – не то что некоторые.

Бывшие учителя Попа подходили к нему осторожно и протяги­вали листы из отрывных календарей – первое, что они успели схва­тить. Поп писал в них разные благоглупости, и преподаватели на­тужно смеялись, особенно те, кто постарше. Было заметно, что они стеснялись, будто не знали, говорить ему «вы» или «ты». Поп для них стал вроде кумира. Он точно знал, что на шоу «Ищем таланты!» за него голосовали всей музыкальной школой, а некоторые – напри­мер, уборщица тётя Полина – истратили на это четверть зарплаты. Вот как музыкальная школа да и все владимирцы гордились Люком Неделиным по кличке Поп. Так, наверное, Россия гордится Толстым или Достоевским. Попу это не очень нравилось. Он стеснялся тако­го отношения к себе. Ему казалось, что теперь между ним и музы­кальной школой пролегла глубокая-преглубокая пропасть.

– Мама, мне пора на саундчек, – сказал Поп. – Скоро уже пять часов.

– Конечно, сынок, поезжай. Я попозже буду. Погоняю ещё чаи с коллегами.

Когда Поп приехал в клуб, вся аппаратура была уже расставлена и подключена. Шикарный сидел за барной стойкой и медленно пил ром-колу из большого стакана. Он всегда говорил, что неторопли­вость – это признак мастерства в области пьянства. Увидев барабан­щика, Шикарный встал с табурета и направился к сцене, отпуская шуточки про задержку месячных и чьи-то отрезанные яйца. Поп пропустил весь этот мусор мимо ушей. Он извинился за опозда­ние и тут же включился в работу. Их новый звукорежиссёр оказал­ся толковым парнем и быстро всё настроил. В гримёрку принесли обед: пресную котлету с красной жилой внутри, пюре с комочками и кислый компот. Поп с трудом проглотил эти блюда, о чём быстро пожалел. Его начало клонить в сон, и разболелась голова. Пришлось выпить цитрамон и потом ещё таблетку другого обезболивающего.

«Концерт» начался в половине восьмого и закончился около девяти. В зал, рассчитанный на триста человек, набилось пятьсот: пришли все друзья и родственники работников фирмы. Было ду­шевно и весело, а во время песни «Люк, я твой отец» – главного хита Попа – на сцену вышла его мама с баяном. Она исполнила сверх­мощное соло, от которого все присутствующие просто обалдели. Зал трижды вызывал артистов на бис, а после концерта разрывал их ради автографов. Вернувшись в гримёрку, Поп рухнул на диван и сказал, что ему срочно нужно отдохнуть, даже курить не стал. Мама разволновалась, но Шикарный её успокоил, что после концер­тов такое бывает, потому что напряжение на организм запредель­ное – типа как у космонавтов при взлёте.

Поп задремал и оклемался минут через двадцать. Он чувство­вал, что нездоров, но отгонял от себя эту мысль – тем более что рядом стояла мама: нельзя её огорчать. Шикарный попивал из бу­тылки виски и уныло бренчал на гитаре что-то типа блюза. Поп натужно улыбнулся и попросил сигарету. Мама внимательно по­смотрела на него, но, кажется, ничего не заметила и протянула пачку Winston. Они закурили, и гримёрка наполнилась голубова­тыми облаками дыма. Сигареты потрескивали, а Попу не хватало воздуха, и он, пшикнув банку пива, жадно глотнул, чтобы смочить горло. У него кружилась голова, а во рту стояла котлетная горечь. Поп давно не пил алкоголя, но теперь вкус пива был ему приятен.

– Ребята, я уже заведённый стою. Вы когда уже будете? – В гри­мёрку заглянул водитель вэна.

– Идём, батя! – ответил Шикарный и сыграл мелодию из «Ера­лаша».

На улице ничего не изменилось: вьюга, метель, пурга – одним словом, ненастье. Поп поцеловал маму в щёку и сказал, что встре­тит её в субботу на Курском вокзале.

– Во сколько приезжает электричка? – спросил он.

– Вроде в одиннадцать, – ответила мама, утирая слёзы.

– Почему ты плачешь?

– Само течёт, – рассмеялась она.

Они опять закурили, но водитель недовольно бибикнул.

– Пора, – сказал Поп и, тронув маму за плечо, пошёл в вэн. Ма­шина поехала, а мама, в бежевом пальто, быстро растворялась за простынёй колючего снега.

К середине поездки у Попа разболелась голова и начало мутить: что-то стояло в горле и раздражало пищевод. Отрыжка выходила со вкусом пресной котлеты, и вспоминалась красная жила впере­мешку с комками пюре. Были моменты, когда казалось, что его вот-вот стошнит, но Поп крепился, поддерживая себя молитвой. Его тянуло в постель и к парацетамолу. Метры казались километрами, а минуты тянулись часами. Вэн заехал на заправку. Водитель пошёл на кассу, а Шикарный – в магазин за энергетиком. Поп, без сил, остался в машине: не хотелось на холод. У него начались сухой ка­шель и, кажется, проблемы с желудком, пока терпимые. Шикарный вернулся в машину как мамонт, чуть не сорвав с петель дверь. Все его движения были широкими, будто он – потомственный косарь.

«Каким же он стал увальнем здоровенным, – подумал Поп, вы­рвавшись из потного забытья. – Когда я впервые его увидел, он был как пёрышко, элегантный».

Попа начало знобить, а румяное лицо Шикарного прыгало пе­ред глазами, хоть закрывай их, хоть открывай. Спасу не было.

– Ах, боже ты мой! – тихо простонал Поп и подтянул к себе ноги, обхватив колени руками. Он окуклился, пытаясь сохранить тепло внутри пуховика, но собственное тело казалось ему громоздким – комочек не получался. Наконец машина поехала, а рожа Шикарного никак не хотела оставлять Попа – прыгала и прыгала перед глаза­ми. – Ах, боже ты мой! Ах, боже ты мой!

* * *

Поп начал вспоминать институтские времена. С Шикарным они вместе учились на факультете машиностроения Владимир­ского политеха. По паспорту Шикарного звали Яков Шкурный, но из-за внешнего вида все называли его Яшка Шикарный. Он сам шутил, что от Шкурного до Шикарного один шаг, а в советские вре­мена таких, как он, клеймили стилягами. Яшка носил фирменные шмотки, яркие и немного пижонские, сочетая их с кожаными сапо­гами и проклёпанной косухой. Из музыки он предпочитал старый рок: Pink Floyd, Led Zeppelin и Yes, но всё же его любимой группой были панки из Нью-Йорка Ramones – в старших классах у Яшки были на кассетах все их записи. Шикарный неплохо играл на ги­таре, а ещё был трусоват и очень боялся драться, утверждая, что из-за этого «портится кожа на косухе и снаружи лица».

– Сам я никогда не лезу на рожон, а трогать меня запрещается, – говорил он и очень уверенно добавлял: – Потому что я – музыкант. Есть такое правило среди пацанов!

Первое время Люк и Шикарный почти не общались – только иногда по учёбе, но пересеклись на концерте самодеятельности, приуроченном к Новому году. Шикарный исполнил там на акусти­ческой гитаре две песни «Гражданской обороны»: «Зоопарк» и «Про дурачка», – а Люк под общий смех сыграл на ксилофоне «Два весёлых гуся» и «Песенку мамонтёнка». Когда концерт закончился, Шикар­ный подошёл к Люку и пригласил его к себе в группу барабанщиком. Люк был польщён предложением и спросил, как называется группа и кто в ней играет. Оказалось, что ни названия, ни состава пока нет – есть только идея. Люк тут же согласился, ведь вдвоём музицировать веселее, чем одному. Именно этого он всегда и хотел.

На следующий день Шикарный принёс Люку MP3-диск, куда за­писал свои любимые панк-группы. Там была вся классика: Ramones, The Clash, Sex Pistols и, конечно же, Игги Поп. Люк его сразу выде­лил на общем фоне и даже выучил несколько песен на ксилофоне: например, I Wanna Be Your Dog. Люк тащился от этого звука, и не­заметно панк-рок оккупировал все его мысли. Люку нравилось, что панк – это не просто музыка, а, скорее, антимузыка, где музыка – лишь часть общего, значение имеет и многое другое: образ жизни, политические взгляды, танцы у сцены и яркий прикид. Люк погру­зился в панк-рок, как когда-то в ксилофон, а его любовь к Игги Попу стала тотальной. Отсюда, собственно, и кличка Поп.

Вскоре Шикарный принёс Люку диск со своими наработками. Люк, обладая музыкальным образованием, подправил их по-науч­ному, аранжировал и довёл до завершённого вида, прописав в нот­ном блокноте партии всех инструментов. Получилось три пес­ни – их можно было уже репетировать, но не хватало ещё одного участника. Поиски среди знакомых ничем не увенчались, и тогда Шикарный написал объявление на музыкальном форуме. Выглядело оно так:

«Всем привет! В молодую, но очень перспективную панк-гараж-группу, у которой есть свой материал, требуется басист.»

Откликнулся невзрачный паренёк по имени Карапет. Ему и кличка не нужна была – ни Люк, ни Шикарный никогда раньше не слышали такого имени, армянского вроде. Карапет был старше их, и у него было два больших плюса: приличная бас-гитара и соб­ственное авто. Ребята взяли его в группу.

– Как группа у вас называется? – спросил Карапет на первой ре­петиции.

Люк и Шикарный переглянулись. Они уже обсуждали этот мо­мент, но так ничего и не решили. Карапет спросил, какие есть ва­рианты. Люк предложил «Похоронный оркестр» – в честь Евгения Леонова. Шикарный не знал такого актёра, но ему нравилась пан­ковость этой фразы (что бы это ни значило), а вот Карапет отнёсся к ней насторожённо, но как новичок не стал возражать. Решение было принято, и у группы «Похоронный оркестр» началась первая репетиция. Самым неуверенным участником, как ни странно, ока­зался Люк. Всё же он был мастером ксилофона, но барабаны подда­лись ему быстро и с какой-то даже неприличной скоростью. Люк, несомненно, был талантом в ударных инструментах.

– Отлично, отлично, например! – проорал Шикарный в микро­фон. Он был не только гитаристом, но и основным вокалистом.

Репетиция прошла замечательно – просто супер! Все три песни были разобраны и звучали отменно – напористо и жирно. Ребята находились в сильном возбуждении, чувствуя, что делают нечто та­кое, что может свести с ума окружающих. Энтузиазм бурлил, и они стали репетировать через день, а вскоре подоспел и первый кон­церт – в баре «Последняя рюмка». Следующее выступление «Похо­ронного оркестра» состоялось в «Центральном баре», и часть людей уже пришла именно на них. Ребята так этому обрадовались, что выдали сумасшедшее шоу, видео которого разлетелось по всем ло­кальным форумам, из-за чего на третьем их концерте был уже би­ток, а дальше по восходящей: бары побольше, клубы и концертные площадки – и всё это за два года.

На третий год существования у «Похоронного оркестра» нача­лись гастроли. Сначала – по Владимирской области: Муром, Ковров и Александров, а потом – и в соседние областные города: Рязань, Ярославль и Киров. География всё расширялась, но группа не дела­ла нового материала, а старый надоел им до чёртиков. Ребята взяли паузу и записали дебютный альбом. Работали много и честно, вы­жимая из материала весь его потенциал. Альбом вышел через год и получился прорывным – группе даже предложили выступить с презентацией в Москве. Никто ничего особо не ждал, но концерт прошёл при полном аншлаге, а все отзывы были восторженными. Успех несомненный, и «Похоронный оркестр» решает переехать в Москву – туда, где возможности безграничны.

Среда

Поп проснулся в двенадцать. Вчера он вернулся поздно и поч­ти без сил. Чувствовалось нездоровье. Он выпил три парацетамола и отрубился. Спал как убитый, и теперь в организме бурлил здоро­вый источник. Так казалось Попу, пока он лежал в кровати. Под­нявшись, он понял, что нездоровье никуда не ушло: нос наполнился соплями, начало ломить мышцы, и забурлило в животе. Мужчи­ну пронесло. Спустя полчаса – ещё раз. «Диарея», – подумал Поп и… вспомнил про ковид. На фоне происходящего в мире он как-то забылся, ушёл не то что на второй – на сто второй план. Теперь у людей были совсем другие проблемы – более глобальные, что ли, а ковид перешёл в разряд сезонных заболеваний, но всё же… он ак­тивно убивал. Поп нахмурился, вытащил сигарету и пересёк кухню слева направо: что же делать?

– Игги Поп, «Пэссенджер», – сказал он в айфон, и заиграла эта песня. Поп обожал её и мог слушать бесконечно, чем и занялся те­перь. Он ходил по кухне, думал и дымил.

У него закружилась голова, и Поп выругал себя за то, что заку­рил: это же влияет на лёгкие. Накатила тревога. «Может, ПЦР сде­лать? – подумал Поп, но тут же отказался от этой идеи. – Нет! А то вдруг положительный? Ведь скоро мой сольный концерт». Поп проявил малодушие и решил, что лучше не будить лихо, пока оно тихо, возможно, у него обычный грипп, ведь доказательств об­ратного нет. Симптомы одинаковые.

«Дзи-и-инь!» – кто-то настырно вжал дверной звонок.

Поп подошёл к двери и посмотрел в глазок. Марик! Поп схва­тился за грудь, придерживая сердце. Его охватила приятная паника. Он не знал, куда деть недокуренную сигарету: не встречать же с ней Марика – это некультурно.

«Дзи-и-инь!»

Поп выкинул бычок в туалет и, открыв два замка, распахнул дверь. Перед ним стояла его любимая Мариночка, Марик: румяные от мороза щёки, разноцветные косички, бусы, кольца и фенечки – просто новогодняя ёлка. Поп улыбнулся – он так давно её ждал.

– Привет, Люк. Ты чего такой бледный?

– Уже нет. – Поп чувствовал, что кровь приливает обратно к лицу. – Я – хамелеон!

– Внутрь пустишь, хамелеон? – И, не дожидаясь ответа, она во­шла в прихожую. Поп посторонился.

– Поможешь даме или чего?

Поп стал её раздевать: снял синтепоновую куртку и стянул са­поги, похожие на валенки.

– Тапки нужны? – спросил он.

Марик ответила, что нет, и пошла в туалет, а Поп вернулся на кухню. У соседей работала стиральная машинка. Барабан то уско­рялся, то затихал. Вода громко бежала по трубам.

– Вот и я. Не ждал меня? – Марик улыбалась, опершись плечом на холодильник. Её лицо блестело от влаги, а руки были скрещены на груди.

– Ждал. Я даже сохранил твою любимую тарелку со снегирём, – честно ответил Поп. – Знал, что ты рано или поздно вернёшься. Просто… мне нужно было добиться успеха, и вот я это сделал. По­этому ты тут.

Марик не ожидала правды-матки от этого, как она считала, «мя­конького» человека. Она замешкалась, не зная, что ответить. Поп спросил, не хочет ли она кофе, но Марик продолжала молчать. Поп включил электрический чайник и начал мыть грязные кружки. Вдруг Марик ударила по рычагу и выключила воду, громко сказав, что «горячие напитки отменяются». Поп спросил, что же тогда де­лать. А Марик ответила, что «пришло время секси-тайм». Она взяла Попа за руку и отвела его в спальню, где раздела, как тяжелоболь­ного, и совокупила с собой. Поп плыл по течению и был счастлив там, куда оно его вынесло. Это счастье притупило болезнь, будто её и не было. Положительные эмоции впрыснули живительного адреналина.

– А ты совсем не изменился, – сказала Марик минут через пять. После секса она с кем-то чатилась, а Поп смотрел в потолок. – Член у тебя всё такой же – морковкой. Оранжевый какой-то. Разве что похудел ты, но на сцене выглядел зыко. И как ты классно придумал с этим хей-хеем и топаньем. Все вокруг топали. Я тоже не удержалась!

– Святая сила музыки, – тихо ответил Поп. Живительный адре­налин заканчивался, и в его послеполовой балдёж врывалась бо­лезнь. Сердце и дыхание никак не хотели успокаиваться.

Марик спросила, какие у него планы на новогодние праздники. Поп ответил, что никаких – возможно, корпоративы, но… он смо­жет отказаться от них. Поп, конечно, не мог, но сделал бы это ради Марика, а она предложила ему поехать в Таиланд – естественно, за его счёт. «Откуда у меня деньги? – риторически поинтересовалась она. – Я два года не была в отпуске». Поп, естественно, согласился: он и мечтать о таком не мог. Он был благодарен Марику за то, что она разрешила ему отдохнуть вместе с ней и потратить на неё день­ги, которых теперь у него было достаточно. Но больше всего Попа восхищало то, что в отпуске ему гарантирован секс, и эта гарантия секса, то есть близости к Марику, чрезвычайно радовала Попа – у него даже успокоилось сердце.

– Люк, я уже подобрала тур! Давай быстрей кредитку! Тур горя­щий и недорогой. Как бы его жмоты с провинции не перехватили. Давай быстрей! Не копошись!

– Извини, а что вообще за тур? Куда хоть едем? – Поп достал из кошелька карточку и протянул её Марику.

Его не интересовали деньги, к ним Поп относился равнодуш­но, но он хотел проявить участие в совместном отдыхе, хотя бы пассивное. Поп даже несмело возразил Марику, что обычный пляж­ный отдых неинтересен и было бы классно заехать в Бангкок на пару дней, но бывшая жена капризничала, наставая на островах и пяти звёздах. Поп, конечно же, на всё прогнулся – к его чести, не сразу, а после второго секса. Поп продолжал плыть по течению, и пока всё складывалось удачно. Марик тоже так считала – имен­но так она всё и планировала. Она всегда использовала Попа, не испытывая от этого никаких угрызений совести. Она же детдомов­ский ребёнок, а там всё просто: хочешь жить – умей не только вер­теться, но и манипулировать. Суровый закон жизни.

– Всё-таки хорошо, – сказал Поп, улыбаясь белому потолку. – Вроде бы и болел вчера, а теперь совсем не болею. Спасибо, Госпо­ди Боже!

– Ты болел? – насторожённо спросила Марик.

– Да. Я даже с утра, грешным делом, подумал, что у меня ковид. – Поп поднялся на локте и улыбнулся. – Но теперь я его не чувствую. Его нет! Наверное, переутомление было или… – Но, не успев дого­ворить, Поп зашёлся сухим кашлем. Приступ его душил, а голова болталась так, что казалось, сейчас оторвётся.

– Люк, что с тобой? – бесконечно повторяла Марик и стучала ему по спине. – Подавился? Нужна помощь?

– Ах, боже ты мой! – простонал Поп, когда смог совладать с кашлем. Он лежал на спине и тяжело дышал, а сердце опять часто би­лось – ударов девяносто, не меньше.

– Будешь сигаретку? – спросила Марик, не зная, что спросить, тревожно наблюдая за покрасневшим лицом Попа.

– Да, пожалуйста, – ответил он, потому что никогда не отвечал иначе. Они закурили прямо в кровати, а вместо пепельницы ис­пользовали упаковку от парацетамола.

От табака Попу стало ещё хуже: в глазах помутнело, а внутри, где-то в центре организма, начало нарастать непонятное ощущение, будто нарыв. В висках пульсировала кровь. Поп подумал, что вредит себе, но не мог остановиться, механически перемещая руку от «пе­пельницы» ко рту и обратно. Марик опять зависла в телефоне, а Поп наблюдал за ней, искоса, незаметно.

– Марик, – прошептал он, но она не услышала, – боже мой, Марик.

Над кроватью висели клубы табачного дыма, как перистые об­лака. Они выстроились в ряд и фильтровали свет из окна, созда­вая мутность. От смога щипало глаза, и Поп закрыл их. В темноте его обуяла ностальгия. Он вспоминал, как просыпался с Мариком в былые времена. Она, как и сейчас, была вся в фенечках и бусах – голая новогодняя ёлка. Поп делал ей кофе и два бутерброда, при­нося всё это в постель на специальном подносе. Марик улыбалась заспанным лицом и говорила, что не хочет завтракать, но, конечно же, всё съедала и потом опять засыпала, а Поп начинал убираться в квартире. Ему нравилось это спокойное времяпрепровождение. Ему ещё много всего такого нравилось: варить борщ, ходить в ма­газин и выносить мусор. Поп всё успевал и никогда не искал себе оправданий, потому что плыть по течению можно только так.

– Хочешь, я музыку включу? – спросил Поп. – Пока ты не при­шла, я слушал Игги Попа. Он тебе раньше нравился.

Марик пожала плечами. Она не очень интересовалась музыкой, хотя по внешнему виду этого не скажешь: настоящая хиппи-герла, которая должна слушать «Аквариум» и «Калинов мост». Но их она терпеть не могла, а единственный, кто ей нравился, – это Рома Зверь. Марик говорила, что он очень красивый, а его мемуары – единственная книга, которую она прочитала в своей жизни. Попу тоже нравился Рома Зверь, но всё же он включил Игги Попа и опять закурил.

– Я пойду, – сказала Марик.

– Зачем? – спросил Поп. – Останься.

– За вещами, – ответила она.

– Слава богу, – он улыбнулся. – Тогда ладно.

Марик ушла, пообещав вернуться завтра. Поп был счастлив. Он ходил по кухне и дымил сигаретами, думая о бывшей жене, вспоминая, как у них всё закрутилось. Вспоминал Поп только хо­рошее.

* * *

– Здравствуйте! – сказал Люк толстой женщине, директору дет­ского дома, над которым с некоторых пор музыкальная школа взя­ла шефство.

Мама привела сюда Люка впервые. Сегодня он должен был ис­полнить перед детишками несколько песен на ксилофоне, хотя не брал его в руки уже больше года. Это был третий курс института, и Люк всё свободное время посвящал барабанам и своему «Похо­ронному оркестру». Они как раз готовили материал на дебютный альбом, но мама очень просила помочь – настаивала, потому что заболела тётя Алла, преподавательница Люка по сольфеджио. Мама сказала, что нужно обязательно выступить на празднике, так как в детском доме его ждали несколько месяцев; это было бы бесчело­вечно – оставить сироток без музыки. Сама она тащила баян и пла­нировала играть на нём для детишек столько, сколько понадобится.

Детишки встретили музыкантов радостными криками и гурь­бой ходили за ними, трогая инструменты и спрашивая, будет ли сегодня балалайка. Мама ответила, что балалаечница заболела, по­этому вместо неё сыграет ксилофон. Детишки не знали, что это та­кое, а одна девочка даже расплакалась, и прибежала воспитатель­ница, чтобы успокоить её. Директриса проводила Люка и маму на сцену, объяснив, в какие моменты нужна музыка: планировалась целая развлекательная программа. Постепенно зал стал заполнять­ся: дети помладше заняли первые ряды, а те, кто постарше, стояли сзади. Там в основном собрались девушки – явно выпускницы – лет по семнадцать, а некоторым можно было дать и все двадцать пять. На фоне остальных одна девушка выделялась особенно: цветные косички, бусы и фенечки, а улыбка – цветочный мёд.

– Кто это? – спросил Люк у мамы, кивнув в сторону хиппушки, как он про себя её назвал.

– Шаболда местная, – ответила мама и рассмеялась. – Понра­вилась? Ты не смотри, что она вся в бусах, они тут все дерзкие. Эту Мариной зовут, но все её называют Марик.

– Марик? – удивился Люк. – В мужском роде?

– А чего такого? У детдомовских всё так. По дворовым понятиям.

– Почему, например, не Марика?

– Ты не из Греции, случаем, Люк? Не с Олимпа свалился? – рас­хохоталась мама. – Какая ещё Марика? Может, её ещё Афродитой назвать? Или Афиной? У них тут, в детском доме, всё по-просто­му. Директриса говорит, что у неё одни пацаны в подчинении. Даже девчонки – и те пацаны. Говорит, в жизни они только с таким воспитанием смогут. Может, и правильно говорит. Бог её знает. Вообще она неглупая женщина. Не знаю…

Люк ещё раз взглянул на «новогоднюю ёлочку» и произнёс по слогам: «Ма-ри-ка». Это звучало гораздо красивее, чем какой-то «Марик» и больше соответствовало её внешнему виду – всё-таки женственному, а не мужицкому.

– Начинайте, пожалуйста! – шепнула директриса музыкантам и обратилась к детишкам: – Встаём в хоровод и-и-и… двинулись. – Она взмахнула руками, как дирижёр, и всё пришло в движение, из которого рождался праздник: радостные крики, возня и детский смех, похожий на звон бубенчиков.

Под конец устроили танцы. Мама играла только весёлые песни из репертуаров Сердючки, Киркорова и «Дискотеки Авария». Де­тишки махали руками и валялись на полу, изображая брейк-данс. К маме подошли выпускницы и попросили разбавить трек-лист чем-нибудь лиричным. Мама кивнула и заиграла песню Селин Дион из «Титаника» My Heart Will Go On.

– Белый танец! – крикнула мама и громко рассмеялась. – Дамы приглашают кавалеров!

– Слышь, музыкант, потанцуем? – К Люку подошла Марик. – А то пялишься на меня весь день. Дай, думаю, мечту твою исполню.

Люк покраснел. Его поразила наглая речь девушки, грубые сло­ва. Уже язык не поворачивался называть её греческим именем Ма­рика – настоящий Марик. Она схватила Люка за руку и потащи­ла в центр зала, где обняла его и заставила обнять её. Они начали кружиться, имитируя вальс. У Люка пересохло в горле, он думал, как бы не развязались шнурки на кроссовках, и всё пытался по­смотреть вниз, но Марик не давала и вертела им, как куклой. Люк перестал сопротивляться. От стремительных поворотов у него за­кружилась голова, а перед глазами то и дело мелькала картина, ко­торая висела над входом, – «Мужик с дурным глазом» Репина. «По­чему с дурным? – думал Люк. – Вроде обычная рожа у деда».

– Молодец, дружок, – сказала Марик, когда закончился танец. – А ты в поряде. Только обморок немного, но жопа у тебя ничего, как сундучок.

– Спасибо… Простите, не знаю, как вас зовут.

– Марина, а лучше Марик.

– Хорошо… Марик. Приятно познакомиться.

Она вернулась к подружкам, и те начали смеяться. Стало по­нятно, что инициатива Марика носила постановочный характер. Она хотела просто поиздеваться над Люком. Наверное, от скуки, но Люк был не в обиде. Марик, несмотря на её хамские повадки, понравилась ему. Вообще-то он был стеснительным парнем и поч­ти не общался с девушками. В нём сидела обида на баб. Однажды он решил познакомиться с одной, но та отшила его через вибратор. Это когда девушка говорит, что у неё дома парень, а на самом деле имеет в виду вибратор, – не врёт же. Все потом подкалывали Люка, чем отбили у него всякую охоту к новым знакомствам, но теперь всё получилось как-то само. Марик же подошла первой.

Люку нравился её стиль новогодней ёлочки: все эти яркие бусы, косички и фенечки, а вот одежда на ней была застиранной и ка­кой-то невзрачной. Люк подумал, что если переодеть её в брючный костюм, то Марик станет похожа на кремлёвскую ёлку – такая же гордячка. У неё был твёрдый подбородок – такой ещё называют во­левым. Изгиб тела впечатлял: изящный, как амфора, такой только у гречанок. Её руки, увешанные фенечками, выглядели молодыми и свежими – такими же, как веточки вербы, усыпанные весенними почками. Марик была среднего роста, с приятными формами и раз­ноцветными косичками. Единственным внешним минусом Марика были нехорошие зубы – желтоватые и редко расставленные.

– До свидания! Всего хорошего! – Директриса открыла музыкан­там входную дверь. – Ждём вас с детишками через две недели!

– До встречи! – ответила мама.

– А можно я тоже приду? – спросил Люк. – Могу и раньше, если нужно. Могу хоть завтра прийти.

Обе женщины удивлённо посмотрели на него: мама – с гордо­стью, а директриса – с теплотой. Вскоре Люк стал ходить в детский дом как к себе домой, помогая по музыкальной части. Сначала Марик больше смеялась над ним, но чем ближе подходило её восемнад­цатилетие, тем пристальнее она приглядывалась к этому странно­му парню, который оказывал ей неумелые знаки внимания. Марик считала его лохом, ни во что не ставила и всё же не отшивала, по­зволяя Люку иногда покупать ей бургеры и водить в кино. Она ис­пользовала его, но ничего не давала взамен – только надежду, что, возможно, когда-то станет его девушкой. Всё это длилось не мень­ше года и разрешилось за неделю до её совершеннолетия.

– Бери меня в жёны, – как бы в шутку предложила она, когда они сидели в «Крошке-картошке», – а то у меня часики скоро начнут ти­кать. Семь дней осталось.

– Ладно, – ответил Люк и через паузу добавил: – Извини, а ты это серьёзно, насчёт женитьбы?

– Нет, блин, шучу! Я что, хабалка рыночная? – Марик сделала злое лицо. – Я отвечаю за свой базар.

– Я согласен! – просиял Люк. – Конечно же, я согласен! Спасибо! Когда пойдём подавать заявление?

– Хоть завтра. Мне-то ни у кого разрешения спрашивать не нуж­но, – ответила Марик с ухмылочкой, намекая, что Люк – маменькин сынок.

Марик и мама недолюбливали друг друга. Первая говорила, что «старая карга ничего не понимает в современной жизни», а вторая убеждала Люка, что «если Марик появится в жизни Неделиных, то это будет тяжкое и позорное явление». Мама утверждала, что Ма­рик – это «возмутительная молодая девка», которая во время «пинг­винника», то есть в час пик, ни за что не уступит в автобусе места заслуженной старухе – например, такой, как она.

– И ладно бы они книжку читали, так эти молодые шаболды с длинными когтями в «Тетрис» играют и шары какие-то взрывают. Дуры! И Марик твоя – такая же дура! Не ходи за ней, сынок. Послу­шайся меня, Люк! Я твой отец, а не только мать!

Но Люк не послушался и снял квартиру в районе «Доброе», где они с Мариком стали жить вместе: сначала – в гражданском бра­ке, чтобы притереться. Это была идея Марика, а Попу было всё равно, он плыл по течению. Марик ничем не занималась. Сидела целыми днями у телевизора, грызла семечки, а вечерами ублажала Люка сексом – она считала это своей единственной обязанностью. На концерты к Люку она не ходила, утверждая, что ей не нравятся пьяные люди и барабанный грохот. Зато она полностью изменила его внешний вид. Люк стал таким же, как Марик, – новогодней ёлоч­кой в бусах и фенечках, на голове – косички, а джинсы – вельве­товые и обязательно клёш. Он стал похож на хиппи из прошлого века – типичного посетителя фестиваля «Вудсток-69».

– Тебе только верблюдам хвосты выкручивать! – заорала на него мама, когда увидела в таком виде. – Выглядишь как полный придурок. Тебя в дурдом заберут!

Она рассмеялась громко, но совсем не весело.

– Мама, мы решили пожениться, – тихо сказал Люк.

– Если ты это сделаешь, то вывихнешь себе жизнь, как я когда-то вывихнула. Предупреждаю тебя, Люк!

– Мамочка, я уже взрослый человек. Мне нужна жена, а мы с Ма­риком любим друг друга. Почему нам не пожениться?

– Чушь! – отмахнулась она и закурила. – Марик – шаболда! Она тебя использует. Сынок, это плохая инвестиция.

– Как ты можешь такое говорить? – возмутился сын, но быстро сбавил тон: – Она же девушка, которую я люблю.

– А она тебя любит? – посмотрела на него мама.

Люк тяжело вздохнул и опустил взгляд на свои кроссовки, про­веряя, не развязались ли шнурки.

– Мама, какая же тебе нужна инвестиция? – спросил он, обходя тему любви. Люк знал, что никто, кроме мамы, его не любит.

– Лучшая инвестиция, сынок, это молодая, недозревшая хурма, а не молодая, недозревшая шаболда. Хурма становится вкуснее со временем, но только не баба. Говорю тебе как представительница этой части рода человеческого. Бог с вами. Женитесь. Благослов­ляю. Может, тебе больше повезёт в жизни, чем мне. Я буду за тебя молиться, Люк.

Свадьба состоялась весной, в прекрасный майский день. С утра молодожёны объехали все памятные места Владимира, наделав кучу фотографий на телефон (свадебный фотограф – дорогое удо­вольствие). Праздновали тоже скромно, в кафе «Новинка» около седьмой школы. Были только самые близкие: мама, Шикарный, Карапет и две подружки Марика из детдома. Спустя неделю Ши­карный уже закрутил с обеими, причём одновременно, а Марик и Люк стали спокойно жить на своей съёмной квартире около дет­ской больницы. Жена всё так же сидела у телевизора и грызла се­мечки, а муж гнулся на двух работах и успевал ещё заниматься ба­рабанами. Дела у «Похоронного оркестра» неуклонно шли в гору. Альбом был готов, и все ждали, когда напечатают диски.

Четверг

Поп плохо спал ночью. У него опять был жар. Он выпил сна­чала два парацетамола, а ближе к утру – ещё три. Сверху добавил снотворного, после чего погрузился в тяжёлую вязкую дрёму, воро­чался, мычал и выкрикивал «О боже!». Ему снилась Америка. Сна­чала – абстрактно: какие-то обрывки фраз, табачный дым и запах марихуаны, очень приторный. До тошноты. Было это в Кливлен­де… Нет, в Вашингтоне. Люк зачем-то покурил косяк – просто так, за компанию. До концерта оставалось ещё два часа, поэтому он не волновался – всё-таки обычная травка, но его сильно размазало. Выходя на сцену, Люк думал, что сейчас упадёт в обморок. Он сел за барабаны, и вдруг – бац, как по щелчку пальцев, его отпустило. Люк стал абсолютно трезвым и бешено отыграл свои партии, сло­мав две палочки и порвав пластик на бочке.

Поп встал с кровати, и, хотя во сне всё закончилось хорошо, в ре­альности он чувствовал себя разбитым. Ломило кости, болела голо­ва, а горло драл сухой кашель. Тело налилось слабостью, как свин­цом, а от дневного света рябило в глазах. Поп выпил два цитрамона и парацетамол – другого плана лечения у него не было. Он и сам не знал, зачем пьёт эти таблетки, – просто мама приучила его к ним с детства. Ещё у них в аптечке были пластыри, вата, зелёнка, йод – других лекарств Поп даже не знал. Он закурил, хотя пообещал себе больше этого не делать, пока не выздоровеет, но… Он просто вы­тащил сигарету из пачки и закурил. От неё было хуже, но без неё – тоскливей. Поп прошёлся по кухне и включил с телефона «Зверей» – «Дожди-пистолеты», любимую песню Марика.

Прослушав её дважды, Поп включил электрический чайник и насыпал в кружку растворимый кофе. У него было овсяное пе­ченье с изюмом, и он планировал им позавтракать. Раздался щел­чок, сигнализирующий о том, что вода вскипела, а из носика пошёл густой пар. Поп налил кипяток в кружку и размешал – кофе был чёрным, как уголь. Поп добавил молоко, и жидкость стала кремо­вой. Попу нравился этот цвет – молоко обезболивало кофе. Поп осторожно глотнул и остался доволен. Пропорции были соблюдены идеально, но чего-то не хватало – чего-то очень яркого и нужного. Поп опять глотнул. Вкус отличный, но… нет запаха. Поп вздрог­нул – горячая жидкость выплеснулась и попала ему на ногу. Поп вскрикнул и выронил кружку.

Она разбилась вдребезги, полетели осколки и горячие брызги. «Паркет теперь вздуется», – подумал Поп, но не сдвинулся с места, наблюдая, как растекается кофе с молоком. Он был в ступоре. Всё рушилось на глазах – вот бы вернуться опять в сон. В Америку. Поп сел на кушетку и руками обхватил голову.

– Боже, похоже, точно ковид, – произнёс он вслух. – Что же де­лать?

Его терзали сомнения: никому не говорить или позвонить в «Скорую»? Поп, как честный человек, выбрал второе, но на ав­томате набрал номер директора. Поп сначала даже не поверил, что у оператора такой же голос, как у Зазора, а тот начал орать, что у него важная встреча и никому не позволено тратить его время.

– Чего тебе нужно? Я занят!

– Извини ради бога, но у меня ковид. – Поп сразу перешёл к сути дела. – Концерт, к сожалению, придётся отменить. Я очень сожалею, но мне сильно нездоровится. Нужно вызывать скорую. Извини!

– Ни в коем случае! – Зазор пришёл в ярость. – Я сейчас буду! Ляг и лежи! Никуда не звони! Понял меня?

– Понял, – ответил Поп. Он продолжал плыть по течению, и всё же его удивило, как это он перепутал номера.

«Видимо, судьба», – подумал Поп и начал нервно курить. Сигаре­ты шли непрерывным потоком, и каждую Поп изжёвывал, превра­щая фильтры в коричневую субстанцию. Ему было плохо. Сердце стучало, как барабанщик на кардане, а кости будто тёрлись одна о другую. Кашель иголками резал горло, а Зазор всё не ехал. Поп чувствовал, что ещё немного – и он упадёт в обморок, а может, про­сто умрёт – настолько ему было паршиво.

«Дзи-и-инь!» – дверной звонок разорвал табачный полумрак.

Поп продолжал курить – ему почему-то не пришло в голову пой­ти и открыть.

«Дзи-и-инь! Дзи-и-инь! Дзи-и-инь!»

Поп встал с кушетки и, покачиваясь, подошёл к двери. В глазке мельтешил Назар по кличке Зазор. Поп, помедлив, открыл два зам­ка и выглянул в щёлочку: он же болеет и не хочет заразить своего директора.

– Привет, – сказал Поп. Зазор стоял на удалении: в маске и пер­чатках. – Зайдёшь?

– Зайду. – Зазор вытащил антисептик и обрызгал себя. – Отой­ди от двери! Иди на кухню.

Поп начал послушно пятиться, а Зазор продвигался вперёд: сначала дверь, потом прихожая и, наконец, кухня с кремовой лужей по центру. Зазор, будто не заметив её, бросил на стол медицинскую маску и приказал Попу надеть её. Теперь они оба были в «наморд­никах». Директор задал Попу три вопроса: когда тот почувствовал себя плохо, говорил ли кому-то об этом и как самочувствие сейчас. Поп ответил кратко: в прошлую субботу, нет и удовлетворитель­но, но отсутствуют запахи – очевидно, ковид. Зазор спросил про вкусы. Поп признал, что они есть. Директор ухмыльнулся и уве­ренно заявил, что, значит, это не ковид. Приспустив маску, он вы­тащил из кармана пачку сигарет Davidoff и предложил Попу. Они закурили, но всё ещё на расстоянии.

– О боже, – прошептал Поп после третьего затяга. У него подка­шивались ноги, и он сел на кушетку. Прошло не меньше минуты, пока он смог встать и пройтись.

– Ты как? – поинтересовался Зазор больше из интереса, чем из жалости или любви к ближнему.

– Сейчас нормально, – ответил Поп. – Воздуха будто не хватает. В лёгких что-то хрипит.

– Тебе кажется, – отмахнулся Зазор и вытащил из куртки пакет с лекарствами. – В общем, как я наблюдаю, у тебя всё окей. Беспоко­иться не о чем. Отдохни сегодня, фильмец глянь и таблеточек вы­пей. Я зашёл в аптеку и захватил тебе самых лучших. Тётка сказа­ла, что таблетки убойные. Мёртвого поднимут. Только инструкции прочитай, а то передознёшься ещё, как Сид Вишез. – Зазор громко рассмеялся.

Попу отдало в уши, и он поморщился от боли. Ему было непри­ятно такое отношение директора к своему артисту. Понятно, что Трудовой кодекс между ними не действовал, но это было как-то не по-человечески: грубо, нахально, капиталистически.

– Наверное, придётся всё же отменять концерт, – несмело ска­зал Поп и покачал головой. – Не могу же я заражать других людей. Это как-то... не по-людски, не по-божески. У всех же семьи.

– У меня тоже семья! Молчать! – Зазор сорвал маску и подошёл к Попу. Они стояли лицом к лицу и чувствовали дыхание друг дру­га. – Слушай меня, лимита, внимательно, что я тебе сейчас скажу! Отменять ничего нельзя. НЕ-ЛЬЗЯ! Я вложил в тебя, в твой альбом и в этот сраный концерт столько денег, сколько ты не потратил за всю свою лоховскую жизнь. Ты понял меня? Ты эти бабки должен отработать. Ты договор подписал и если его не выполнишь, то на панель пойдёшь очком своим торговать. Тебя узбеки будут в обща­ге трахать! Ты понял меня? Скот неблагодарный. Жри таблетки! Микстуры пей! И чтобы завтра был на финальной репетиции как огурчик. Дошло?

Поп нахмурился, хотя его лицо не было создано для этой эмо­ции, но монолог директора обидел его, задел за живое. Поп не заслу­живал этих ядовитых фраз. Он никогда ничего не просил (особен­но денег) и выполнял все указания – у них с Зазором были вполне рабочие отношения. Тогда откуда такая агрессия, необоснованная и несправедливая? Откуда звериный оскал?

– Побойся Бога! Ты же и так на мне хорошо зарабатываешь, – возразил Поп. – Треть от всех гонораров – твоя. Я не жалуюсь, но зачем говорить мне такие вещи? Это несправедливо! Это низко с твоей стороны! Это не по-людски!

Зазор сел на кушетку и закурил. Он понял, что перегнул палку, и поменял тактику. Теперь он уговаривал Попа, даже ласково. За­зор вытер кофейную лужу, убрал осколки и сделал бутерброды – он хозяйничал, как у себя дома. Приготовив перекус, он предложил обсудить дела за лёгкой трапезой. Они пили чай и разговаривали о музыкальном бизнесе. Зазор настаивал, что в нём нет места мора­ли – она даже вредна для него, поэтому нужно проводить концерт, несмотря ни на что. Даже если у Попа ковид, то в 2022 году это не имеет никакого значения, ведь теперь ковид ничем не отличается от гриппа, а значит, нет никакого смысла «просирать из-за него огром­ные бабки – нужно просто полечиться, учитывая возможности современной медицины». Поп молчал, не соглашаясь с аргументами директора.

– Слушай, – через паузу добавил Зазор, – я ведь почти догово­рился о твоём туре в США. Если не будет презентации альбома, то не будет и тура. Ты же не дуремар, понимаешь, что маза тогда про­падёт и ты уже никогда не попадёшь в Америку. НИ-КОГ-ДА. А там очень классно…

Зазор, как ему казалось, выложил козыри, но Поп легко их по­бил, ведь он же был в американском туре. Директор удивился: ког­да? Поп ответил, что в 2013 году с его бывшей группой «Похорон­ный оркестр». Почти две недели: Нью-Йорк, Чикаго, Кливленд и ещё пять городов. Они даже побывали на Ниагарском водопаде и в городе Гранд-Рапидс – родине Энтони Кидиса из RHCP и ко­медии «Американский пирог». Поп обожал этот фильм и наделал кучу фотографий. Он стал их показывать с телефона Зазору, но тот смотрел вполглаза, очень расстроенный. Его поразило то, что даже такой лох, как Поп, побывал в США, а он – великий директор – ещё нет. Зазор глубоко задумался.

– В общем, я всё решил. Нужно оповестить людей, что у меня ковид, – окончательно осмелел Поп и подтолкнул плечом Зазора, который не реагировал на слова. – Нужно по-людски. По-божески. Что же теперь? Значит, Боженька так решил. Слышишь меня?

– Что? Нет! – выкрикнул директор. – Концерт нужно проводить! Там все мои деньги! Я стану банкротом.

Но Поп стоял на своём: никакого концерта – нужно звонить в больницу прямо сейчас. Зазор сопротивлялся до последнего и предложил компромисс. Он уже почти смирился с убытками, и всё же…

– Давай до завтра подождём. Вдруг не ковид!

«Дзи-и-инь! – кто-то вжал дверной звонок. – Дзи-и-инь!»

– Кто это? – Зазор аж подскочил на кушетке.

Поп подошёл к двери и посмотрел в глазок. Там стояла Марик. Любимая Марик. Он улыбнулся и открыл два замка. Поп совсем забыл, что болеет: он так любил её; тем более что она приехала с двумя большими сумками. Поп отнёс их в комнату и потом помог ей раздеться. Они прошли в кухню. Увидев Зазора, Марик непри­ятно поморщилась – она терпеть не могла директора – и спросила, чего он тут торчит. Поп ответил, что пригласил его по одному де­ликатному делу. Последовал вопрос: по какому? Поп сообщил, что у него подозрение на ковид. Марик сделала большие глаза – удив­лённая новогодняя ёлочка. Поп добавил, что концерт, видимо, придётся отменить: ковид – дело заразное.

У Марика вылезли глаза из орбит: как отменять? А отпуск? А го­норары? Зазор подтвердил, что да, бабок не будет. Марик погладила Попа по голове и спросила, любит ли он её. Поп ответил, что конеч­но – больше всех на свете. Марик взяла его за руку и отвела в ком­нату, раздела и уложила в кровать. Коротко переговорив с Зазором, она принесла горсть таблеток и приказала Попу их выпить. Марик выключила свет и захлопнула дверь. Попа окутали два одеяла и чер­нильная темнота. Его тряс озноб, сердце стучало, но голова тумани­лась от таблеток. Поп провалился в полузабытьё – в глубокое под­сознание, где жила Америка. Возможно, лучшее время в его жизни.

* * *

– Хеллоу! Май нэйм из Кент. Менья зовьют Кент. Я фром Аме­рика. Ю-Эс-Эй. – После одного из концертов к Шикарному и Люку подошёл лысый парень в красной майке с распутной монашкой, по­верх которой было написано Bad Religion – это такая культовая аме­риканская панк-группа.

– Хай, май френд, – ответил Шикарный. – Ду ю лайк аур… ну выступление? Шоу. Понимаешь?

– Понимать. Понимать. Шоу из грейт. Очень гуд.

– Супер. Как у вас там, на Западе? Хау а ю в целом?

– Хорошо, хорошо. Я хотеть вас к нам в тур. Я иметь большой минивэн и друзья-панки по всей Ю-Эс-Эй. – Кент описал руками окружность и потом показал, как крутит руль. – Шоу эври дэй. Се­годня, завтра и потом завтра. Понимаешь?

Шикарный и Люк переглянулись. Они выглядели как два оле­ня, выбежавших на дорогу и попавших в свет фар. Они вроде бы поняли американца, но правильно ли? Он предлагал какую-то фан­тастику.

– Поговори с ним. – Шикарный толкнул Люка плечом. – Чего он хочет?

Люк потянул носом – он растерялся перед носителем языка, хотя в школе имел пятёрку по английскому. Люк помнил слова, но не мог соединить их в предложения. Он говорил какие-то несвязные фразы, мыкая, пыкая и делая частые паузы. Кент ничего не пони­мал, глупо улыбаясь. Шикарный предложил самое умное в данной ситуации – пригласил всех за стол и принёс из гримёрки бутылку ледяной водки. Никто не хотел пить, но ради дела они раздавили эту пол-литру под разносолы: огурчики, помидорчики и грибоч­ки. Шикарный устроил русские посиделки для иностранного гостя, который приглашал обычных владимирских пацанов в тур по Америке просто потому, что ему понравилась их музыка. Воистину панк-рок – это шестой «Интернационал». Он объединяет и делает возможным невозможные вещи – по крайней мере, вещи, которые сложно представить.

Уже после второй рюмки у Люка развязался английский язык. Оказалось, что Кент учился в Нью-Джерси на историческом фа­культете и защитил диплом по Восточной Европе. Кроме того, он очень любил панк-рок и делал концерты уже многим иностран­ным группам, в основном из Азии: Индонезии, Малайзии и Вьет­нама. В России Кент находится всего пару недель – на стажировке в педагогическом институте имени Крупской, жены Ленина. Кент знал даже такие вещи. После третьей рюмки перешли к делу. Кент предложил ребятам поехать в тур по США – условия самые про­стые: группа сама себе оплачивает перелёт и еду, а Кент договари­вается с организаторами на местах. На гонорары рассчитывать не стоит – дай бог на бензин хватит.

– Мы согласны! – ответил Шикарный.

– Конечно, мы согласны! – повторил за ним Люк.

– Perfect. Отлично. Окей! – сказал раскрасневшийся от водки Кент, и они втроём ударили по рукам.

Поездку предварительно запланировали через полгода – на сен­тябрь, и теперь нужно было решать организиционные вопросы: группе – получить визы и купить билеты, а Кенту – забить города, хотя бы штук семь, чтобы сделать видимость тура. Шестерёнки за­крутились.

– Марик, представляешь, нас пригласили в тур по США, – сооб­щил Люк, когда вернулся ночью домой, пьяный и очень радостный.

Они уже переехали в Москву и жили на съёмной квартире в Пе­чатниках. Жили бедно, поэтому Марик называла этот район не иначе как «Печальники». Ей тоже пришлось устроиться на работу – за двадцать тысяч она заполняла какие-то карточки в интернете.

– Не свисти, – ответила она, не отрываясь от телефона. Рядом стояли две миски: в одной – семечки, в другой – кожура от них.

– Клянусь! Сегодня на концерте к нам подошёл американец по имени Кент и пригласил в тур через полгода. Обещал не меньше семи городов.

Марик оторвалась от телефона и взглянула на Люка.

– Я тоже поеду, – сказала она.

Люк ответил, что вряд ли это возможно, потому что у неё нет заграничного паспорта, поэтому даже если она успеет его получить, то американскую визу ей точно никто не даст – только трата денег и времени. Марик в ярости подскочила с кровати – обе миски пе­ревернулись. Она крикнула, что тогда Люк тоже не поедет – она его не отпустит. Марик загребла ладонью семечки и начала их жевать с кожурой. Её челюсти работали как жернова. Люк испугался, а Ма­рик, проглотив семечную кашу, повторила, что без неё Люк никуда не поедет. Опустив голову, он вышел из комнаты. На кухне лежала пачка «Петра I», которую забыл Шикарный. Люк вытащил сигарету и закурил – впервые в жизни. Ему нужно было что-то сделать – как-то отвлечься от всего этого ада.

– Парни, я, наверное, не смогу поехать в тур. У меня дома проблемы, – сообщил Люк на следующий день Шикарному и Карапе­ту. – Вам нужно искать замену.

– Что-то случилось? – спросил Карапет.

– Да что у него случилось?! – перебил Шикарный. – Случилась Марик! Ведьма завистливая. Не отпускает, небось?

Люк потупил взгляд, и тут Шикарный взбесился. Он грозился «задушить тупую бабу и потом оторвать ей голову вместе с её де­бильными косичками». Но, успокоившись, пообещал всё уладить до конца дня. Он лично поехал с ней разговаривать. Люк вернулся до­мой поздно – он просто гулял по центру Москвы, курил и глазел на людей. Томился в ожидании, чувствуя себя дождевым червём: вреда от него нет, но и пользы – тоже нет.

– Привет! – сказал Люк, когда вошёл в квартиру.

Марик его ждала. Она улыбалась, но глаза у неё были заплакан­ными – грустная новогодняя ёлочка.

– Люк, извини меня! Поезжай в эту чёртову Америку. Я не зна­ла, что она тебе так нужна. Мне она не сдалась. Чего я там не видела? Лучше во Владимир рвану. В детском доме погощу. С подружками погуляю. У Алиски ребёнок родился, а Машкин парень повесился с похмелюги. Надо проведать её.

– Хорошо, Марик. Спасибо, любимая! – лепетал Люк.

Они оба поймали грустную волну и, наплакавшись вдоволь, ещё долго курили на балконе, разговаривая по душам. Отношения в семье наладились – в том смысле, что Марик продолжала до­минировать, а Люк плыл по течению. Денег на Америку он занял у мамы. Она отдала ему всё, что у неё было – сто пятьдесят тысяч, которые скопила на похороны. Мама сделала это со спокойной ду­шой – всё-таки любимому сыночку на благое дело. Она верила, что рано или поздно он добьётся успеха. Визы ребята получили без проблем, а вот билеты на самолёт вышли дорогими из-за багажа: двух гитар и барабанных тарелок. Кент смог организовать восемь концертов и сам нарисовал туровый постер: скелет около Крем­ля и сверху надпись – Pohoronnyi orkestr, а в скобках пояснение – Russian Funeral Band.

Люк, Шикарный и Карапет прилетели в Нью-Йорк рано утром. Их встретил Кент на своём минивэне, багажник которого был загружен первоклассным бэклайном: гитарными усилителями с кабинетами Marshall и барабанами Tama. Распихав кое-как ин­струменты, ребята расселись в машине: Шикарный – впереди, а Карапет и Люк – сзади. Тур начался. Первый концерт проходил в Нью-Йорке, прямо в Бруклине, поэтому ребята сразу решили на­полниться туристическими впечатлениями. Кент везде водил и всё показывал, а пообедали они «Маргаритой» за доллар. Каждый съел по три куска: пицца была невероятно вкусной – в России никто та­кой не пробовал, а Шикарный даже сказал, что майонезная пицца в кафе «Пицца» на Большой Московской уступает этой бруклин­ской. Это была очень высокая оценка.

Концерт прошёл интересно. У Люка сложилось впечатление, что американцы смотрят на «Похоронный оркестр» как на туземцев, пытающихся копировать господина. Никто не рубился – все стояли скрестив руки и вяло мотали головами. Всем было откровенно пле­вать на Russian Funeral Band – ждали две следующие группы, но по­сле выступления к Люку подошёл высокий парень в очках и сказал, что ему очень понравилось. Вроде бы искренне. Они разговорились, и парень предложил посидеть на крыше этого здания: поболтать и раскуриться – у него как раз завалялось три косяка. Все были «за», и ребята провели вечер в расслабленных разговорах, созерцая ве­черний Нью-Йорк, великий и ужасный – по-другому и не скажешь.

Потом был Вашингтон. Там ребята гуляли около Капитолия, и Люк зачем-то купил пляжное полотенце с рожей Обамы и надпи­сью «Рождённый на Гавайях». Концерт прошёл весело, а ночевали они у одноклассницы Карапета – очень милой девушки, которая уехала из России пять лет назад. Следующий город – Коламбус. Там произошёл курьёз: на концерт Russian Funeral Band пришла рус­ская старушка. Её пустили бесплатно, но ей совсем не понравилась музыка. Она сказала, что ожидала совсем другого, а это какой-то сатанизм. Все долго смеялись и решили пойти в бар, где познако­мились с весёлым чеченцем по имени Лёха. Он угощал всех пивом и дал ребятам телефон своего друга Рафика из Чикаго, заверив, что тот обязательно поможет, если будут проблемы. Как в воду глядел.

Концерт в Чикаго по каким-то причинам сорвался. Шикарный позвонил Рафику, и тот пригласил их сыграть в своём баре – у него намечалась гавайская вечеринка. «Похоронный оркестр» приехал, но так и не выступил, потому что сразу началась жёсткая пьян­ка. Алкоголь, марихуана и девочки – ребята всё это делали, а наутро подыхали с похмелья, но всё же были счастливы. Следующие три города прошли позитивно и штатно: Гранд-Рапидс, Питтсбург и Кливленд. Последней остановкой должен был стать Бостон, но там тоже концерт отменили. Тур закончился заранее, и у ребят остава­лось ещё три дня до отлёта. Они вернулись в Нью-Йорк и всё время увлечённо гуляли. Никому не хотелось улетать, разве что Карапет вспомнил про коржики.

– Вот бы сейчас коржиков с чаем. С обыкновенным, прозаиче­ским чаем!

Они сидели на лавочке в Центральном парке. Все четверо кури­ли, и у каждого в руке было по бумажному пакету с банкой пива.

– Но чая нет, а банка пива, говорят, сокращает жизнь на пятнад­цать минут, – продолжил Карапет. Он встал и произнёс тост, как настоящий армянин: – Так выпьем эту банку пива с радостью, по­тому что, когда мы вместе, эти пятнадцать минут бесценны. За вас, друзья!

Кент, Люк, Карапет и Шикарный чокнулись и немедленно выпи­ли. Завтра с утра «Похоронный оркестр» должен лететь в Москву. Было немного грустно, но открывались заманчивые перспективы, и Шикарный даже светился от них изнутри. Он был почему-то уве­рен, что эта гастроль прославит их группу, сделает её особенной. «Всё-таки Америка, – говорил он и тыкал пальцем в небо, – уро­вень». Он считал, что на их концерты теперь повалят новые люди, и даже не сотнями, а тысячами, поэтому уже через год – не поз­же – «Похоронный оркестр» будет выступать в «Олимпийском». «Пришло время молодых», – выкрикнул Шикарный, и все его под­держали. Каждый верил, что в будущем его ждёт только хорошее, но… по приезде в Россию всё пошло по пизде.

Пятница

Поп бредил всю ночь и ни разу не заснул как следует. Иногда к нему подходила Марик и вытирала лицо влажной салфеткой. Это было приятно. Поп хотел сказать ей спасибо, но горло не работало, зато он отчётливо слышал её голос, похожий на крик безжалостной птицы. Поп вздрогнул. Он вспомнил ту самую птицу – на разбитой тарелке. Это случилось после того, как Марик его бросила. Тарелка разлетелась вдребезги, но уцелел кусок в центре, и с него на Люка смотрел красногрудый снегирь. Он был как живой – только с от­коловшейся лапкой. Так и хотелось выдернуть его из керамики и задушить в кулаке. Марик что-то говорила, и крики снегиря, как раскалённые головёшки, мучительно обжигали мозг. Болезнь иссу­шала Попа: отнимала его душевные и физические силы.

Уже поздним утром Марик разбудила Попа и приказала ему вы­пить лекарства: пять таблеток, две капсулы и стакан с шипучим ви­тамином. Запахи не вернулись, но Поп чувствовал себя лучше, чем ночью. Он даже подумал, что преодолел кризис, – это его ободрило. Поп закурил: по шарикам дало изрядно, но в целом – без послед­ствий, разве что ускорилось сердце. Марик сделала завтрак: завари­ла пакетик чая и выложила на блюдо овсяное печенье. Поп сказал, что не голоден, его немного мутило, но Марик настояла, чтобы он перекусил, потому что впереди был сложный день – финальная ре­петиция и потом автограф-сессия. «На одних лекарствах не протя­нешь. Это же не порох», – рассмеялась Марик, а Попу чем дальше, тем становилось хуже. Симптомы возвращались один за другим: нос, желудок, кости. Новая порция таблеток ещё не успела подей­ствовать, а старая уже отпустила.

– Мне плохо, Марик! – сказал Поп. – Лучше отменить репе­тицию и вообще… Извини, я не смогу выступить в воскресенье. Сердце ужасно стучит. Пожалуйста, Марик. Всё это может плохо закончиться!

– Тебе нужно просто успокоиться, Люк. Ты любишь меня?

– Боже, Марик, зачем ты спрашиваешь? Больше всего на све­те, но…

– Никаких «но». Что у тебя болит, зайчик? – Марик сказала это тоном бабушки, которая обязательно поможет.

Поп перечислил – всего пять пунктов. Марик записала их на бумажку и пошла в аптеку, откуда вернулась с пятью лекарства­ми – по одному на каждую хворь. Как верно подметили в народе, простота хуже воровства. Марик не понимала, что лечить нужно не последствия, а причину. Она даже не читала инструкции – просто выдавила пять таблеток и приказала их выпить. Поп послушался, а сверху ещё добавил снотворного, совсем немного. Он лёг на ку­шетку и спросил, когда им выезжать. Марик ответила, что через три часа, и Поп уснул достаточно мирно. Лекарства так сошлись, что дали хороший эффект. Поп проснулся бодрячком, хотя с поносом и сердцебиением, которое Поп оценил в восемьдесят пять ударов. В целом он чувствовал в себе силы.

– Извини, может, покурим? – спросил Поп. – Очень хочется.

– Если хочется, то обязательно нужно. Говно вопрос, – ответила Марик и вы­тащила из пачки две сигареты. Кухня наполнилась сизым дымом.

Дышать стало нечем, и Поп услышал своё сердце. Оно гулко сту­чало, спешило, скрипело, пугало, а его удары больно отдавали в кости – ощущения как при невралгии. Интуитивно Поп начал вертеть головой и вращать телом, чтобы кости не стояли на месте. Ему ста­ло легче, но кровь прилила к лицу. Марик захихикала – ей казалось, что муж прикалывается, а у него всё плыло перед глазами и начался приступ кашля. Марик дала ему ещё таблеток и вызвала такси. Поп долго собирал вещи, стараясь держаться, хотя бы стоять на ногах. Он постоянно вскидывал плечи и болтал головой, повторяя про себя, что всё нормально. В такси Поп отрубился на час, благо они попали в пробку. Очнулся он опять ободрённым и подумал, что те­перь-то кризис точно преодолён, а сон – лучшее лекарство.

– Всем привет! Ребят, извините ради бога за опоздание! – крик­нул Поп, когда забежал в клуб, – немного наигранно, но уважитель­но к остальным. – Попали в пробку! Честное слово!

Выпалив всё это, Поп тяжело задышал. Сердце вырывалось из груди. Пробежка его подкосила. Он присел на кресло и, улыбнув­шись, сделал вид, что наблюдает за сценой. Все неловко молчали. Вдруг Марик подхватила Попа за руку и повела в гримёрку. Там сидели какие-то люди и пили чай. Марик всех выгнала и, переодев Попа в концертный костюм, вручила ему палочки.

– Иди! Не мандражуй! Я сказала всем, что ты приболел вчера, и мы лечимся. Попросила, чтобы репетицию сократили. И глотку не дери как бешеный. Понял меня?

Поп уверенно кивнул: начали действовать лекарства, и он по­чувствовал себя марафонцем, которому нужно распределить силы по дистанции. Поп вышел на сцену и сел за барабанную установку. Музыканты ждали, когда он по традиции отсчитает.

– Раз, два! – начал Поп – сначала голосом, а потом добавил па­лочки: – Раз, два, три, четыре!

Вступили остальные инструменты.

– Люк, я твой отец! – выкрикнул Поп в микрофон. Получилось неплохо, организм выдержал. Поп ликовал. Им овладело бодрое, здоровое настроение. Музыка всегда его лечила, и первые три песни из двенадцати прошли без сучка и задоринки.

– Пауза, ребятишки! – сказал Шикарный. – Перекур.

Он подошёл к Попу и протянул ему пачку «Петра».

– Херово выглядишь, – усмехнулся Шикарный. – Приболел, бе­долага. Ну ничё. До воскресенья оклемаешься. Лечись только. От­менять шоу – не вариант. Совсем не вариант. Мне бабки очень нужны. Мне же десять процентов от прибыли, так?

– Так, – ответил Поп и затянулся. Табачный дым колом встал у него в горле. – Я больше не хочу. Докури, пожалуйста.

– На хер она мне нужна? У меня своя есть сигарета. Выкинь! – ухмыльнулся Шикарный и ворчливо добавил: – Или Марику от­дай. Припёрлась всё-таки, сучка. Я так и знал, что она возьмёт тебя в оборот. Я же предупреждал тебя по-дружески. Зря не послушался!

Перекур закончился. Следующим по списку был кавер на Bad Balance, «Светлую музыку». Поп обожал эту песню, а когда начал петь, забылся и не попал в ноты. Он начал подстраиваться, но всё как-то мимо. Его охватила паника, которая прорвалась приступом кашля. Музыканты остановились, наблюдая за трясущимся лиде­ром: басист и клавишник – с интересом, а Шикарный – с опаской. Он не для этого уходил из кавер-группы, лишая себя стабильного заработка. Шикарный подошёл к Попу и спросил, всё ли нормально. Тот заверил: конечно, просто слюна попала не в то горло. Они опять начали «Светлую музыку». На этот раз получилось отлично, как и следующие пять песен. Оставалось ещё три, но Шикарный опять потребовал перерыва: покурить и выпить вискарика против голов­ной боли, а также прочих змеюк. Это он так намекал на Марика.

– Держи! – Шикарный протянул Попу уже пачку «Кента».

Они закурили. После третьей затяжки Поп отяжелел и, приот­крыв рот, уставился на свою сигарету. Она медленно тлела, и Поп сосредоточенно наблюдал, как прибавляется пепел. Пепел был бел, как снег, и глаза никак не могли к нему привыкнуть. В них замель­тешили белые мушки, и Поп зашёлся агрессивным сухим кашлем, от которого звенело в ушах. Опять все смотрели на то, как кор­чится барабанщик. Теперь он оклемался только через пять минут, а лицо стало бордовым. Репетиция продолжилась, но уже как-то нервно. Поп стучал будто в горячке, так же агрессивно, как до это­го кашлял, а в вокале чувствовалось раздражение, причём силь­ное. Возможно, побочные действия лекарств? На одиннадцатой песне Поп резко остановился и заявил, что его «вымораживает эта дурная бесконечность – эти тупые четыре аккорда».

– Ради бога, хватит их играть! – выкрикнул он. – Ты придумал говно. Можешь придумать больше аккордов? Их нужно срочно за­менить!

Шикарный удивлённо приподнял брови: какая-то букашка ему указывает, как писать песни? Это был вызов.

– Ты мне? – ухмыльнулся Шикарный, но Поп не успел ответить. У него начался новый приступ кашля, ещё мощнее. Его трясло как в конвульсиях.

Поп не удержался на барабанном стуле и упал. Откуда-то вы­скочила Марик и начала визжать. Все побросали инструменты и бросились к Попу, подняли его, взяли под руки и отнесли в гри­мёрку. Что удивительно, никому даже в голову не пришло вызвать скорую, а тут ещё Марик подсуетилась, сказав, что сама позабо­тится о муже: он просто приболел и устал с непривычки. Все поки­вали, только Шикарный показал Марику жест, что нужно погово­рить. Они вышли на улицу и закурили. Оба были заинтересованы, чтобы концерт состоялся, а тут ещё Зазор позвонил и умолял что-нибудь сделать. Он даже готов был поделиться прибылью. Марик поставила на громкую связь, и они стали торговаться.

– Могу дать Шикарному десять процентов, – сказал директор. – Тебе, Марик, три.

– Нет, – прозвучали одновременно два голоса.

Шикарный заявил, что меньше чем на двадцать пять процентов не согласен, а Марик устроила истерику, требуя себе пятнадцать. Компромисс удалось найти быстро. При условии, что концерт со­стоится, Зазор получит тридцать процентов, Шикарный и Поп – по двадцать, а Марик – так уж и быть, десять, чтобы не ставила палки в колёса. Оставшиеся двадцать процентов причитались ба­систу, клавишнику, звукорежиссёру и так далее.

– Отлично, отлично! – Шикарный метнул бычок в снеговую жижу, сделав её ещё грязнее. – Я в деле! Будем лечить пациента. Ду­маю, его реально поднять на ноги до воскресенья. Он вроде бодряч­ком, только измучен немного. Отдых, куриный бульон, правильные лекарства – и всё будет чикимони. Зазор, готовь бабки!

– Главное – чтобы в день концерта он вышел на сцену, – отве­тил Зазор и повесил трубку.

– Главное – чтобы в день концерта он вышел на сцену, – повто­рила Марик и ухмыльнулась. – А если подохнет, тем лучше для нас.

- Лучше? - Шикарный отшатнулся.

Он не был ангелом, но это было уже слишком, слишком… цинично.

– Если предашь меня опять, – прошипела Марик, – подохнешь вместе с ним! Понял?

– Какая же ты… – ответил Шикарный, не в силах подобрать нужное слово. Все они были чересчур мягкими для неё.

– Ты ещё хуже, гад! Ты же козлина бородатая. Бросил меня, ско­тина. Думал, просто так от меня отвяжешься? Я всё ещё его жена, и фамилия моя – всё ещё Неделина. Я наследница всего. А ты, обор­мот, хоть и кобель паршивый, но нравишься мне. Иди забирай его – и поехали отсюда.

Шикарный помедлил, но всё же повиновался. Он успокоил всех музыкантов, отменил пресс-конференцию и довёл Попа до такси. Они поехали к нему домой. Поп был в сознании, немного в тума­не. Он пришибленно сидел у окна и рассматривал зиму. Ей было всего два дня, но она сразу взялась за дело. Температура в Москве упала до минус двенадцати, и люди ходили, как кочаны капусты, с накинутыми капюшонами: без них ветер пронизывал шею как гильотина. Трамваи ехали будто прихрамывая – качались из сто­роны в сторону, как матросы, только что сошедшие на берег. Поп отвернулся от окна и посмотрел на своих спасителей: Марик вжа­лась в кресло и шмыгала носом, а Шикарный снял тёмные очки и остался будто без глаз – без души.

Поп сам дошёл до квартиры и разделся. Марик уложила его в кровать и выдала горсть таблеток, среди которых было и снотвор­ное, но оно долго не брало, и Поп слушал, как трутся между собой его кости. Эти звуки сводили Попа с ума, особенно когда между ними пробивался безжалостный крик снегиря. Марик подходила и что-то говорила – Поп не мог разобрать, что, и всё дальше улетал от реальности. Ему нестерпимо хотелось курить и курицу-гриль в лаваше, но не было сил подняться. В комнату зашёл Шикарный и что-то спросил у Марика. «Наверное, про меня», – подумал Поп и провалился в тягучий бред: в глазах прыгали красногрудые сне­гири и требовали денег.

* * *

– Я не могу так жить! – визжала Марик. – Я молодая баба. Краси­вая. На меня все мужики пялятся, а я в обносках хожу. Мне новые шмотки нужны! Где бабки? Ты обещал мне десять тысяч! Где они?

Марик и Люк курили на балконе.

– Извини, любимая. У меня пока нет совсем денег. Я же заплатил вчера за квартиру. – Люк весь сжался и стал похож на грустную пружи­ну. – Понимаешь, на одной работе аванс через неделю, а со второй меня уволили. Я же пропустил там пару дней из-за концертов, ког­да мы ездили на Урал. Думал, мы там хорошо заработаем, но людей мало пришло. Ты же знаешь… Извини, любимая!

– Ненавижу твою группу! Этот сраный «Похоронный оркестр»! – Марик швырнула пепельницу в стену. – Отдохнул, значит, у негров. А толку? Такой же бомж нищий остался! Жрём помои, как черномазые. Те­бе-то нравится, я смотрю, а у меня желудок болит. Изжогой муча­юсь, ещё и дрищу через день. Мне язва грозит! Слушай, Люк, тебе нужно выбрать – я или группа. Нормальная людская жизнь или это бомжевание! Мне нужны деньги! Я – женщина в расцвете сил!

Скандалы, подобные этому, стали обычным делом после Амери­ки. Несмотря на радужные перспективы, «Похоронный оркестр» так и не выстрелил, он даже не прогрессировал. В Москве на них ходили всё те же двести-триста человек, а в провинции сборы ста­ли ещё хуже: хорошо, если сотня, но обычно меньше. Выделялся только родной город: однажды там набилось в клуб четыреста че­ловек. «Похоронный оркестр» стал достоянием Владимира. Это, конечно, радовало ребят, но огорчала ситуация в общем – долго так продолжаться не могло. Энтузиазм в группе постепенно падал: репетиции становились реже, новых песен не было, а концерты вообще угодили в «Красную книгу». Теперь у каждого появились свои дела, что ещё хуже – другие приоритеты. Например, Карапет поступил в аспирантуру и прямо сказал, что зубным врачом быть выгоднее, чем музыкантом.

– Музыкой не заработаешь, – констатировал он. С Америки про­шло всего два года. – Нужно искать другие пути в жизни, как бы ни горела душа!

– Ни хера ты не прав! – возразил Шикарный. – Меня тут пригла­шают в кавер-группу. Предлагают хорошие бабки. Понятно, играть не своё, но зато ведь играть! Играть на гитаре и получать за это при­личные бабосики!

– И ты согласился? – насторожённо спросил Люк.

Он прекрасно понимал, что невозможно быть долго участни­ком двух групп – это как встречаться с двумя девушками. Рано или поздно придётся выбирать, и что-то подсказывало Люку, что вы­бор будет сделан не в пользу «Похоронного оркестра».

– Пока нет, но, будь уверен, соглашусь. А чё не согласиться? Я ж не могу жрать святой дух. Ездить на святом духе. Бабам розы покупать за святой дух. Так не бывает. Нужно где-то арбайтен, но арбайтен бывает разным. Я не хочу быть менеджером или кладовщиком. Я – гитарист. – Шикар­ный закурил. – Соглашусь стопудово.

Двое из троих уже не верили в «Похоронный оркестр», только Люк и остался. Он убеждал парней, что нужно записать второй аль­бом, после которого уж точно прорвёт, но обратная реакция была вялой. Всё это тянулось ещё год, и летом 2017-го «Похоронный ор­кестр» объявил о своём распаде, выпустив две новые песни – всё, на что они оказались способны после Америки. На прощальный концерт пришло очень много людей – в клуб, рассчитанный на че­тыреста человек, запихнулось шестьсот. Зал ходил ходуном, а уже на следующий день всё это стало прошлым. Люк осиротел без музыки, но ради Марика сжал кулаки и устроился на две работы: продавцом в овощной магазин и курьером в «Суши Wok». Свободного времени почти не было, впрочем, денег тоже не хватало.

– Яшка-то джип себе купил, – язвительно сказала Марик. – Все соцсети им засрал. Гонщик херов!

– Да, – подтвердил Люк, – его кавер-группа стала популярной. По телику недавно их видел. У Малахова вроде.

Люк и Марик курили на балконе. Была ранняя весна, и недавно растаял снег. Воздух посерел, а люди, как легковушки, поменяли зимнюю обувь на резиновые сапоги или галоши. На тротуарах чав­кала слякоть, но слякоть позитивная, которая не замёрзнет, а испа­рится.

– Попросись к нему тоже. – Марик затянулась. – Десятку за кон­церт будешь рубить как с куста. Он же тебе предлагал.

– Ни за что! – ответил Люк. – Извини, но это… это предатель­ство музыки. Предательство своего таланта. Ты хочешь, чтобы я стал кабачником? Извини, но я не могу так. Пожалуйста, пойми, это против моих убеждений. Знаю, я мягкий человек, но только не в этом. Извини, пожалуйста!

– Гад ты, Люк! Гадина самая настоящая! – Марик затянулась и с отвращением выдохнула из себя дым, как дракониха. – Моло­дость свою на тебя просираю. И ради чего?

– Ради любви, – ответил он. Для него это было очевидно.

Марик истерично рассмеялась. Её веселили эти слова – она не понимала любви, ценя в жизни больше всего комфорт и безопас­ность.

– Слышь, любовь, где пять тысяч, которые ты мне обещал на платье?

Люк начал оправдываться, что оплатил квартиру и купил про­дукты на неделю вперёд, а сигареты – на месяц, поэтому сейчас де­нег нет – нужно ждать аванса с первой работы. Марик спросила про вторую. Люк ответил, что с неё пришлось уволиться, потому что там заставляли работать сверхурочно, но у Люка банально нет свободного времени. Марик спросила, куда же он его «девает». Люк долго вилял, но в итоге признался, что помогает детскому дому на районе и хочет устроиться туда дворником на двадцать тысяч, а на самом деле быть ответственным за музыку для детишек.

– Не смей! – крикнула Марик. – Чем работать за эти копейки, лучше в армию пойти. Сейчас там хорошо платят и сертификат на жильё дают. Одежда бесплатная! Льготы всякие!

Люк даже раскрыл рот: какая ещё армия? Это противоречило его мировоззрению. Он, конечно, не называл себя пацифистом, но всегда сторонился брутальной стороны жизни. Ему не нрави­лись кишки и кровь, а его самым ужасным детским кошмаром был Фредди Крюгер. Люк аккуратно отказался от предложения Марика. Она разозлилась и выбежала из квартиры. Через час Люк позво­нил ей, но телефон был уже отключён. Марик не пришла ночевать, и Люк обратился в полицию. Там его послали: усатый полицейский, посмеиваясь, сказал, что баба – не воробей, вылетит – не поймаешь. Ищи новую или подожди ещё пару-тройку дней, может, она вернёт­ся, а если уж нет – приходи: заявление примут. Люк покраснел, но не стал ругаться, обозвав про себя полицейского «усатым тараканом».

– Привет, красавчик! Скучал без меня? – Марик открыла квар­тиру своим ключом. Прошла неделя с её ухода, и… Марик очень изменилась. Новогодняя ёлочка стала шикарной: в дорогой одежде и с новой причёской. Косички исчезли, но руки всё ещё были уве­шаны фенечками.

Люк спросил, что всё это значит. Марик ответила, что уходит от него, потому что нашла себе другого человека, который заботится о ней, не жалея денег и времени. Люк прислонился к стене, после недели тревожного ожидания он испытал странное чувство: радо­сти – оттого что Марик вернулась, но и отчаяния – оттого что она сразу уходит.

– Навсегда? – спросил Люк.

– Да. Нам придётся разбежаться, – легко ответила Марик. Ей было прикольно. – Я за вещами приехала.

– Развод?

– С этим погодим пока. Потом разберёмся. – И она, не сняв крос­совок, прошла в комнату. Открыла шкаф и начала выкидывать из него своё барахло. Оно уместилось в большую спортивную сумку.

– Кто он? – спросил Люк.

Марик подошла к окну и, откинув штору, кивнула куда-то вниз.

– Вон он, курит, красавчик мой. Шикусик!

Это был Шикарный. Он стоял около красного джипа в красной жилетке, как красногрудый снегирь на тарелке. Такой же важный и безжалостный, с такой же красной грудью. Он добродушно по­махал рукой, вроде как увидел старых знакомых. Люк подумал, что оба эти человека абсолютно аморальны, но всё же они… ему близ­кие люди и… просто такова жизнь.

– Не может быть! – простонал риторически Люк. Он совсем не удивился, но всё же был поражён.

– Может, Люк. Может. Я давно на него глаз положила, а он – на меня. Только не харься на нас. Ты сам говорил, что любовь и всё такое. Меня вот обуяла. Спасу нет. А тебе всего хорошего. – Марик закинула сумку на плечо и открыла входную дверь.

– Подожди, – крикнул Люк. – Дай хоть фенечку!

Марик развязала первую попавшуюся – даже не выбирала – и бросила на пол. Дверь хлопнула.

– Боже, она ушла, – прошептал Люк и, подняв фенечку, надел её на левую руку.

Фенечка была из бисера – красно-белая. Люк повертел её на за­пястье и, закурив, прошёлся по комнате. Всё рухнуло, ничего не осталось: ни группы, ни жены, ни друга – только мама и Влади­мир. «Туда и надо ехать», – решил он, но вдруг закончилась сигаре­та. Смяв в руке пустую пачку, Люк открыл ящик, где с утра лежал целый блок, но его там уже не было – видимо, Марик забрала. Люк обыскал всю квартиру – ничего, ни одной сигареты, даже в пе­пельнице не было достойных бычков. Люка перемкнуло. Его охва­тила буйная ярость. Он скинул со стола любимую тарелку Марика. Тарелка разлетелась вдребезги, как стая ворон, но остался снегирь. Марик ушла, но осталась любовь, поэтому ночью Люк склеил та­релку, подумав с надеждой: «Авось, ещё пригодится».

Суббота

Ночь, не ночь – Поп не мог этого знать. Он находился в лихо­радочном ауте. Ворочался на кровати, тяжело дышал и перечислял про себя ноты: до, ре, ми, фа, соль, ля, си. Марик кое-как растол­кала его и заставила проглотить горсть таблеток. Спустя примерно час они подействовали, и Поп немного ожил. Он с трудом поднялся с кровати и взял градусник. Футляр был тугим и неприятно пласт­массовым. Поп зажал холодную стекляшку раскалённой подмыш­кой. Приятное чувство, но быстрое. За минуту градусник нагрел­ся до тридцати девяти градусов. «Я или умру на сцене, или спасусь в больнице», – подумал Поп. У него затряслись руки и начался при­ступ кашля. Прибежала Марик и уложила его обратно в кровать.

– Мне срочно нужно к врачу, – умоляюще сказал Поп, но Ма­рик была категорически против. Она убеждала, что всё нормаль­но, через пару часов лекарства подействуют и начнётся восста­новление.

– Я консультировалась с лучшими шишками! Они что мне на­болтали, я то и купила. Все лекарства импортные. Германия и Фран­ция. Самые дорогие брала!

– Нет, – Поп в это не верил, – вызови, пожалуйста, скорую. Ради бога, Марик.

– Расслабься, Люк! Чего ты как девочка! У нас в детском доме ещё хлеще болели, и все живы-здоровы. Через часок всё будет тип-топ. Верь мне!

– Любимая, дай телефон, пожалуйста. Дай ради бога. Я умираю.

– Там батарейка села. Давай, Лючок, закрывай быстрей глаза. – Марик вытащила из халата пластинку снотворного, выдавила две таблетки и засунула их мужу в рот. – Тебе нужно поспать. Закры­вай глазки. Молодчина! Хороший мальчик!

Марик гладила мужа по лбу, теребя его пропотевшие волосы. Поп послушно лежал с закрытыми глазами, постепенно погружаясь в липкий сон. Ему казалось, что всё вокруг липкое – в поте, саха­ре и соплях, а внутри него самого – горячая тротуарная жижа. Она кипела, и на стенках лёгких конденсировалась едкая соль, которая прожигала ткани, мышцы, кости, плоть. Одним словом, коррозия человека. С ней боролся ветер. Он периодически залетал в лёгкие и выдувал соль в атмосферную трубу. Иногда этот ветер был ура­ганным, от которого тряслось всё тело – натуральное землетрясе­ние. Попу не нравились эти катаклизмы, но он понимал, что без них нельзя: как тогда спасаться от коррозии?

«Дзи-и-инь!» – кто-то настырно вжал дверной звонок.

Поп очнулся. Ему было холодно, а его губы стали синими. Они потрескались и очень болели – казалось, что они покрыты железной стружкой. Поп провёл по ним языком, причинив себе нестерпимую боль, но иначе он не мог – это нужно было сделать, чтобы почув­ствовать себя человеком. Сознание Попа крепло. Он лежал на спине и видел над собой яркие холодные звёзды. «Чушь какая-то», – поду­мал Поп и проморгался. Оказалось, что это была всего лишь полоса света, шпионившая через занавески.

«Дзи-и-инь!» Послышались шаги Марика. Она была в тапоч­ках-собачках. Дверь открылась, и кто-то зашёл в квартиру. Повеяло холодом. Судя по всему, мороз на улице крепчал. Поп услышал не­приятный голос Зазора. Тот заглянул в спальню и долго смотрел на Попа, оценивая его, как мороженую рыбу. Директор спросил, как Поп себя чувствует. Тот в ответ слабо кивнул и начал кашлять, но просто ветром – не ураганом. Зазор прикрыл дверь, и Поп снова провалился в лихорадочный аут. Ему мерещилась зимняя ули­ца – такая же грязная, как лёгкие курильщика, который вдыхает в себя по две пачки в день. Вдруг всё закрутилось снежным винтом, и у Попа начался ураганный приступ кашля.

«Дзи-и-инь!» – опять кто-то домогался до входного звонка.

Поп услышал осторожные шаги Марика. Она подкралась к две­ри и посмотрела в глазок. Увиденное её встревожило.

«Дзи-и-инь! Дзи-и-инь! Дзи-и-инь!» – Из-за двери послышались чьи-то крики. Поп не мог разобрать чьи. Вроде бы женские. Они обещали вызвать полицию.

У Марика не было другого выхода, поэтому щёлкнули два зам­ка. Дверь резко распахнулась, и в квартиру влетела мама Попа. В од­ной руке она держала чехол с баяном, а во второй – сумку, перепол­ненную пирожками и конфетами «Мишка косолапый».

– Где Люк? Я его отец, а не только мать! – закричала она. – Он обещал меня встретить с электрички. Я час ждала у турникета. Те­лефон у него не работает. Что это такое вообще? Люк, гадёныш, где ты? Выходи, подлый трус!

Марик нервно посматривала на дверь большой комнаты и ку­сала губы.

– А ты, шаболда, опять тут? Опять припёрлась, сыкуха? – про­должала ругаться мама. – Как ты появляешься, жди беды. Где мой сын? Где Люк?

Лицо Марика исказилось в злобной гримасе, даже косички и фе­нечки не могли скрыть её человеческого изъяна, её червоточины. Никогда она не была новогодней ёлочкой – так, сорняк подзабор­ный. Марик хотела наброситься на свекровь и выцарапать ей гла­за, но тут из большой комнаты вышел Шикарный в красном хала­те и пляжных тапочках. Пришла очередь мамы искажаться. На её лице было даже не удивление, а ступор и смятение. Ошеломление, а Шикарный посмеивался. Его холёная рожа с густой бородой све­тилась довольством. Он подошёл к маме и попросил её не волно­ваться. Он сказал это тоном, после которого обязательно начнёшь волноваться. У мамы выпали из рук чехол и сумка.

– Поп приболел немного, – добавил Шикарный. – Мы его сейчас лечим по полной программе. Денег вложили в это дело капитально. Всё будет окей. Зуб даю, маман!

– Кто это – вы? – не поняла мама.

– Я и Марик. Самые близкие ему люди. Люк подтвердит!

– Вы опять спелись? Господи, помоги! – Мама прикрыла рот ру­кой и вдруг начала визжать: – Где мой сын? Где Люк? Я его отец, а не только мать!

Как вишенка на порочном торте, из комнаты вышел Зазор. Он попросил не кричать: ором делу не поможешь.

– Давайте искать выход из ситуации. На кону большие деньги! Все билеты проданы, и концерт должен о-бя-за-тель-но сос-то-ять-ся! Нужно сделать всё красиво! Согласны?

Марик и Шикарный молчали, потупив глаза, а мама ещё больше раззадорилась от сверхциничных слов Зазора. Она начала нецен­зурно выражаться, и самым лёгким из ругательств, которым она наградила «святую троицу», стала фраза «подонки и пидарасы, не­достойные даже ногтя моего любимого сыночка Люка». Растолкав всех, мама бросилась в большую комнату, но там было пусто, если не считать тихой музыки и табачного дыма. На столе в ряд стояли пивные банки и две бутылки коньяка. На тарелке лежала заветрен­ная мясная нарезка. В комнате явно шла дружеская пирушка.

– Сволочи! Какие же сволочи! – крикнула мама и забежала в спальню.

Поп ловил воздух ртом, как рыбёшка. Его грудь вздымалась под ударами сердца, а кровь била в виски, как в тугой бубен. Вид сына ошеломил маму. Она медленно подошла к кровати и встала на коле­ни. Вдруг подскочила и включила телевизор – по каналу «Россия» показывали финал шоу «Ищем таланты! Пятый сезон», для которо­го Поп снимался в понедельник. Мама сказала, что скоро будет его выступление и нужно обязательно его посмотреть, потому что без уверенности человек – ничто, оболочка. Она думала, что это взбодрит сына. Ему и правда полегчало. Он улыбнулся. Мама залюбова­лась сыном. Она гордилась им и растворилась в его улыбке. Только этим можно объяснить, что она сразу не вызвала скорую.

– Мама, у меня ковид. Я не чувствую запахов, – сказал Поп через десять минут, не раньше. Маме нравилось шоу, и сын хотел порадо­вать её, перед тем как огорчить. – Это мне за все мои грехи. Надень, пожалуйста, маску.

– Какие у тебя грехи, Люк? – Мама всплеснула руками. – Ты же святой человек! Нужно вызвать скорую! – Она помедлила. – Но тог­да не будет концерта! – Она ещё помедлила. – Что я говорю, Госпо­ди?! Извини, Боже! Люк, я же твой отец! Я срочно вызываю ско­рую?! – Мама сказала это тоном полувопроса.

Поп кивнул, и мама тут же набрала «112», сообщив, что её сын тяжело болеет ковидом. У него приступы кашля, ломота в костях, жар, температура под сорок и трудно дышать. Оператор ответила, что машина уже в пути. Мама вернулась к сыну и спросила, чего он хочет, что она может для него сделать, пока едет скорая. «Сыно­мать», – тихо ответил Поп. Мама принесла из коридора баян и на­чала играть всё, что в голову лезло, от танцевального до медляков. Телевизор продолжал работать, а в дверях спальни грустно стояли Зазор, Шикарный и Марик. Они уже смирились с тем, что потеря­ли деньги; слегка нервничал только директор, что-то соображая.

– Побегу я, пока скорая не приехала, – сказал он. – Мне никак нельзя светиться. Нет времени на карантин. У меня же бизнес.

Зазор начал одеваться. Вдруг он издал короткий звук «о!» и, взглянув на Шикарного, спросил, сможет ли тот спеть вместо Попа – фо­нограмма не пойдёт, нужна работа с публикой. Побольше «хей-хей» и топанья. Гитарист ухмыльнулся и, закусив губу, посмотрел на боль­ного друга, около которого на баяне играла мать.

– А кто будет… на барабанах? – спросил Шикарный.

Зазор ответил, что у него есть один знакомый, внешне похожий на Попа, его можно загримировать.

– Пускай только барабанит и открывает рот, а споёшь и порабо­таешь с публикой ты! – Зазор громко шмыгнул носом, а Шикарный колебался. В нём ещё оставались капельки совести, но Марик боль­но ударила его локтем под рёбра и шикнула.

– Согласен! – вырвалось у Шикарного.

– Тогда валим отсюда быстрей! Ну! – гаркнул Зазор. Он мог быть очень жёстким.

«Святая троица» выбежала на улицу. Они спрятались за углом дома и вызвали такси, а пока его ждали, согласовали новые условия. Теперь Зазор отсчитал себе пятьдесят процентов, тридцать полу­чал Шикарный, сессионные музыканты и техники – те же двадцать, а вот Поп оставался ни с чем, так как пропускает концерт, все по­считали это справедливым.

– Аллё, гараж, а мне? – спросила Марик.

– А тебе-то за что? – с удивлением посмотрел на неё Зазор.

– Как за что? Я же тоже… – Слова застряли у неё в горле. Она поняла, что осталась ни с чем.

– Давай дадим ей пять процентов, – вдруг вмешался Шикар­ный. – Мы с ней опять вместе. Я без неё не согласен.

– Ладно. Четыре процента берём от тебя, а один – от меня. До­говорились? – Зазор ухмыльнулся.

– Договорились! – в один голос ответили Шикарный и Марик.

«Виу-виу-виу», – орала мигалка скорой помощи, а в спальне Попа работал телевизор, но ещё громче играла на баяне мама.

Она исполняла любимую песню Попа I Wanna Be Your Dog.

– Мама, хватит играть! – простонал Поп. Он был в горячке и бор­мотал неразборчиво. – Мне не хватает воздуха. Уши сейчас лопнут. Сыграй хотя бы Бритни Спирс! Хватит этого панка! Надоел он мне до чёртиков. Я давно в нём разочаровался. Мне всегда нравилась Полина Гагарина, но её было не принято у нас слушать. Сыграй её, пожалуйста! Мама, ради бога. Полиночку!

Поп даже сорвал с себя фенечку, которую всегда носил на левой руке.

– Полиночку! – повторял Поп. – Полиночку!

«Дзи-и-инь!» – перебил его звонок.

– Скорая приехала! – Мама побежала открывать дверь, а Поп уставился в телевизор, где шло награждение победителей. Всего лишь год назад – в четвёртом сезоне – Люк занял там первое место, но всё это теперь ему казалось очень далёким, в каком-то горячем тумане, от которого болит голова. Две слезинки покатились по щеке Попа. Он тихо заплакал, хотя страдал чудовищно. Его внутренний раздрай был сильнее физического.

– Не волнуйтесь, всё под контролем. Мы вас сейчас эвакуиру­ем! – В спальню зашли два медработника в скафандрах и аккуратно переложили больного на складные носилки. Понесли. По телеви­зору как раз показывали выступление Попа на «Ищем таланты!», а потом начались финальные титры. Это последнее, что увидел Люк. Он отключился, но продолжал работать его воспалённый мозг, вспо­миная недавнее прошлое: такое живое и, казалось бы, сулившее дол­гожданное счастье.

* * *

В июне 2019 года Люк вернулся во Владимир. Это случилось че­рез неделю после того, как Марик заехала за оставшимися вещами. Люк пытался с ней поговорить – надеялся, что она перебесится, но его надежды оказались тщетны. В Москве его больше ничто не держало: снимать квартиру накладно, а во Владимире своё жильё и провинциальная стабильность. Разве что мама постарела и была уже не такой сумасшедшей, как прежде. Она стала меньше смеяться и больше заниматься домашними делами. Готовила раз в два дня кастрюлю супа и постоянно жарила картошку, пото­му что в музыкальной школе кто-то подарил ей три пятилитровые банки ассорти. Солёные огурчики хрустели, а помидорчики вну­три были сахарными. Мама их ела вместе с кожурой, а Люк сначала надкусывал и потом высасывал мякоть.

Со временем боль разлуки притупилась. Время если не лечит, то покрывает рану пластырем пыли, давая человеку возможность жить дальше, ведь в жизни всё не только течёт, но и останавливает­ся. Вот и в Люке любовь будто встала на паузу, но не исчезла окон­чательно, притаившись, как древний вирус в глубине ледника. Если не будить его, то можно жить спокойно, так что Люк по возмож­ности изолировал себя от внешнего мира. Правильнее сказать, он устранился от ненужных контактов. Люк не искал встреч с друзья­ми и даже не пытался найти себе новую девушку – он просто плыл по течению. По течению этой неудавшейся любви – авось опять вы­несет на счастливый берег. И вынесло, а получилось это случайно.

Мама видела, что Люк живёт как овощ, хотя способен на многое. Помощь детскому дому – это, конечно, прекрасно, но ведь разум­ное, доброе, вечное нужно нести в массы. Мама решила взбодрить Люка и купила ему синтезатор – старенькую «ямашку», попросив написать мелодию под её баянное соло. Якобы ей это нужно к итого­вому концерту – задание администрации. Люк сначала отказывал­ся, но его быстро затянул творческий процесс. Сын подготовил для мамы три варианта мелодии и устроил прослушивание, где в том числе раскритиковал её баянное соло. Мама не обижалась, ведь она набросала это соло на коленке за двадцать минут. Люк проглотил наживку, и у него в голове заметались идеи, как мальки. Только успевай их вытаскивать из мутной мозговой воды.

Из трёх мелодий мама выбрала ту, которая напомнила ей «Ко­ролеву красоты» Муслима Магомаева. Люк смог создать такую же лёгкую, танцевальную тему, под которую улучшается настроение, а ноги сами пускаются в пляс, особенно во время баянного соло. Маму распирало от роскошности мелодии. Она два дня её напевала, а на третий стала добавлять фразу: «Люк, я твой отец». Сын это записал на диктофон и вставил в уже готовый трек. Получилось очень весело, и мама отнесла песню в музыкальную школу. Все были в восторге: и коллеги, и ученики. Включилось сарафанное радио, и Люк стал набирать популярность – пока местного значения. Ему захотелось ещё. Просто азарт.

Мама договорилась, и Люку в музыкальной школе выдели­ли комнату, где он обустроил себе студию. Люк приглашал туда преподавателей и просил их наиграть мелодию в стиле гаражного панка – что бы это ни значило. Нужен был экспромт, что, как убе­дился Люк, всегда более талантливо, чем выжимание из пальца. Он где-то даже читал, что большинство хитов были придуманы за полчаса, а многие из них – в последнюю минуту. Идея Люка состо­яла в том, чтобы выбрать лучшее из кучи зарисовок, сыгранных отличными музыкантами, и собрать из них мелодию, которая по­корит мир. Эта цель всколыхнула музыкальную школу, и в студию потянулись талантливые люди – люди самых разных талантов. Всем хотелось стать частью новой песни Люка.

Через месяц Люк закончил сбор материала и засел в студии, по­казав первый результат уже спустя четыре дня. Это была мелодия, где за основу Люк взял задорный ксилофон, а в припеве играли баян и скрипка. Маме понравилось, но она спросила, что насчёт текста. Люк пожал плечами и предложил оставить только музыку. Мама от­ветила, что так не пойдёт – это будет слишком пресно для многоува­жаемой публики. Она прошлась по студии и произнесла две фразы: утверждение: «Я приехала с озёр» и ответ: «Надеюсь, с пяти?». Люк долго не мог понять, что это значит. Мама добавила третью фра­зу: «Водка коннектинг пипл». Люк рассмеялся и тут же – впервые в жизни – записал свой вокал, произнеся этот короткий диалог не­сколько раз: с разными настроением и подачей.

– Мама, твои слова прекрасно легли на музыку! – Люк аж под­прыгнул до потолка студии. – Спасибо, Боже!

По такому же принципу Люк сделал ещё две песни: в первой реф­рен сочинила мама, а текст ко второй придумал сын – тоже впервые в жизни. Это были стихи о любви: очень лёгкие, образные и с хо­рошими рифмами. Люк чувствовал, как в нём рождаются компо­зитор и поэт. Он интуитивно стал понимать, как работает песня, что и где должно находиться в ней.

– Люк, вчера по телевизору объявили набор в шоу «Ищем талан­ты!». – Мама курила тонкую сигарету. – Отправь им свою песню.

– Боже мой. Думаешь, стоит? – неуверенно спросил сын.

– Стоит, конечно. Отправляй.

– Извини. А какую?

– Какую-какую. Самую известную, – она рассмеялась, – мою лю­бимую!

– «Люк, я твой отец»? Мама, там же твой голос, если можно так выразиться.

– Вот и переделай со своим вокалом. Как раз обновишь музыку. Ты же лучше стал разбираться. Сам мне на днях говорил.

Уже на следующий день Люк перезаписал песню, и мама отпра­вила её на Шаболовку. Ответ пришёл быстро – Люка пригласили на живой кастинг, где он должен был выступить перед жюри, со­стоящим из двух поп-звёзд и одного рок-идола. Люк страшно пе­репугался, а мама будто заново сошла с ума и развернула бешеную деятельность. Сначала она выбирала сценические костюмы, потом лично занялась постановкой шоу: огоньки, танцы и красивые ин­струменты. Выступать они с Люком решили вместе, как дуэт «Сы­номать». Сын играл на ксилофоне, а мама солировала на баяне. Пели оба. Для себя мама взяла в аренду баян с неоновой подсвет­кой, а Люку – ярко-сиреневый ксилофон.

Дуэт «Сыномать» выступил эффектно и произвёл большое впе­чатление на жюри, особенно на рок-идола. Он готов был взять их в свою команду, но поставил три условия. Первое – название. Его нужно изменить, а то «какой-то колхоз, похожий на свиноматку». Второе – инструмент. Ксилофон и баян – это слишком академично. Нужно больше рока, поэтому Люку придётся сесть за барабаны, где ему и место. Третье – состав. Люк должен выступать сольно, что, кстати, решает проблему с именем. Положим, Люк Неделин – это нелепо, а Поп звучит идеально для шоу-бизнеса. Люк почесал в за­тылке: ему будто плюнули в душу. Он уже раскрыл рот, чтобы от­казаться, но его перебила мама, которая ответила «решительно да» на все условия. Проект «Поп» был запущен.

– На сцену вызывается барабанщик Поп! – объявила ведущая шоу «Ищем таланты! Четвёртый сезон».

В глубине сцены вспыхнул яркий свет, и на зрителей покати­лась барабанная установка, за которой сидел Поп, загримирован­ный под Люка Скайуокера. Мама в костюме Дарта Вейдера спу­стилась откуда-то сверху на люльке, стилизованной под «Звезду Смерти». Началась музыка. Публика завелась с первых же секунд. Некоторые повскакивали со своих мест и начали танцевать. Люк в мгновение стал не только любимцем публики, но и лидером кон­курсной гонки. Он исполнял как каверы, так и свои песни, кото­рые ему теперь помогал писать рок-идол. Иногда они выступали дуэтом, как отец и сын – как две половинки, которые нашли друг друга на передаче «Жди меня». Это подкупало публику, ведь люди сентиментальны. Люк с большим отрывом выиграл четвёртый се­зон «Ищем таланты!» и стал начинающей звёздочкой.

Люка стали обхаживать всякие люди, предлагая ему свою по­мощь в «организационных моментах». Настырнее других оказался Назар по кличке Зазор – человек ушлый и не последний в музы­кальных кругах. Люк проконсультировался у рок-идола, и тот отре­комендовал Зазора как циничного, но знающего своё дело менедже­ра. Они подписали договор, и нескончаемой вереницей потянулись корпоративы, интервью и выступления по телевизору – в основ­ном на утренних шоу для домохозяек. Зазор лепил из Попа этакого Илью Лагутенко – рокера для «женщин 30+», но внезапно музыка Попа зацепила их детей. Дети посходили от него с ума, и неожидан­но для себя Поп стал звездой федерального масштаба. Для полного счастья ему не хватало только альбома, и Люк засучив рукава запер­ся в своей студии.

Альбом был записан за полтора месяца. Люк изначально плани­ровал в нём пятнадцать песен, но три пришлось выкинуть, зато уж двенадцать он отшлифовал до шелковистого блеска. Десять из них были хорошими, но две – настоящими хитами: «Люк, я твой отец» и «Пять озёр, где ты отдыхала». Рок-идол и Зазор остались доволь­ны результатом, а презентацию альбома назначили на конец февра­ля 2022 года, но двадцать четвёртого числа всем стало не до музыки. Когда жизнь более-менее устаканилась, Зазор решил не мудрить с новой датой и назначил презентацию на день рождения Люка. Это было символично. Тридцать лет – важный возраст. Черта, за кото­рой кончается молодость и начинается расцвет сил. Мама верила, что так оно и будет – её сын станет самым великим, а Люку при­шлось поверить: он же плыл по течению.

– Кстати! – сказал рок-идол. Они с Люком курили кубинские си­гары. – Не хочешь выступить на шоу «Ищем таланты!»? Там скоро финал пятого сезона. Все будут рады тебя видеть год спустя.

Люк жадно затянулся и выпустил клуб дыма.

– С удовольствием! – ответил он, мягко улыбнувшись. У него кружилась голова от листьев табака.

Воскресенье

Воскресенье, естественно, не стало воскресением – наоборот, стало смертью, зато резко потеплело – с минус двенадцати до плюс одного. Днём всё отчаянно таяло, и природа капала с крыш, буд­то барабанила в честь гениального барабанщика Люка Неделина. Он умер вечером, когда Москву накрыл тропический ливень с гро­зой. Непогода захватила столицу, как Наполеон Бонапарт, только вместо пожаров случился потоп с гололёдом. Люди ходили в мокрых пуховиках и страдали от их тяжести. Прели внутри. Расстёги­вались и заболевали. Гулял грипп. Кто-то падал в лужи, некото­рые даже ломали ноги, но всё это меркло перед тем фактом, что скоропостижно скончался талантливый музыкант, любящий муж и прекрасный сын – Люк Неделин по кличке Поп.

В больницу его привезли уже в тяжёлом состоянии, хотя лёгкие были поражены всего на десять процентов. Гораздо хуже оказался анализ крови. Врачи даже собрали мини-консилиум. Один из них предположил, что у Люка редкая болезнь дыхательных путей, ко­торая проявилась на фоне ковида. Он добавил, что особую тревогу вызывает слабое сердце пациента – с таким долго не живут, тем более что, по словам матери, молодой человек очень много курит, больше двух пачек в день. Врачи переглянулись – тут они уже ни­чем не могли помочь, а состояние Люка всё ухудшалось. Вызвали профессора из ЦКБ, но тот не успел доехать. Пациент умер от вне­запной остановки сердца. Точное время смерти – двадцать один час пятьдесят три минуты.

Концерт Попа как раз был в самом разгаре. Он презентовал свой дебютный альбом, а за барабанной установкой сидел его двойник в парике и делал вид, что виртуозно стучит, невпопад открывая рот. По сцене носился Шикарный с гитарой, фокусируя на себе всё внимание публики. В этом ему помогали пиротехник и световик. Первый искрил холодными фонтанами, а второй мигал фонаря­ми, как на кислотном рэйве. Огни прожекторов метались по залу, выхватывая лица людей. Концерт проходил при полном аншлаге, и зрители, одуревшие от восторга, не замечали грубой подмены. Сбоку от сцены стояли Марик и Зазор. Директор незаметно гладил ягодицы шаболды, а та была только рада, ведь о таком богатом му­жике она могла лишь мечтать.

– Хей-хей-хей! – проорал Шикарный, обхватив микрофон дву­мя руками.

– Хе-е-ей, хе-е-ей, хе-е-ей, – ответил дружно зал.

Перекличка повторилась ещё раз.

– Отлично, отлично! – Шикарный поставил ногу на мониторную колонку и сыграл эффектное соло.

– Уо-о-оу-у-у! – Вся толпа превратилась в одну большую рокер­скую козу.

– Вы готовы? – Пауза. – Вы-ы-ы го-о-ото-о-овы-ы-ы?

– Да-а-а!

– Тогда погнали! Следующая песня называется «Пя-а-ать озё-о-ор, где ты-ы-ы отдыхала». Раз-два! Раз-два-три-четыре!

Музыканты покинули сцену в половине одиннадцатого. Зал скандировал: «С днём рождения! С днём рождения!» – и вызы­вал уже умершего Попа на бис. Его двойник вернулся за барабаны и «начал играть» главный хит. Это был самый эпичный момент ве­чера. Зал осветился десятками фейерверков, вспышек и огнепадов. Бахали хлопушки, и толпа, как зомбированная, повторяла четыре слова: «Люк, я твой отец! Люк, я твой отец!», а на следующий день появилось официальное сообщение, что барабанщик Поп умер от внезапной остановки сердца. Никто не мог в это поверить: вче­ра отыграл бешеный концерт, а сегодня мотор отказал? Начались пересуды: некоторые допускали естественную смерть, но многие кивали на жену, которая закрутила с гитаристом, чем уничтожила внутренний мир Люка и, соответственно, его самого – прямо так и формулировали. Зазор всячески поощрял эти слухи, потому что они положительно влияли на продажи только вышедшего альбома.

Альбом «Сыномать» стал хитом номер один в России, а песни Люка звучали из каждого утюга. Фанаты грустно шутили, что по­сле смерти Поп превратился в Попса. В этом была доля правды, по­тому что уже спустя полгода его альбом получил дважды платино­вый статус, то есть на физических носителях в России он продался тиражом более ста тысяч штук, его буквально сметали с прилав­ков. Стриминг не отставал. Прослушивания онлайн зашкаливали и били все рекорды за историю российского шоу-бизнеса. Смерть в очередной раз стала двигателем успеха. Смерть человека – всегда трагедия, но смерть известного человека – ещё и маркетинг. Зазор выжал из мёртвого Попа всё, на что был способен его изощрённый директорский мозг.

Деньги текли к Зазору рекой, и он логично подумал: зачем убивать курицу, которая несёт золотые яйца? По его инициативе произошла встреча «святой троицы», где Зазор заявил, что про­ект «Поп» не должен умереть вместе с Люком – это было бы глупо. Шикарный и Марик согласились с ним. Зазор предложил делить прибыль на троих, но каждый должен внести свой вклад в общий успех: жена – авторские права на песни, директор – права на псев­доним, а Шикарный – стать новым Попом и сесть за барабаны; стучать можно под фанеру, а вот петь придётся самому. Шикарный согласился, и проект «Поп» ушёл в свободное плавание под твор­ческим руководством Якова Шкурного. Начиналось всё мно­гообещающе. Второй альбом имел некоторый успех, но третий и четвёртый прошли почти незамеченными. Постепенно группа скатилась до свадеб и местечковых корпоративов. Таков был бес­славный итог некогда суперпопулярного проекта.

Вдова Марик и Шикарный поженились и, кажется, были счастли­вы. Первое время они ругались и даже изменяли друг другу, но всё же не заплывали за красные буйки, стараясь держаться вместе. Пока существовал проект «Поп», они часто кутили, были даже проблемы с наркотиками, но всё как-то рассосалось само собой, а с возрастом пришёл мир в их буйные души. Оба – и Марик, и Шикарный – захо­тели домашнего уюта. Они были богатыми людьми и купили домик в Подмосковье, рядом с которым стояли банька и мангал, а в деся­ти минутах ходьбы журчала речка. На выходные приезжал Зазор, и они вели долгие разговоры, воскрешая лихие деньки под бутылоч­ку водки и сигареты. Иногда вспоминали Люка и жалели, что этот «феноменально талантливый» человек умер так рано.

– Полная лажа! – говорил Шикарный, выпуская клуб дыма.

– Псих он, – подтверждала Марик, затянувшись ментоловой си­гаретой.

– Как-то не по-божески всё закончилось, – подводил итог Зазор, швыряя окурок в мангал. – Ведь Люк очень в Бога верил. Видимо, как-то не так верил. Жаль… Мы с ним могли ещё много бабок зара­ботать. Эх, Люк! Курить ему надо было меньше!

Мама Люка тихо помешалась. Она ходила по улицам Владими­ра и показывала всем альбом «Сыномать», где на белой обложке была её фотография с сыном. Оба в костюмах: он – Люк Скайуо­кер, она – Дарт Вейдер. Идея обложки принадлежала маме – Люк просто исполнил её мечту. Мог ли он тогда подумать, что вскоре она лишится самого дорогого в своей жизни – его? Через пару лет маму увезли в психушку. Там она присмирела и вела спокойный образ жизни: долго спала, читала газеты и смотрела вечерами теле­визор. Когда ей попадалось музыкальное шоу, она подходила к мо­лоденькой медсестре и говорила, что у неё был сын – очень извест­ный артист, который выиграл такое же шоу и получил «сразу две платины». Девушка кивала, но, конечно, не верила. Мало ли что говорят сумасшедшие.

Посвящаю моему другу и соратнику Сергею Быстрову. Пре­красному человеку и отличному барабанщику. Спасибо за ценные советы!

Сергей К.

Черновик: 20–24.11.2022, Реутов

Чистовик: 26.11 – 13.12.2022, Реутов

Финальная редакция + Сергей П.: 19.12.2022, Реутов