Помутнение

Глава 1

Из вечерней летней полутьмы выехало такси и остановилось у подъезда ничем не примечательной шестиэтажки. Таня помогает Полине отнести чемоданы, стук колёс которых минуту назад отбивал по сине-серым ступеням ритм прощания. Она смотрит сестре в затылок, видит развевающиеся от лёгких движений волосы, сверлит её взглядом. Мама наблюдает уход и сдерживает щемящую в груди боль. А лицо Полины напряжено в улыбке.

Вот и мамино объятие со старшей сестрой. Интересно, эта улыбка до ушей — действительная радость избавления от семьи или обыкновенная маска, которая слетит в секунду, стоит Полине оказаться наедине с собой в пустом зале ожидания или в тесной кабине туалета в самолёте?..

Она ещё не села в машину — собирается прощаться с Таней. Лицо всё такое же кривящееся, мышцы как на верёвках подвешены, кукловоды тянут их в разные стороны... И в самом деле так страшна анатомия радости? Нет, это не радость, она так не выглядит. Перед глазами — подавленная истерика и бравада.

— Ты не грусти! — старшая замахнулась на младшую, нехило хлопнув ту по спине, желая подбодрить, но в итоге только выдала свои нервы. Мощная короткопалая ладонь с искусно отделанным шеллаком проехала всей своей потной влажностью по позвоночнику Тани. — Я тебя всегда жду в гости! — глаза как будто не двигаются, выбрав стабильно опорную точку между бровями сестры. — Мы ещё обязательно встретимся! Приезжай!

Деревянно-мокрые объятия. Раз. Два. Три... «Три секунды? Как это на тебя не похоже! Ты ведь всегда любила обниматься со мной, а в такой момент прощания так быстро отстраняешься... Кто знает, когда я тебя увижу ещё, Полин? Ты говоришь «не на век» расстаёмся, а кто, по сути, знает? Никто... Я-то всегда готова побыть с тобой рядом, а вот ты... Что же тебя вечно толкает куда-то вдаль, прочь от родного дома, отчего ты бежишь, зачем... Неужели твоё детство не было для тебя идиллией? Вероятно, оно было наполнено чем-то печальным, но всё-таки более светлым, нежели нынешние годы!.. Чего я не знаю, Полин? Что было с тобой до меня? И было ли?.. Или это всё процессы, зародившиеся при мне, но не увиденные мной благодаря твоей скрытности?..»

Жёлтая машина устремляется вдаль навстречу тревожно порубленному красными полосами закату.

«Приезжай, приезжай... А ты... Сама сюда, обратно, когда-нибудь приедешь? Просто так, навестить? Полин?..»

Колко на душе. А ещё потно и несуразно. Прикосновение к ткани подмышками холодит от пропитавшего футболку пота. Как будто происходит что-то неестественное...

Свет подъездной лампочки, прокуренные лестничные пролёты, почему-то лифт долго поднимается, мама с опущенными в пол глазами...

Таня ставит чайник, расставляет посуду, подавляет на сей раз своё желание взглянуть на небо из окна — не хочет, чтобы просочились слёзы.

— Мама! — крикнула на всю квартиру, чтобы позвать пить чай. Она не идёт уже минуту.

А она стоит посреди комнаты. Пустой комнаты, в которой Полина выросла и из которой забрала только самые необходимые вещи. А вот книги, фотоальбомы, блокноты, игрушки в этот список не входили... Словно пропали ноутбук и одежда (и то не вся). Вороватость сочилась из каждого уголка комнаты с мятными обоями, словно её покинул не полноценный её житель, а бегущая от преследователя жертва. Мама стоит и вздыхает с откровенной болью, прячется под напряжением тревоги. И оборачивается.

Они прочли в глазах друг друга несуразность происходящего и осознание невозможности повлиять на ситуацию, потому что это был выбор уже давно обособившейся от семьи особи.

— Остались мы с тобой совсем одни... — сказала мама, окончательно погружаясь в состояние грусти.

— Зачем ей туда ехать... — с надрывом говорила Таня, уже не стесняясь выражения и своей боли. Слеза пошла. — Она же не вернётся...

— Да вернётся!.. — говорила мама, махнув рукой. — Набегается по миру, но потом почувствует что-то не то и осознает, где был и находится её настоящий дом. Пошли.

— Не осознает. Это не в её стиле. Она до конца будет стоять на своём. Когда она ещё давно говорила о своей мечте жить в П., я думала, что это просто мысли. Не больше! Мало ли о чём человек мечтает. Не каждый, кто о полёте на Луну думает, космонавтом становится. Я думала, что П. — это что-то на таком же уровне...

«И как ей не жалко воспоминаний? Здесь же всё!! Всё было!! Все люди здесь, детство, места. Дача, семья... Как так можно похерить воспоминания?.. Не-ет. Не воспоминания. Она сделала свой дом одним большим воспоминанием самостоятельно, у неё была возможность этого не делать. Она вряд ли приедет, вряд ли вернётся. Она определённо от чего-то спасается, бежит. Здесь ей неймётся... Отчего... Она... Точно будет звонить мне? Как часто? О чём мы будем говорить? Как взаимодействовать? Будет видеосвязь? Какова будет продолжительность аудиозвонка? Я её... Узнаю?.. Полин, ты же не забудешь ничего?»

— Пошли! — своими сухими кончиками волос Полина в порыве радости задевает лицо сестры. Таня медленно спускается по лестнице в темень веранды за старшей, жмуря от щипучей боли глаза. Но на лице улыбка. Она даже ухмыльнулась новому жилищу восьминогого существа, которое стабильно вызывало у Полины отвращение. Таня и сейчас помнит этого паука с огромными тонкими лапками и вечерний запах жжённой травы и холодной свежести только просыпающейся осени.

Оказалось, на участок пришло целое семейство ёжиков. Они устроились под молодой ёлочкой, год назад высаженной на участке.

— Смотри, смотри... Он хрюкает!!

— Ха-ха-ха!

— Эй, ты зачем? Ну вот!

— Полина!

— Что!

— Он съёжился!!!

Видео с этими счастливыми возгласами и сейчас хранится где-то на дне памяти телефона Полины или на компьютере Тани в папке «альбом камеры»... Но младшей не нужно её открывать — она и так помнит. Помнит всё.

— С днём Рождения!!! — в сизую рань зимнего утра закричит маленькая нерасчёсанная девочка, раскидывая конфеты в сторону спящей сестры.

— Идём в магазин?

— Идём-идём! Только щас биологию допишу!

И светловолосая вскакивает из-за своего стола, задевая ногой школьный рюкзак, чуть не падая, летит в прихожую к сестре.

Глава 2

Таня очнулась от состояния забытья то ли по причине шорохов из соседней комнаты, то ли из-за равномерного постукивания коротких собачьих лапок с коготками по ламинату. Она оказалась в тёплой, казавшейся наичистейшей, хоть и неродной, постели.

— Таня, — почему-то полушёпотом заговорил голос Полины, чьи полноватые ноги в носках персикового цвета неожиданно появились на пороге комнаты, — ты чай или кофе будешь?..

Вот уже не только ноги, но и вся фигура родной сестры отчётливо предстала перед ней. Полина в приподнятом настроении.

— Давай кофе.

Мгновенно кивнув, девушка понеслась на кухню, где уже во всю трещала кем-то моющаяся посуда.

Окно.

М-да. Вот она. Заграница. Непривычный пейзаж, равномерно на улицах то появляются, то исчезают люди. Русские, арабы, мексиканцы, а может и коренные европейцы. В любом случае, в таком месте мигрантов должно быть предостаточно. Они здесь уже занимают значительную долю от всего населения страны... Нет, конечно, это не Штаты, но прилив иностранцев заметен. Да... Всё как не дома. И здания в классическом стиле, и огромное количество кофеен, снимающих аренду на первых этажах... Безусловно, подобная картина есть в любом центре, сними квартиру хоть на Литейном в Питере или на условной Арбатской в столице, перед глазами будет что-то неуловимо туристическое. Ощущение эмоционального подъёма от новизны, любопытство и радость собственной неприкаянности. А неустроенность исходит оттого, что ты здесь ненадолго. Так, на недельку, десять-четырнадцать дней, не больше. Даже если бы была возможность привыкнуть, ничего бы не получилось, потому что внутренний Хронос постоянно напоминает о себе. Не без великой тревожности, конечно. Не все же туристы, посещающие небольшой, средний по популярности и заселённости европейский городок, так реагируют на смену привычного пейзажа за окном... Многие за этим и едут: увидеть морское побережье, понежиться на пляже под лучами тёплого солнца, посетить музеи, увидеть достопримечательности, прослушать экскурсии, пообедать в кафе без ограничений, набить пузо до отвала в дорогущих ресторанах, затариться качественной одеждой, бренд которой уже, с большей вероятностью, ты уже не встретишь в своей родной стране. Конечно, всё это впечатления. Но неужели почти никого не точит что-то едко-колючее где-то над скуловыми костями, что-то такое серое, с налётом странного оттенка тоски, который может быть ощутим только при посещении чужой страны?..

— Ах! Красота! — восклицает мама, когда перед ней старшая дочь, полная искренней радости и какой-то полушутливой раскованности, грациозно ставит тарелку, на которой торжественно покоятся румяные панкейки, политые мёдом и присыпанные поблёскивающей пудрой в ансамбле голубых ягод. — Прям ресторан какой-то!

— Вообще, — мягко заговаривает Мишель с акцентом, почти закончив со своим омлетом, — Полина готова долго колдовать над разными блюдами. Это вызывает восхищение!

Ещё один поцелуй за сегодняшний день. Отчего-то покоробило (Таня догадалась, что это было от чавкающего звука, явно зазвеневшего в тишине наблюдения за взаимодействием пары. Здесь пугала именно тишина этого напряжённого присмотра).

Мама, заразившись приподнятостью, всё-таки принимается за созданное Полиной блюдо, смакуя каждый кусочек, параллельно наслаждаясь душевной беседой с парой, сидящей перед ней.

Таня отпивает латте на фундучном молоке, рисунок на пенке которого так старательно вырисовывала старшая сестра, и закусывает круассаном, щедро набитым миндальным кремом. Хруст, воздушность, сладосолёность ломом ударяет в голову до искр из глаз от яркости вкуса.

— Ну как? Вкусно? Тебе нравится?

— ...Вкусно.

Мир действительно немного посветлел в эти секунды. Мишель, вчера показавшийся холодно эпатажным, сейчас заиграл другими красками: посмотрев на часы и вскочив из-за стола, он плавающими движениями пронёсся по квартире, собирая необходимые вещи, одарил всех дам комплиментами на прощание, легко полетел к двери (завтрак завтраком, а работа — это уже серьёзно). Сейчас это выглядело не дебильно, как вчера показалось бы Тане, а, наоборот, как-то обыкновенно или даже весело. Зелёные обои в мелкий беленький цветочек приятно светлели под лучами осеннего солнца. Но Таня где-то на задворках сознания догадывалась (хотя помолилась бы, чтобы это было не так, она была бы и рада продлить отсутствие тоски и тягомотины, искренне смеяться и дальше поглощать тёплые и добрые впечатления в кругу родных людей), что такое обилие вкусовых ощущений через несколько секунд рассеется в пространстве — самая лучшая еда на прекрасных блюдах в приятной обстановке уже давно не имеет вкуса. Всё-таки ту неопределённость, тоску, неустроенность, «заботливо» привезённые Таней из родного дома, ничем нельзя было скрыть или исправить. Сознание возвратилось в круги своя, живот остался наполненным, а сахарное послевкусие испарилось, как будто ничего и не было — ведь не в еде было необходимо счастье. Об этом Таня знала точно. И чувствовала медленное назревание будущих противоречий, которые должны были рано или поздно обнаружиться в разговоре с Полиной.

Полина. Господи... Ну это же Полина, родная, добрая, заводная старшая сестра, которая с самого детства показывала Тане всякие красивые штучки, блестяшки, игрушки, бывала с ней на всех прогулках, показывала добрые книги, рисовала вместе с ней!

— А помнишь, как ты в лесу вырывала у меня банку собранной голубики, вопила «я сама!», «я сама!», а когда выхватила — споткнулась, уронила, и все ягоды улетели? Ха-ха-ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха! Да! Это смешно было!

Полина поправила прядь волос, а Тане показалось, что на круглом лице сестры скопилась влажность, маленькая слеза угодила в рот... Или снова всё что-то да кажется?..

— В музей искусств хорошо сходили? Много людей было?

— Средне. Будний день всё-таки. Правда, я устала что-то... Мало что посмотрела, сил как-то не было, мы прошли всего несколько залов...

— Да это огромный музей. Его, даже если захочешь, за сутки не освоишь. Хотя, может быть, мама бы и смогла... Она обычно готова на такие вещи целый день потратить.

— Да, мы разделились. Даже потерялись, пришлось созваниваться, чтобы встретиться у входа, потому что я её не обнаружила спустя час. Я наброски делала. Так и засела.

Ходить действительно этот день было невыносимо.

Таня не могла объяснить себе, с чем может быть связано её тоскливо-болезненное внутреннее состояние, которое уже перестало как таковое отражаться на лице. Просто была хроническая усталость, предвещающая что-то нехорошее. Качели из жара в холод, озноб по всему телу управлял Таней, как хотел. Она не хотела выглядеть капризной истеричкой, у которой каждую секунду меняется настроение, — да и то, кстати говоря, было бы неправдой (ей стабильно было плохо, без изменений в лучшую сторону на ментальном уровне), — Таня заставляла себя плестись за мамой по улице, чтобы не испортить ей отдых. Не то чтобы это было бы возможно — испортить отдых родителю уже практически совершеннолетним ребёнком, так внезапно оказавшимся не в духе. Просто Тане не хотелось рушить этот отдых, до которого дорвалась мать, на который так она молилась, так хотела поехать, всеми силами откладывала деньги, хлопотала с Полиной по поводу получения визы, чтобы ухватить любую возможность посещения П. Конечно, Таня понимала, что мама как человек наблюдательный рано или поздно заметит болезненное состояние дочери и тогда поговорит с ней о наболевшем. Но пока сама Таня не была готова что-либо говорить по поводу своего состояния, потому что оно не было ещё переведено в словесную форму. Так что, если бы она нацелилась на выражение, то, скорее всего, подошла бы к маме, открыла рот, ощутила ком в горле, протянула руки, активно ими бы задёргала, словно эпилептик в начале припадка, чтобы жестикуляцией помочь себе высказаться, да так бы ничего толкового и не выдала.

Спасало только рисование. Для тщательной обработки образов, появляющихся в голове, необходима была практика и именно ей она занялась в музее.

Удалось запечатлеть несколько статуй, большая часть зарисовок состояла из ландшафтов, пейзажей и архитектуры.

— Дашь посмотреть?

Таня молча протянула альбом с толстой бумагой.

— Кхм... Что-то я не знаю эту статую...

— Это же Ника Самофракийская.

— А она там так и... Или ты просто не доделала?

Таня не поняла удивления Полины наброску статуи.

— Ну, наброски все недоделанные. В этом их суть.

Вздохнув с накатом лёгкой усталости и скуки, Полина возвратила сестре альбом, в котором пролистала несколько страниц, не особо вглядываясь в нарисованное, видимо, не желая что-либо узнавать или как-то тревожить свою немного странную сестру. Таня чувствовала, что просьба посмотреть альбом — ленивая попытка развлечься или отвлечься. По Полине было видно, что она хочет о чём-то поговорить, вместе посидеть (всё-таки трёхлетнее отсутствие в жизни друг друга после эмиграции — довольно большой период времени, за который легко отвыкнуть от таких привычных родственных связей, пускай и с учётом созвонов...).

— Ну как? — улыбнувшись, заговорила Полина. — Переедешь в Амстердам?

Сначала показалось, что что-то показалось.

— Почему Амстердам?..

— Ну или в Баден-Баден, Антверпен. Что тебе ближе? Север? Юг Европы? Или ты хочешь какой-нибудь домик у моря, может быть?

— Да я как-то, если честно... — в недоумевающей интонации Тани проскакивали звенящие ноты отпора, не поддававшиеся её контролю.

Полина изначально завела разговор в таком тоне, как будто её сестра всю жизнь твердила о переезде из загнивающей Родины куда-нибудь за границу, что как раз-таки было совсем наоборот.

— Да я как-то и не собиралась переезжать... Тем более за границу.

— Тхк, — усмехнулась Полина, — почему «тем более»? Тебе здесь так не нравится?

— Нет! — соврала Таня так хорошо, с таким горловым надрывом через усмешку недоумения, что сама на секунду поверила в то, что подвергла отрицанию. Следующая фраза уже была более честной. — Как вариант для туризма — замечательно. Здесь много исторического и важного для мировой культуры...

Полина поморщилась и на миллисекунду сморгнула свой закатившийся к потолку взгляд — привычка человека, которому часто делали замечание за его закатывание глаз и цыканье.

— Что? — Таня не понимала причины этой реакции.

— Ну ты про себя расскажи! Тебе разве никогда не хотелось вырваться из родительского гнезда, купить путёвку в самостоятельную жизнь, где ты сама себе хозяйка и решаешь всё в одиночестве? Когда ты...

Слово «одиночество» было произнесено быстро, речь Полины лепетала дальше в размышлениях, а Таню охватило похолодание, когда она вспомнила значение этого набора букв и звуков. Мигом пролетели воспоминания, художественная школа, началка, лето, детские площадки, радость, компании подруг и друзей, и после всего этого яркого детства внезапная смена школы, выпускной вечер в художественной, одинокие летние каникулы и полное единение со своим горем ненужности.

— Да нахер надо такую самостоятельность, так недалеко и до верёвки...

Полина рассмеялась.

— Да ну тебя... Ты просто не понимаешь. Здесь есть всё: и качество жизни, и уровень образования высокий, и питание хорошее, и воздух, и экология, и толерантность, и инновации...

— Вот всё замечательно, кроме последнего слова.

— Это первооснова! Ты что думаешь? Всё мной перечисленное появилось благодаря инновациям, прогрессу.

— Хорошо, вот только давайте без айти, искусственного интеллекта и вот этого всего...

— Чем тебе ИИ так не угодил? А программирование — это круто. Ты создаёшь крутые вещи и неплохо на этом зарабатываешь. Тебе надо сходить на курсы по основам программирования. Тебе понравится.

«Потому что Мишель программист? Очень интересно», — нахмурилась Таня.

Танина душа сжалась, нахмурившись.

В комнату зашла мама.

— Вы ещё не спите?

— Да вот Тане всё не нравится...

— Всё? В айти всё не упирается. Да даже пусть и айти — уезжать зачем? А переезд — ты меня уж извини, — для меня явно перебор. Я действительно очень трепетно отношусь к вещам, которые окружали меня с детства. Это и дача под Питером, и Долгопрудный, и, как я ни ругалась, Химки... Это всё хотя бы в той стране, откуда я не уезжала. А сады, а парки, а леса? Люди наконец! Литература! Живопись!..

Мама вздохнула:

— Да... Химки уже не родной Долгопрудный...

— Там плохо?

— Да просто ещё не прижились. Ты ж видишь, я в постоянном поиске работы, пришлось вот так вот срываться, в августе переезжать. Ездить нереально было. Работа ещё дальше находится. Я ж Таню одну на месяц не оставлю! Вот и итоги. Со школой, конечно, в большей степени проблемы.

— Что? — Полина улыбнулась. — Учёба?

— Да с учёбой-то вроде бы должно всё и нормально пойти. Сентябрь же на дворе сейчас, Таня пропустила уже первую неделю.

— А что за класс?

— 10 гэ.

— Гэ? У вас столько классов?

— Да нет, это типа гуманитарный. Ну, конечно, рассказали много интересного: что там и...

— Поль, — из-за дверного косяка вылезла уже ставшая знакомой вытянутая физиономия вечного для Тани чужестранца. Всё-таки он ей не нравится... — Ты будешь ложиться?

И тут Полина вскочила, легко приобняла маму, Таню, пожелала всем спокойной ночи, а сестре легко утвердила: «завтра обсудим».

Но каким-то задним умом она понимала, что это «завтра» для неё не наступит. Ничего криминального не должно случиться, нет, но Полина легко забудет заведённую сейчас тему, потому что она уже отвыкла. Она уже член другой семьи, другого мира, другого быта, планеты. Не Таниной. Сейчас был хотя бы настрой на нормальный разговор, возможность консенсуса, которого завтра уже не будет, даже если сама Таня попробует поднять эту тему самостоятельно. Три года что-то прервали между ними, какую-то важную связь... И дело не в перемещении физическом, хотя, может быть, и оно сыграло какую-то свою немаловажную роль, но... Какую? Что было первоосновой для потери связи?

Таня услышала свой тяжёлый выдох в одеяло. Короткие лапки чужой собаки прошлись по кухне. А ведь сейчас Полина лежит в соседней комнате и... Наверное, уже не прислушивается к дыханию окружающих, а спит спокойным сном. Как же ей хочется поговорить... А ведь они почти подступили к одной из самых важных тем за последнее время в жизни Тани — к школе! Ох уж это образование... Сколько мучений оно успело причинить ей своей постоянной сменой и перемещениями... Снова перед глазами всполохи холодных улиц, серых ступеней, то высоких, то низких потолков, взглядов равнодушия и нереагирования... Ничего не забывается, а боль не притупляется с годами — она только усиливается.

Глава 3

Они ходили вдоль тесных улочек, заполненных туристами, уже часов шесть. Мама не уставала, а только подпитывалась новыми эмоциями и была готова поглощать всё новые впечатления ото всего здесь: от природы, архитектуры, достопримечательностей, магазинов, кафе, прохожих... А Таню тянуло к воде. Каменный средневековый мост через канал отдалённо напоминал переходы между питерскими островами. Хотелось остаться здесь, опереться на парапет и просто смотреть на воду. Хотелось её запечатлеть глазами, сфотографировать себе на телефон, выставить мольберт и рисовать, рисовать, рисовать... Тёмно-синее, вечно колеблющееся рябью от ветра тяжёлое масло выглядело завораживающе и в моменты, когда выходило солнце, и в периоды, когда накрапывал дождь из серых небесных масс. Таня лечилась от своей непонятной болезни, погружаясь в наблюдение за водой. Если долго смотреть на воду, да и на любой предмет концентрации, будь то говорящий человек или горящая свечка, через какое-то время смотрящий почувствует у себя в глазах сужение пространства в созданную рамку. Из этого состояния легко выйти, но ловить его было для Тани отдельным удовольствием. Что же её так тянуло к каналу — она сформулировать для себя не могла. Хотелось убрать тяжёлое состояние, сквозящее изо всех улиц этого города и от прохожих. Таня бы сказала: «атмосфера давит». На что ей бы Полина возразила: «ты что, какое давит? Двадцать градусов на улице, не печёт, дождя нет, погода прекрасная, давление нормальное, что ты там себе придумываешь...».

Но Таня знала, что это чужестранство давит. Даже в этой несчастной квартире, где была постелена кровать для неё и мамы руками родной сестры. Ощущение чужого дома, чужой страны, чужой цивилизации, чужой сестры... Теперь такой далёкой и ставшей чужой сестры... Хотя раньше ведь такого не было...

— Таня! Что ты там нашла? Идём! — отвлекает от синего масла воды мама. Таня молча прощается с запахом влаги и идёт на зов, ссутулившись и сунув руки в карманы. Холодно.

Есть, конечно, и в родном доме минусы, что уж там говорить — воды не хватает. Большой воды. Приходилось из детства довольствоваться малой речкой, иногда широким прудом, но море, пролив... Это совершенно другая вода — большая вода. Стихия в своём абсолюте, которую захотелось унести с собой в кармане, не выходила из сознания Тани ещё минут десять, хотя она уже давно отвернулась и шла к позвавшей её маме. В тот момент она ещё плыла взглядом за колеблющимися струями. «Чёрт... Надо как-то успеть запомнить её, вдоволь насмотреться, зарисовать... Да сфоткать хотя бы!»

Множество замков, музеев, выставок они успели посетить за этот день и сейчас пережидали дождь в кафе. Таня почувствовала аппетит, когда посмотрела на отколупывающуюся вокруг кирпича шпаклёвку... Снова это желание — съесть штукатурку. У неё текло из-под языка, когда она смотрела на что-то подобное.

— Маккиато энд... Таня, что ты будешь?

— Что?

Мама в ожидании сверлила взглядом рассеянную дочь, совсем позабывшую о том, что в кафе нужно что-то выбирать. Официантка спокойно дожидалась конца заказа.

— Чай…

— Эн ти.

А потом Таня подумала: «Блин, какой ещё к чёрту чай, чё я с дуру ляпнула, чтобы что-то сказать... Я же вообще не хочу ничего. Придётся теперь его пить». Официантка к тому времени уже давно растворилась в толпе новых посетителей и бариста, возившихся около барной стойки, чтобы успеть обслужить наплыв покупателей, решивших спрятаться от дождя в кафе.

— Ты какая-то рассеянная. Что с тобой?

— Да грустно всё это...

— Город не нравится?

— Да я как-то... К Полине больше ехала. П. меня в последнюю очередь интересовал.

— Так я же тебе говорила, что посещение нового места — это, прежде всего, знакомство с культурой страны и достопримечательностями города. Да и всегда так было, вроде... А у Полины — своя семья, как видишь, свои дела какие-то. Она работает как-никак, а мы в будни прибыли.

— Да не, я это понимала... Просто, если так подумать, меня всё это и не интересовало. Города, там, страны. Вот не нравится мне здесь. И погода дебильная. Холод лютый. Я реально ехала к сестре, думала, мы вместе будем это время проводить, а не поздним вечером за ужином и перед сном, и то, так... Сейчас мне не до города, правда.

Мама погрустнела.

— Да я тоже всё это вижу. Просто я уже приняла это как-то. В день отъезда. Что всё. У неё уже другая жизнь, она самостоятельный человек, сама решает, как ей жить, где, с кем, как часто с нами видеться, общаться... Ты чего чай не пьёшь?

— Да я тупанула. Заказала, чтоб что-то заказать. Вот, жалею теперь.

— Что ж ты сразу не сказала, что ничего не хочешь?.. Ладно. Просто, когда Полина...

А ведь Таня уже успела смоделировать ситуацию, скажи она, что ничего не будет. Мама тогда бы удивилась и начала бы предлагать каждое блюдо из меню, на котором она должна была бы сломаться и выдавить «ну, давай вот это». А потом, когда приносили по надуманному желанию заказанное нечто, Таня либо бросала его на половине, либо даже не приступала к поеданию, потому что чувствовала, что всё, что произошло, сквозило тупостью и импульсивностью, а голода не было. И сейчас, чтобы избежать этой глупой ситуации, она сказанула про чай (благо не кофе, который она уже два раза за день успела заказать в других местах). В итоге получилось не менее тупо. А вот денег, которые они всячески старались тратить аккуратно, было жалко.

— Ну, как бы там ни было, я действительно приехала к Полине. Три года уже не виделись, так много поменялось. И она изменилась... Пусть не в лучшую сторону, какую-то далёкую от нас. Вот от этого мне, наверное, и плохо. И заграница не заграница. Что воля, что неволя — всё равно... Так я сразу почувствовала, когда уловила потерю связи с ней за эти дни. А ещё Мишель этот...

— Мишель тут совершенно не причём. У тебя было плохое настроение ещё перед отъездом. Ты же сетовала всю неделю перед поездкой, вот, зачем я согласилась, билеты не вернуть, уже всё спланировано, кучу пересадок не отменить, а Полина ждёт, вот блин, что, отказываться?.. Твои же слова!

На это действительно сказать было нечего. Значит, уже тогда Таня чувствовала потерю.

— Ну не праздничное настроение! Совершенно! Совсем не для отдыха, не для путешествий.

— Ты о школе всё думаешь?

— Ды да... Всё как-то... В общем, пропускать первые две учебные недели в сентябре, с учётом того, что я поменяла класс и школу, кажется мне небезопасным, что ли. Я сбежала с поганого первого сентября, но остальное-то? Как я вольюсь в коллектив, что скажу, как перезнакомлюсь? Они ж там, должно быть, все продвинутые... Мы с тобой не зря неделю просидели, выбирая направления для десятиклассников в этом новом районе. В итоге уже двенадцатое, а я не знаю ни одного имени человека из своего класса. Страшно мне. А уроки, ё-моё... Страшно представить, что там они уже успели пройти, направление-то серьёзное.

— Да мы уже завтра вещи собирать будем, успокойся! Не могут они всю годовую программу пройти за первые недели сентября. А до ЕГЭ тебе ещё два года. Успеется всё ещё.

— Ну и Полина... Не без грусти мой прогноз... Когда она уже перестанет улыбаться и заговорит по-человечески, я не представляю. И Мишель портит всё. Это она из-за него такая вечно улыбающаяся и легко отвлекающаяся.

— Ну он ей муж всё-таки.

— Фу таким быть. Если муж, то надо улыбаться, что ли? Бред какой-то. И нет, это не он всё-таки... Она наедине со мной и без него играет в радость зачем-то.

На самом деле, страх новой школы до одури сжигал Танин рассудок. Ей было и страшно, и любопытно оказаться в новом месте. Так получилось, что, переехав из Долгопрудного, пришлось менять не только дом, но и школу. Надежд было немало на это новое учебное заведение, отзывы на сайте были неплохие. Но волновало Таню не столько качество образования, сколько вероятность того, найдёт ли она там новых подруг, единомышленников. Вторая школа, где она проучилась около пяти лет, стала привычным серым местом, вечно посещаемым ей и другими для проформы, но своих двух подружек, Катю и Лену, она по-настоящему ценила.

Неистовый страх в ней посеяла ситуация, когда летом она осталась одна. Обе ушли в один колледж. Не то чтобы связь потерялась физически, нет, список друзей «ВКонтакте» остался у всех троих неизменным, возможность написать друг другу была у всех. Вот только резкий холод в июле, когда на привычное Танино «Как ты?» Катя бросила смской «Нормально», так формально и нераспространённо, словно ей писала не подруга, с которой она пять лет в тесных отношениях была, а какая-то навязывающаяся знакомая, с которой не хочется иметь никакого дела. Конечно, произошло это не сразу, это было постепенно. Под предлогом ОГЭ и послевыпускной загруженности из-за колледжа что Лена, что Катя тихо откололись. Иногда они прозревали. Например, Лена в девять часов могла записать голосовое сообщение на целых четыре минуты с сетованием на то, как ей затрудняют поступление в колледж родаки своей работой на даче, которую она терпеть не может. Конечно, Таня, завидев горящее уведомление в собственном телефоне хоть в час ночи, хоть в семь утра вскочит с постели, настрочит подруге длиннопост в пятьсот плюс символов или голосовое на минут пять быстро наговорит с успокоением, с советами, с сочувствием, с полной включённостью в ситуацию написавшего человека. А потом раз — и нет этого писавшего человека. Нет день, два, неделю, две... О регулярных прогулках уже тогда можно было забыть. Но Таня не собиралась сдаваться: она напоминала каждой девочке о своём существовании в личных сообщениях. Звала всюду, лишь бы вместе. Что тебе! Москва рядом, всё под рукой. Дача, зоопарк, пляж, шашлыки, музеи, выставки, концерты... Много ещё можно перечислять, куда готова была пойти Таня вместе со своими подругами, но ни та, ни другая не откликались — были заняты колледжем. И когда до Тани дошло, что она в кои-то веки, несмотря на статус близкой подруги, может оказаться навязчивой в своём стремлении общаться, она мигом поникла и заболела. Не только головой, но и телом. Даже температура подскочила в тот день, был серьёзный упадок сил, мама не могла понять, что с ней такое. А всё было просто. Таня целые сутки просидела, как кажется со стороны, просто смотря в стену, но в действительности она думала важную мысль. Это было полное переосмысление её жизни. Она подводила итоги в сфере общения и приходила к неутешительным выводам о себе, своём поведении и о качестве окружения, в котором ей довелось оказаться.

То восемнадцатое июля вряд ли в ближайшем времени всплывёт в голове Тани как день, в который она внезапно что-то поняла. Тягомотина переосмысления и поглощения сознания страхом и ужасом преследовала её и по сей день не сразу заметными всполохами внезапно накатывающей тоски и детской слезливости. А Полина, её муж Мишель и, в целом, путешествие в П. — стали для Тани ещё одним фактором, усилившим её и так часто депрессивное настроение, которое никакими сторонними впечатлениями было не пробить. Так начиналось её Состояние.

Глава 4

Ужин перед отъездом. Мишель умиротворённо млеет в спокойной обстановке, не представляя, что творится в душе сестры жены, сидящей напротив и сверлящей насквозь взглядом этого иностранца, пока тот не замечает. Он аккуратно положил ладонь на ладонь на стол, а на них расположил голову и теперь тупо растворял взгляд в пространстве через бокалы и различные склянки на столе, тогда как остальные пребывали в похожем сонном состоянии. Казалось, такая тишина может наступить только тогда, когда все наговорились настолько, что обсуждать уже стало нечего. Но на самом деле как к открытому диалогу за этим последним ужином так никто и не приступил, перекинулись лишь парой слов о непредсказуемой в П. погоде.

А Таня всё думала о том, как ей с мамой предстоит завтрашней ночью отбывать в тёмный холод из тёплого помещения, чтобы добраться до аэропорта и оттуда домой.

— Ну как вам город?

— О, достопримечательности замечательные! Я так много всего узнала о П. Мы с Таней прошлись по стольким местам, посмотрели много...

А Таня забывала включать понималку во время разговора и просто слушала звуки человеческой речи, не распознавая их значение и смысл. Но какой-то вопрос Полина всё же задала Тане, та проснулась. Потом речь худо-бедно доплыла до школы и о будущем самой Тани.

— Ну, ничего! Ты ещё подрастёшь, в будущем обязательно задумаешься если не о переезде, то об учёбе за границей.

— Да почему? — искренне не понимая этих суждений, раздосадованная Таня нервно усмехнулась. — Мне и дома хорошо, правда.

— Ну-у... — в разговор вступил Мишель. — Там же застой. Нет развития.

— Да, — продолжила Полина, — там нереально найти себя и выйти на достойный уровень жизни, перспективы узкие.

— А может, мне не нужны перспективы, — утвердительно-вопросительной фразой Таня вступила в полемику.

Пара отложила приборы и замолчала на секунду в удивлении. По ним было видно, — особенно по Мишелю, — что они явно не привыкли к подобного рода дискуссиям.

— Ну как так... Все наши друзья планируют сюда перебраться, да и это неспроста. Долгосрочного экономического роста сейчас там ожидать бесполезно, люди планируют себе на дальнюю перспективу нормальную, качественную, стабильную жизнь. Это неспроста стало общим местом. Все так делают, — в назидательном тоне обиженно лепетала старшая сестра.

— Только я вот так вот не могу: бросить всё и уехать. Кому я здесь нужна буду?

— Как кому? Вакансии есть всегда и везде. Язык можно выучить. А если ты учишься, то общение тебе вообще обеспечено. Стоит на вээнже подать и тебя уже за свою здесь примут.

— Но зачем? Когда дома есть всё.

— Как всё? — всполошилась Полина. — Ты же столько раз мне писала, рассказывала о том, как тебе там грустно, плохо, как всё не так...

— Я заявляла о наличии проблем, но это никак не относилось к общему слову «страна» и желанию поменять свой дом.

— Не-ет, это неправильно, — вмешался под прицелом строгих взглядов съёжившийся до удивительных размеров Мишель, — если тебя что-то не устраивает, это нужно менять.

Таня взбесилась, но смолчала, расслабив до сих пор сжатые кулаки под столом, а потом процедила: «Да, менять нужно — а не трусливо бежать туда, где легче».

— Не, ну, Тань... Ты представь, что тебе ничего не нужно делать, дом я тебе предоставлю, работу тоже найду такую, какую ты хочешь, и деньги ещё на образование дам. Тогда бы ты уехала?

— Нет.

Тишина повисла за столом. Полина снова недовольно потупилась в тарелку с уже съеденным блюдом, Мишель поджал плечи от резкости назревающего спора, а мама печально вздохнула, готовясь что-то сказать:

— Понимаешь, Полин... Ей, да и мне, если честно, нам другое надо. Мне, конечно, грустно как матери, что ты здесь, а мы там, но это был твой личный выбор уехать и жить здесь. Тем более, у тебя муж, ты нашла его здесь. Ты здесь прижилась. Но, поверь, это не каждому подойдёт.

Мишель нервно заскрежетал приборами по тарелке, начал аккуратно собирать грязную посуду, чтобы её помыть, решив избежать возможного конфликта.

— Я просто не понимаю, что вы там находите... — схватилась одной рукой за голову Полина. Теперь по ней было видно, что в ней начала происходить не самая приятная из-за нагруженности мыслительная работа, потому что поставить себя на место другого человека и осознать то, отчего хорошо ей, от того другим может быть плохо, для Полины всегда представляло сложность.

— А я не понимаю, что ты здесь находишь. Это же абсолютно чужая страна.

— Все страны одинаковые. Я гражданин мира. Человечество неспроста изучает везде, и в университетах, и в школах, всеобщую историю, мировую культуру всепланетного характера. Это всё потому, что мы Люди. Именно люди, которые являются...

Мысль Полины застопорилась.

— Которые едины по своей природе, короче.

— Знать и изучать мировую культуру не означает жить за пределами родной страны.

— Означает, потому что это даст тебе неповторимый опыт. Ты сможешь увидеть всё напрямую, своими глазами, а не из статьи Википедии. И нация не имеет никакого значения! Африканец поймёт любого американца, потому что все мы — люди.

— На каком уровне поймёт? Передать информацию о том, где находится больница и при какой температуре вода кипит? Он мне это передаст?

— Таня! Он поймёт и то, что ты чувствуешь!

— Да? В какой градации? На словах «я фил блю»? Я что-то сомневаюсь, что он будет расписывать мне в тысячу страниц состояние переживаемого им горя или просто мыслей о развитии государства.

— Так это и не нужно. Вот что ты хочешь? Чтоб он книги читал? Это ничего! Я тебе гарантирую, что любителей литературы среди нашей диаспоры тут овердохренища!

— Но никто не читает книги на русском языке...

— Почему? Думаю, можно найти иностранцев или иммигрантов, интересующихся литературой...

— Которые не собираются возвращаться?..

— Что? Это тут при чём?

«Мне страшно жить под чужим небом», — сформулировала для себя Таня.

Таня, понимания не будет. Ты себя изничтожаешь этим разговором. Это уже девятая дискуссия с ней за несколько лет на одну и ту же тему, вы все от этого устали, вы выясняете позиции, остаётесь при них же и так ни к чему не приходите. Забей уже наконец.

Кто-то внутри Тани сформулировал за неё опасение. И тогда она остановилась в удивлении от сформулированной кем-то причины её напряжения. Когда она вышла из себя и посмотрела на себя со стороны, как в камеру от третьего лица, разглядев нервную физиономию свою, разъярённо-обиженную сестры и неприятно удивлённую мамину перед печально покоившимся бокалом недопитого кем-то вина на столе, Таня испуганно осознала, что в данную секунду в данном помещении никто говорить, кроме них троих, женщин, просто не мог (Мишель уже давно ушёл).

И этот лёгкий туман, которым подёрнулось сознание Тани всего лишь на секунду, разом испарилось, когда она встретилась глазами с расстроенной Полиной.

Таня пошла мыться, а мама ещё час бодалась со старшей, стараясь объяснить ей существование всевозможных позиций и нормальность каждой. Конечно, как мать, её интересовала ещё и причина дикого стремления старшей дочери прочь из родной страны, но Тане так и не суждено было узнать об этом. В ту ночь сёстры разошлись молча по своим комнатам, ничего так и не выяснив.

Глава 5

Заснула Таня быстро, но так же быстро она проснулась от странного шевеления в уголке тёмной комнаты. Она аккуратно открыла глаза и, замерев, недвижно глядела в чёрный дверной проём, в котором ничего не было. Прошло несколько секунд.

— Тань, — шепнула Полина сестре из этой темноты. — Сходишь со мной на прогулку?

— На прогулку? А щас сколько времени? — продолжала шёпотом Таня, общаясь с невидимым силуэтом. Темень в комнате была страшенная. Создавалось ощущение сонного бреда наяву. Может быть, это всё просто фантазия?

— Полвторого.

Таня шла к воде вслед за Полиной. Шелест набегающей волны дул холодом с северной стороны, но соль приятно щипала нос, пока тело Тани внезапно не охватил привычный озноб ночных прогулок: тело внутренне билось в конвульсиях и пыталось согреться, но всё было бесполезно.

— Смотри...

— Куда? Я в такой темноте вообще ничего не вижу.

— Туда смотри, на воду. Видишь огоньки? Это другой берег видно.

Хотелось сна, тепла и отсутствия дрожи, почему-то внезапно перешедшей в ком в горле. Она разглядела. Действительно, на той стороне виднелись какие-то звёздочки. А потом она разглядела и спину наблюдавшей за всем этим старшей сестры. Внутри защемило сильнее.

Чем должна закончиться эта прогулка? И отчего так больно?

Хотелось выяснить всё окончательно.

— Полин. А почему ты... — она пошерудила песок с галькой под ногой, который так внезапно попал во внутрь кроссовка и теперь неприятно коробил стельку по краям. — Так сильно хочешь, чтобы я с мамой перебралась сюда?

Она молчала и не поворачивалась к ней. Потом как-то надрывно присела на корточки, обняв руками колени.

— Я хочу... Чтобы мы все были вместе.

Таня догадывалась об этом.

— Но ты же понимаешь, что ты сама уехала?

— Сейчас я не могу вернуться, потому что ситуация в стране изменилась в ужасную сторону.

— Но как это тебя касается?

Полина ничего не ответила, а только сжалась. Тане показалось, что Полина плачет.

— Я не могу вернуться. Здесь работа, семья, мой настоящий дом, друзья.

— А мы не твоя семья?

Она молчала целую минуту, и Таня не трогала эту тишину, потому что чувствовала, что перед ней творится какой-то процесс, работа, пусть и невидимая из-за темноты.

— Пошли домой...

Так они проходили в районе моря ещё минут тридцать, не сказав друг другу ни слова. А озноб не сходил. Было ощущение, что Полина осознаёт потерю связи с сестрой сейчас на глазах с ней самостоятельно. Вот они идут, а точнее, Таня неспешно идёт вровень за еле плетущейся по дороге к дому сестрой, на улице пусто и холодно, а внутри человека что-то напряжённо сжимается в комок.

Таня остановилась. Полина тоже.

Так они стояли молча.

Таня приняла решение не двигаться, пока та к ней не повернётся лицом. Но сестра как будто и не собиралась.

— Ты чего встала? — усмехнулась она, так и не показав лицо из-за своей сгорбленной мешковатой фигуры. — Идём.

Таня замерла и перестала окончательно слышать своё дыхание. Она к чему-то готовилась, затаилась. Почему-то ждала удара. Она ждала насупившегося лица родной сестры, которая сейчас не сдержит слёз и решит окончательно разругаться, или, наоборот, прийти к доброму примирению, найти что-то такое доброе, позитивное и тёплое, что напрямую выпрыгнет из её души.

Стоило Полине повернуться к Тане лицом, как та увидела страшное обмороженное болью лицо человека, которое усиленно изображало радость и почти поверило в её подлинность.

Это напугало Таню.

— Поль, ты чего?..

— А что? Ты о чём? Всё хорошо! Пошли домой, спать всё-таки пора, — натянутые тросы не слетали с лица Полины. Она подавляла боль и насильно выдавливала из себя внешние признаки позитива.

Тогда это так напугало Таню, словно она увидела чумную больную, что дошла до дома как в бреду и повалилась в кровать, в надежде спрятаться от увиденного.

Что это было и почему?

Теперь не Таня помогала укладывать вещи в багаж уезжающей сестре, а Полина кокетливо махала в окно уезжающего автомобиля, крепко сжимая руку Мишеля. И всё с теми же зубами и поджатыми веками. С застывшими глазами, которые моментами отливали глянцем слёз... Нет. Это так хотелось Тане. Тане хотелось пробуждения от болезни, которому не суждено было осуществиться.

Когда Таня ела с мамой на фудкорте перед тем, как отправиться на борт самолёта, они пытались обсудить пережитые от семьи Полины впечатления и не могли подобрать слов, чётко отражавших кошмар всей ситуации. Они словно потеряли дорогого члена семьи, ушедшего, кажется, безвозвратно...

— Что же я наделала... — уже дома схватилась за голову мама над выкладываемыми из чемодана вещами, проливая слёзы над упущенной возможностью перевоспитать старшую дочь, которой она, должно быть, всё детство как-то неправильно и не так уделяла внимание, что породило на свет такой бег из гнезда и стремление к отстранению ото всего. Ибо, вероятно, веди она себя как-то с ней по-другому, этого бы не случилось? Или всё-таки бесполезно что-либо делать, потому что нас всех оставят ещё при жизни, особенно дети свою родную мать под предлогом самостоятельной жизни? Никто не давал ответа.

Но что-то же есть? Что-то же было? Она же позвала Таню тогда к морю. И даже чётко сформулировала зачем ей это всё нужно. Таня не могла отследить, когда искренний порыв к воссоединению отрубил топор страха и фальши внешней радости.

«Ужасно то, что Полина настолько не хочет чувствовать боли, что предпочитает притворяться, что всё замечательно».

Глава 6

Таня сидела на каменном пляже на рассвете. Это было то самое место, куда её отводила Полина накануне отъезда, чтобы успеть поговорить. Но время года было другое. Холод не раздражал, несмотря на промозглую сентябрьскую атмосферу. Волна тихо захлёстывает песок и так же бесшумно уходит обратно, где-то интервалом в четыре секунды. И всё-таки... Что-то не то. Территориально место немного другое, больше зарослей по бокам водяного пейзажа, нет ощущения цивилизации позади. В любом случае, ей не суждено было это разведать — она так и не обернулась.

— Это тебе страшно. Она же не нервничает абсолютно. Это ты мыслишь катастрофически, для тебя это нож — жить под чужим небом. Вон как тебе переезд дался, а это даже не рубеж, всего-то соседний регион относительно. Ты привязываешься к однообразию, тебе тяжело жить без постоянства в чём бы то ни было.

Это был спокойный мужской голос. Он только сперва казался нейтральным, но с каждым следующим предложением ощущалась включённость в ситуацию, пропускание её через себя, полное переживание и желание разрешить спор.

Таня увидела справа от себя сидящего на камнях человека, который это говорил.

— Мне... Больно. Она даже не желает вернуть воспоминаний. А как же дача, как же оно так...

— Не имеет ценности для неё, — он перекладывал из ладони в ладонь камни. Таня едва видела его профиль.

— Это ужасно.

— Ужасно, — согласился он.

Когда у Тани возникло желание узнать человека поближе, вся картина тут же рассеялась в тумане серой воды, слившись с бездонностью прозрачного неба.

Будильник показывает семь тридцать. Первый день в новой школе. Лёгкая знобящая щекотка, отдалённо напоминающая позитивный настрой на новый день, окрылила сознание Тани. Вскочив с постели, она позабыла о приснившемся.

«Новый класс, новое здание, другая дорога... — думала светловолосая десятиклассница с двумя хвостиками, минуя на немаленьких скоростях квартал за кварталом. — Пускай негативный прошлый опыт притупится. Сейчас я войду в стены нового здания, возьмусь за учёбу с первого же дня, со всеми перезнакомлюсь. Это место другое, здесь не будут бить просто так ни за что, травить. Такого уже нигде не будет. Уже десятый класс, ЕГЭ ровно через год... Но не в этом дело. Сегодня я должна образовать новые связи через знакомства, не оттолкнуть случайно от себя хорошего человека. Надеюсь, учитель по обществознанию не будет жестить — он первый сейчас по расписанию... Господи. Пусть всё устроится!»

Таковы были мысли опаздывающей на урок обществознания ученицы. По старой памяти она уже готовила себя к ругани ни за что — так было принято учителями в прошлой школе.

— Татьяна? Приятно познакомиться, садись, занимай свободное место, — поприветствовал Сергей Александрович.

Взгляды. Ох уж эти сжирающие мелкие глазки со всех сторон. Но это не продлилось и пяти секунд. Заняв свободное место у окна, Таня сразу схватила учебник, чтобы хотя бы бегло прочитать материал к уроку. Тема была «Общение».

Уже с первых минут урока можно было на слух прощупать качество коллектива: они не шептались, а болтали вполголоса, иногда выскакивая на предел громкости речи учителя. Временами их речь разбавлялась смехом. Мало ли, может быть, действительно происходит что-то весёлое...

Но у Тани уже вспотели руки и плечи прижались к ушам, желудок присосался к спине, дыхание совсем стихло. Отчего бы?

«Ничего, нужно настроиться, сейчас важная тема будет разбираться, а обществознание я, скорее всего, выберу для сдачи ЕГЭ, так что мне нужно быть предельно внимательной...»

— Делаем из тетрадного листка квадрат, если хотите, я могу вам дать а4, и до конца урока делаем оригами лягушку! — с улыбкой на лице объявил учитель обществознания.

Животный вой сбил с толку и перевернул сверх на голову картину мира Тани, все её представления об окружающем её обществе и о том, как должен проводиться урок обществознания. Сергей Александрович что-то начал делать своё, возиться в телефоне, иногда посмеивался над чьими-то шутками и передавал чистые листы попросившим.

Животные взвизгивания только усиливались, — и понятное дело, — теперь стало можно говорить и заниматься своими делами в полный голос.

Лица десятиклассниц были напряжены в подобии светлого чувства расслабления и позволения лени в тёплом оттенке радости. Но в особенном оттенке, почему-то мешавшемся с истеричностью и детскостью.

Таню охватил ступор.

Она смотрела вперёд и видела перед собой абсолютно не знакомых ей двух одноклассниц, чьи лица были перекошены в улыбках. Выглядели они как взрослые женщины, притворяющиеся детьми.

— Вот это урок, вот это я понимаю... — бормотала одна, спокойно заворачивая бумажку, из которой потом должна получиться лягушка.

Шум пару раз всполохами ударил меж глаз и ушами — так колокол напоминает о времени зазевавшемуся на поле крестьянину. Дыхание подпёрло.

«Нет, нет, нет, ну, имей же совесть, — уговаривала себя Таня — не в первый же день, да и не так же, при всех... А причина? Причина? Ты подумала о причине? Что с тобой вообще? Ты действительно хочешь расплакаться оттого, что, придя на урок обществознания вместо философии, психологии и социологии в профильном классе, ты услышала задание делать лягушку оригами и увидела перекошенные лица не похожих на тебя в своей дикой радости существ?..»

Пока Таня судорожно рвала тетрадный листок, прижав край линейкой, в глазах мутилось, уши улавливали ужас, а сознание говорило: «Только попробуй поднять глаза или выйти из класса — самой же себе навредишь, выйдешь и не успокоишься».

...И Таня как-то сумела войти в колею работы, ничего не сказала учителю, злобно не посмотрела на одноклассниц — у неё получилось погрузиться в деятельность.

«Думай, что ты рисуешь. Оригами — тоже творение. Этот новый препод невольно подал тебе идеальную возможность для ухода в себя хотя бы на время, он дал тебе передышку, пользуйся, пользуйся, пока можешь!»

Идеально ровная, клеточка в клеточку, объёмная фигурка, отдалённо напоминающая земноводное, лежала на своей спине перед глазами своего создателя, который, кажется, вышел из процесса самосозерцания. Таня осмотрелась, и ужас снова захватил сознание.

— А что дальше делать?

— Те, кто сделал, можете дальше выполнять задание по списку на доске.

Вторым пунктом на электронной доске было написано: оценить работу напарника.

«Напарника...» — Таня сидела одна.

Потом увидела в скобке окончание «ов», что означало то, что напарников может быть несколько.

«Пора взаимодействовать».

Позади сидела молчаливая девочка, погружённость в себя которой слегка пугала. Она уже сделала лягушку и сидела в телефоне. Её соседка по парте выглядела менее агрессивно, но так же не выражала никакого желания общаться даже по заданию.

«Так... А что там по заданию? Оценить работу? Ну ничего, сейчас...»

Таня глядела на чужих лягушек, боковым зрением видя не желающее никак взаимодействовать лицо нынешней одноклассницы, и не могла вымолвить ни слова. Животный страх захватил сознание. Таня боялась выглядеть идиоткой, но всем было попросту плевать. Все занимались своими делами, шутили и использовали лягушек по-другому: разрисовали их и кидались ими, а не оценивали.

А ком в горле так и застрял. И не шевельнулся.

— Ну а чего я ждала? Чего ждала? — бормотала Таня в подушку. Мама гладила дочь по голове, а её лицо было искажено в жалости от невозможности помочь собственному ребёнку. — Да, я действительно думала, что, открыв расписание и увидев такие интересные и замечательные предметы типа «Культурология», «Право», «Обществознание», «Литература», «Английский язык», я увижу подход настоящего гуманитарного класса. Почему на культурологии народ сидит в телефонах и не смотрит презентацию с картинами? Сергей Александрович, я вижу, — и тут меня учить точно не надо, — как он старается! Как он работает на публику! А они что? Ни-че-го.

Таня вскакивает с кровати и встаёт на ноги.

— Какого хрена препод по литературе даёт тест на знание текста по литературе по произведению «Гранатовый браслет», где спрашивается количество красных камней в подаренном Желтковым украшении?! Что это за издевательство? Где анализ? Где смысл?! А ведь мои одноклассницы всё списали всё равно. Никто ничего не читал.

«А биографии эти, написанные в учебнике литературы… Родился в селе таком-то такого-то числа, мать занималась тем-то, отец помер, учился сям, любил это, помер там-то… Как это всё… Пусто, ни о чём по сравнению с тем, как проживается жизнь на самом деле. Я уверена, прочти писатель свою биографию в учебнике литературы, он бы расхохотался от ущербности этого материала, скреплённого из фактов жизни, которые напрямую привязаны к цифрам и никому не нужным датам, если бы не швырнул эту посредственность о стену, чтобы все буквы статьи о его жизни рассыпались по полу и никогда бы не превратились в слова. Сжечь, испепелить не хватает, да и только!»

Глава 7

Если подумать, то не особо лучше было в другой школе. Останься она там, где познакомилась с Катей и Леной, которые всё равно не пошли в десятый класс, ничего бы не изменилось. Они ведь перестали общаться с ней не из-за переезда, а просто потому, что их пути разошлись. Останься она в классе без них, всё равно сидела бы одна. Да, вероятно, знакомые с первого класса лица, может быть, как-то разряжали бы обстановку, но получилось бы то, чего так хотела Таня?..

В новой школе училка кидала в воздух пассивно-агрессивные комментарии в сторону учеников, из-за чего класс только пуще смеялся, подобно тому, как шестёрки подхихикивают несмешным шуткам вожака. Таня не вписывалась. Когда в классе висела напряжённая тишина, училка протягивала с неприятной улыбкой на лице: «А что вы все такие гру-у-устные?». Сам смысл вопроса абсурден. Почему радость не должна вызывать вопросов в коллективе, а грусть (которой, кстати, может быть и не было, потому что не всякое молчание и занятость своими делами является грустью) — обязательно? Почему этой училке некомфортно, когда вокруг неё, вероятно, кто-то грустит, но этот кто-то имеет к ней ровно такое же отношение, какое имеет посторонний человек в вагоне метро? Впрочем, неудивительно, что этот вопрос остался проигнорированным и такой группой, на которую у Тани не оставалось надежд. В любом случае она была возмущена по умолчанию.

Каждую свою возможность заговорить с незнакомками (так получилось, что мальчишки в классе не учились) она безвозвратно пропускала: она игнорировала семёрку девочек с ярким макияжем и дорогими кроссовками, не пыталась заговорить с неформалками, носящими ашкьюдишки и энергетики, а с уже устоявшимися двойками девочек, которые занимали оставшуюся часть класса, было бесполезно разговаривать из-за закрытости. Никаких зубрил в этом классе не было, что несказанно ухудшало ситуацию, ибо зачастую за неприглядным видом погружённого в учёбу человека может скрываться увлечённый учёный-культоролог, который ещё верит в добро образования в современном мире, а не в то, что всё покупается и продаётся, включая человеческие качества. Но класс оказался весьма посредственным. Походы в туалет-курилку заканчивались одиноким скроллингом лент различных соцсетей, проверкой чёрного списка, заглядыванием на страницы бывших подруг, виртуальным сталкерингом за ними, и всё это с поблёскивающими от слёз глазами в крайней кабинке с вдыханием едкого табачного дыма. В момент, когда эта жуткая петля самокопания и ворошения давних знакомых из прошлого изживала себя, Таня собиралась с силами и бралась за какую-нибудь книгу. Как-то раз её взгляд на книжной полке упал на немаленькую книгу в суперобложке. Это был Пастернак, «Доктор Живаго». Кто знает, может быть, сама фамилия Живаго, которая ассоциируется у Тани со словом Жизнь, заставит её проснуться, стряхнуть пепел прошлого и посмотреть на мир другими глазами… Оформление было интересное. Вероятно, на обложке с передней и задней стороны были фрагменты картин Петрова-Водкина или какого-то такого русского художника начала двадцатого века, контуры которого цепляли издалека. Она понятия не имела, о чём эта книга, знала только, что её очень ругали во второй половине двадцатого и Пастернак за неё пострадал. Сначала она носила книгу с собой и читала где попало: дома, на улице, в школьном коридоре, в классе, в туалете. Но в какой-то момент к ней обратилась девочка из одной компании, которую Таня внятно не могла классифицировать: это точно не неформалка, но и к разукрашенным косметикой девочкам её не отнесёшь.

— Ух-ты, ты читаешь? А что за книга? — вроде неагрессивно спросила одноклассница.

Можно попробовать завязать диалог.

— «Доктор Живаго», Пастернака, — отвечает Таня, держа надежду в узде. Вряд ли эта девочка читает, нет такого ощущения из-за удивления.

— Понятно, — и уходит к своей компании.

Будет нечестно не упомянуть о том, что на задворках души Тани всё же проступала какая-то лёгкая плесень надежды на то, что у них может завязаться диалог про литературу. Но этого не случилось. Таня начинала думать о том, что она могла ответить иначе на вопрос про книгу, она могла сказать: «Да, я люблю читать, это делает мою жизнь не такой беспросветной и тяжёлой. Без книг я бы сгинула. А роман, который я сейчас читаю, увлёк меня названием, обложкой и всё-таки, наверное, в первую очередь любовью к поэзии Пастернака. Ты случайно не знаешь его стихотворение о лете? Он, кстати, жил в Переделкино. Или Переделкине… Не помню, как склонять, эти правила по топонимам фиг разберёшь. Так вот, я говорила о стихе про июль. Не знаю, насколько он известный, но он такой добрый, что ли. А с добротой у меня, знаешь, особые отношения — она всегда синтезируется с грустью. Не знаешь, что это такое? А может быть, это не Пастернак писал, а Блок… Кто-то на букву «к» в конце, или просто человек на рубеже девятнадцатого-двадцатого века. Не знаю, почему так сцепилось. Но уж стих про февраль явно он написал. Знаешь строчку про чего-то там «грачей обугленные груши»? Я почему-то всегда представляю себе не съедобные зелёные груши как плоды деревьев, а боксёрские перчатки. Не знаю, как так, но они безличные как будто. Хотя, наверное, здесь боксёрская груша будет более безличной, перчатки всё-таки на руки мы надеваем, на чьи-то пальцы… Ты любишь человеческие руки?». А та одноклассница уже сидела за партой с компанией девочек, которые листали тик-ток и пытались заснять какое-то угарное, по их мнению, видео. Таня следит за этой одноклассницей Y. Наблюдает за групповой коммуникацией и пытается выделить особенности и определяет: смех, улыбка. Короткие реплики. Подколки. Таня задумалась над тем, есть ли у той одноклассницы Y. ресурс выслушивать такие странные, постоянно меняющиеся в цепочке ассоциаций мысли абсолютно незнакомой ей девочки. Её напряжённая улыбка, отёчное лицо каких-то неправильных пропорций, просяще-испуганный взгляд, направленный в лицо снимающей одноклассницы.

«Нет. Не готова».

Тик-ток листается. Одна из компании говорит: «Это с кем нужно было …, чтобы перелететь в Дубаи? У вас есть такие знакомые?». Смех. Тянут: «Не-ет!».

А как сильно поразила Таню агрессия со стороны классной руководительницы, когда к той пришёл бывший одноклассник, который учится в другом классе…

— Я столько с Вами не виделся! Я так Вас рад видеть! — с позитивом тараторит неизвестный Тане паренёк.

— Да? — не изменяя выражение лица, говорит учительница. — А я — нет.

Весь класс разразился диким хохотом от хамской шутки. Так было принято в этой школе.

Кажется, что Таня никуда не вписывается. Ей самой так чувствовалось, особенно в стенах этой школы. В своей тарелке она чувствовала себя иногда на уроках того препода, который вёл у них обществознание, историю и мхк, т.е. Сергея Александровича. Он был любителем женского смеха, а компания девочек сама к этому располагала, поэтому смешки постоянно раздавались на его уроках. Но Таня внимательно слушала его рассуждения, когда дело касалось предмета. Когда он говорил про историю, она представляла себе узоры и орнаменты на одежде народа, о котором шла речь, и думала о том, как материалы их одежды будет меняться, изнашиваться, люди гибнуть в траве и болотах, а через несколько столетий какой-то ребёнок будет бежать по полю, даже не представляя, что в земле, глубиной в метра два лежат бесценные сокровища истории в виде прямой возможности увидеть призрака эпохи, погибшего во время бегства от нашествия соседнего племени. И этот ребёнок ходит по этой земле. Всё человечество идёт по трупам своих сородичей, которые невольно стали почвой для будущего. Словно не она, а кто-то посторонний в тот момент управлял её рукой. Ручкой на полях в тетрадке по истории выводились славянские узоры, потом лица земледельцев, потом их руки. Но вот лекция Сергея Александровича подходит к концу, звенит чёртов звонок, все хватают свои вещи и уносятся в раздевалку, пока Таня с тоской поднимается из-за парты, медленно складывает один мягкий карандаш к карандашу с ещё большей мягкостью, который лежит в пенале. Набалдашник золотистого цвета на кохиноровском карандаше почти не золотой в этом помещении, он какой-то зелёный, цвета зелёной тоски. Клячка упала на пол, Таня медленно её поднимает, чтобы не потемнело в глазах. Всё совершается сквозь призрачный сон. Сергей Александрович уже собрал свои вещи и, видимо, дожидается ухода Тани, что-то делая в телефоне. Молодой учитель, не старый. Сказать ему, что нравится история? Хотя вроде рано как будто. Хотя, наверное, такое высказывание выжидания определённого периода не требует.

На улице дождь, Таня покинула здание школы и идёт без зонта, накинув шарф на голову, зажав сигарету в зубах. Корявый глянец асфальта цепляет зрительно, а листья приклеиваются к подошве кроссовок. Она видит спины незнакомых девочек, идущих двойками-тройками, и думает: «твою мать, а у меня-то хоть когда-нибудь было так? Блин. А ведь не понять людям человека, никогда не имевшего рядом с собой такого стабильного друга, с которым можно хотя бы сходить в кино или остаться на ночёвку!». И, придя домой, вспоминает всё вновь.

Одним счастливым полу-исключением являлась художественная школа, куда она ходила на протяжении пяти лет.

Как она хорошо помнит субботу, когда нужно было туда идти! А этот путь! А этот сменяющий пейзаж за окном автобуса! Казалось бы, заненавидишь ранний подъём по выходным из-за учёбы, транзитное состояние сорокаминутной поездки, но ей всё это было в радость — потому что это не только безвылазное сидение за мольбертом, а целое перемещение в другое, счастливое, приятное пространство, где тебя окружают твои творческие и такие интересные друзья. Вместе вы ходите за вкусняшками в «Магнит» за углом художки, идёте вместе до остановки, слушаете музыку и едете в автобусе, а потом, в зависимости от остановок и пересадок, тепло прощаетесь.

И каким удивительно приятным местом была сама художественная школа, куда съезжался такой интересный, творческий народ, начиная добрыми и толковыми преподами, кончая необычными ученицами и учениками. Как сейчас Таня помнит аудиторию, где проходили занятия по композиции и живописи. Приятно было работать за мольбертом на протяжении нескольких часов в окружении приятной компании, включая учителя. Таня помнит угол на подоконнике с растениями, где начинала обваливаться штукатурка. Эти воспоминания жгли ей сердце. Хотелось взять к себе домой это растение, но она понятия не имела, что это за такой вид, скорее всего, какой-то огромный тропический.

Выходя из душного автобуса и направляясь в сторону здания в классическом стиле, Таня выдыхала пар и старалась думать о настоящем, чтобы настолько насытиться предвещающими событиями, чтобы ей потом этого запаса хватило на всю оставшуюся жизнь в виде светлых воспоминаний о приятном месте, беседах и искреннем смехе, хотя бы на какое-то время её посещавшем.

Вот Таня уже вступает в помещение, снимает куртку в гардеробной и быстрым шагом направляется в аудиторию под номером триста двенадцать на рисунок…

Таня помнит, как несла тяжёлый этюдник, складной стул и зонт в одной руке, параллельно пытаясь печатать в телеграме одногруппницам о том, что она почти нашла их в парке — так они собирались на пленэр.

— Все в сборе? — спрашивала Анастасия Максимовна в кругу стоящих учениц. — Давайте выберем хорошее место, где на виду и небо, и пруд, и дороги с деревьями.

Таня пребывает в вечности, так она проживает эту творческую совместность. Её взгляд то сужается до точки на листе бумаге, то бродит по далёкой траве и бесконечному небу. Время от времени она перекидывается со своей группой парой слов, а потом снова погружается в работу.

— Мама, ты не видела, где лежат мои этюды с пленэров? Я их забирала из той квартиры.

— Они за дверью около моего стола.

И вот Таня в сотый раз всматривается в детали своих произведений. Многое ей не нравится на своих акварелях — она в принципе не любит этот материал, даже если у неё хорошо получается. Ей нужна свобода мазка. Здесь снова что-то не так нарисовано, а здесь перспектива поехала… Какой-то то ли лютеранский храм, то ли готический и рядом старые московские домики. На Таганской, скорее всего, был этот пленэр. Как всё разнится от погоды… Выбрать бы какую-нибудь точку на карте и стабильно приходить туда каждый день в разную погоду. Конечно, есть фотоаппарат, фотография — это тоже искусство. Но какое же большое желание стать этим фотоаппаратом! Это непреодолимо. Таганская… Таня переворачивает работу с чуть покосившейся перспективой и смотрит на дату. Не-ет, они точно были там ещё раз — но уже по другой причине.

Маша и большая часть группы в какой-то момент не появилась на занятии. Только зайдя на перерыве в туалет, Таня узнала от Алисы, что её родители забрали у неё телефон, покопавшись в нём и узнав о том, что она сохраняла различного рода яой. Девочка лишилась связи со своим интернет-сообществом, фотографиями и друзьями. Тогда Маша, Соня и остальные решили объединить свои усилия и накопить денег на новый телефон Алисе. Конечно, это были детские фантазии о том, что они накопят деньги путём рисования на улице. Девочки разбрелись по центру Москвы, стояли на разных станциях метро, в парках, у Красной площади и в других людных местах, где неподалёку от них были такие же зарабатывавшие художники. Таня тоже принимала участие в этом проекте. Четырнадцатилетние подростки предлагали рисовать портреты на заказ, купить московский пейзаж, но желающих не находилось. Торговля у других тоже шла не очень. Таня сидела на лавочке в парке и рисовала очередную картину, пока никто не обращал внимание на разложенные вокруг неё работы. Звонит Соня.

— Алё, Тань, ты тут?

— Да, я на Таганской.

— Катя в ментовке.

Катя была на Красной площади и расположилась недалеко от других художников. Как рассказали, спустя какое-то время у неё спросили какие-то документы и, не обнаружив, отправили в участок. Вызывали родителей… Никого, кроме неё, не тронули, никто даже подумать не мог, что для такой деятельности нужно оформляться и кому-то платить.

Получилось так, что остальным просто повезло. Компания Кати не стала посещать полицию, потому что сама легко могла попасть под раздачу. Заработала только Соня за один заказ, и то какие-то двести рублей. Конечно, на телефон Алисе так никто и не накопил, а к тому времени её родители, видимо, смиловались и вернули ей телефон. Эти двести рублей пошли на общую пачку сигарет.

— «И никаких больше китайцев этих самых!» Погрозил пальцем и вернул. Они особо не рылись, я смотрела. Видимо, чё-то в башку взбрело, увидели краем глаза, забрали, остыли и отдали. Двое суток — это ещё ничего! Я-то думала, что больше никогда не увижу свой телефон. За меня Октябрь распереживался, что я не выхожу на связь, думал, что я бросила специально…

— Она странная, — как-то сказала Таня. Октябрь была подругой Алисы, с которой у них были какие-то особые отношения. Этот никнейм был мужской неспроста — сама девочка говорила о себе в мужском роде и по-сексистски относилась к себе и своему полу.

— Это ты странная, — улыбаясь с насмешкой, сказала Алиса.

Погрузились в мёртвую тишину во время покуривания и как-то замяли ситуацию, а потом вернулись в класс лепки и продолжили работать с глиной.

— Блин, у меня сангина уже погибает, я зайду в «Передвижник», — по дороге к остановке вдруг вспомнила одна из одногруппниц.

И все дружно шли в магазин творчества, где каждый брал себе необходимые волшебные предметы, которые Тане, несмотря на постоянное использование, казались удивительными и волшебными — именно с помощью этих материалов творится вечное и удивительное. Изобразительное искусство было настоящей стезёй Тани, она чувствовала себя рыбой в воде, когда брала бумагу и карандаш в руку. Да, результат мог чуть-чуть расстроить под конец, но была бесконечная возможность переделывать, докрашивать, подкрашивать, стирать и начинать заново. Она любила эту бесконечность. Главное заключалось в созерцании своей руки рядом с визуализированной фантазией. Всё казалось живым. Она помнит, как рисовала до рассвета, думала о смерти и не боялась её, потому что творила вечное и живое. Таня восхищалась, отходя на кухню: «Как прекрасен вкус воды, когда хочется пить!».

Назревал выпускной вечер. Все экзамены были сданы. Работы учащихся были вывешены в коридорах и нескольких комнатах художественной школы, была оформлена выставка, чтобы пришедшие родители могли полюбоваться картинами, параллельно слушая играющую на фортепиано завуча. Таня видела, что люди подходили к столам с угощениями и брали какую-нибудь закуску. Это было тридцатого мая, вечером. Ученицы общались друг с другом, выходили то в туалет, то на крыльцо художественной школы, чтобы отойти и покурить. Таня запомнила это удивительное ощущение лёгкости и ветра в волосах от скорости её бега по коридору и по лестнице. Она заглядывала в высь лестничных пролётов и хотела запомнить всё, как там было. Ей двигало желание запомнить картины и запахи здания, погоды в тот день, разговоры, каждую эмоцию учительницы и своих одногруппниц, которые устроили свой фуршет на подоконнике вдали ото всех взрослых. Они делились сладкой газировкой и маковым рулетом, купленным только что в «Магните». Казалось, эхо их смеха, Даши, Маши, Сони, Алисы, Кати раздавалось шорохом по коридору, пока Таня шла к ним.

— Замечательные работы! — говорила мама Тани, работавшая дизайнером, — С настроением.

Девочки курили в туалете, где не горел свет. Словно уже была тёмная ночь.

— Ну ладно, пойдёмте вниз, — сказала Соня, спрыгивая с подоконника, — нас там внизу уже заждались.

Таня задержалась. Она направила свой взгляд в окно, где горел фонарь. Второй этаж. Неоново-синее небо и рваное пурпурное облако. И послезавтра лето. Сейчас нужно спускаться вниз, к любимым учителям, любимым одногруппницам. «Подруги», — произнесла она про себя это тонкое, тёплое и твёрдое слово, ещё минуту недвижно постояла, осматривая углы туалетной комнаты, с которой неосознанно Таня прощалась в тот момент. Очень темно. Плитка кажется вся тёмно-фиолетовой. Слеза скатилась по лицу и упала с подбородка на поцарапанный пол. Зеркала по стене, три крана в ряд. Таня видит своё отражение и не узнаёт себя. Маленькая светловолосая девочка в чёрно-белых тонах нарядно одета, неоновые тени скользят по ней. А она слышит мелодии сточных труб с другого этажа и ступает прочь из туалета на свет, в коридор, словно выходит на сцену.

— Таня! — в школу входит Антонина — заядлая прогульщица, — и обнимает Таню. — Давно мы с вами не виделись!

Тоня рассказывает свои истории, все шутят. Компания пополняется, идиллия женской дружбы продолжается. На часах 20:55, но Таня понятия не имеет, что значит двадцать, что значит пятьдесят пять, за что отвечают часы и минуты. Она предполагала одно — сейчас происходит познание счастья, которое проживается как вечность. А вечность безвременна.

Таня смотрит на новую стрижку Тони, подмечает её индивидуальность, её необычный нос, царапину у левого глаза и, главное: по-доброму светящиеся глаза. Катя с охрипшими интонациями нанизывает одну шутку на другую, а Даша внимательно слушает, улыбаясь, и только изредка вставляет слово.

Вернувшись домой после выпускного, Таня прожёвывала, перекатывала из стороны в сторону, запускала механизм памяти по кругу, вспоминала всё, чтобы прожить вновь, ощутить ещё раз это удивительное чувство. Что Таня увидела сначала, на что она перевела взгляд потом, в каком углу стояла бутылка фанты, а где — огнетушитель, в какой угол окна больше было сдвинуто растение, были ли растения вообще на каждом подоконнике, какую причёску соорудила себе мама Сони на этот раз, с кем сначала разговаривала учительница по композиции, дрожали ли щёки и руки у старой директрисы перед раздачей грамот и дипломов, курила ли тайно в куртку Тоня в актовом зале, в каком порядке всё это проходило. Свет, последнее приветствие с охранником, свет в окне, переписка, ожидание вместе с Алисой и Катей всех остальных, разговоры о родителях и путешествиях, идеях для новых рисунках, разговор о новых локациях для пленэров…

Тридцатого мая в восьмом классе, ровно через год после того выпускного вечера в художественной школе, Таня билась в истерике, прокрутив этот день ещё раз в своей голове. Алиса уехала, Катя, Даша и остальные либо перестали заходить в сеть, либо висели в онлайне, не читая сообщения Тани. Со временем на их страницах во ВКонтакте появлялась разного рода информация о других городах, учебных заведениях, интересах, но одно оставалось единым: разрыв с прошлым, в котором оставалась Таня. И ничего невозможно было с этим сделать. Она хотела удержать связи, продолжать общение, и этот игнор когда-то близких и дорогих ей людей был жестоким ударом под дых, хотя никто ей не обещал светлого продолжения — она выдумала себе его сама.

— За что, за что, за что… — повторяла она в исступлении, валяясь на своей кровати ещё на той квартире. Всё было зашторено, Тане не хотелось вылезать на свет. Из-за углов точила грустная пустота. Девочка заглядывает под кровать. — Кто-нибудь… Как хорошо было бы, если бы у меня существовал хотя бы свой личный монстр под кроватью… Я бы всё время проводила с ним… Эй…

Таня на полу. Слёзы перестали течь из глаз, но их следы остались в виде остро скошенных дорожек на лице девочки.

— Эй, — с истерическим смешком Таня окликнула, — пожалуйста, — она смотрела в темноту, — кто-нибудь… Выползи… Поговори со мной… — Голос снова надрывался в слезах. — Пожалуйста… Послушай меня, пожалуйста… Ты…

Подкроватная темнота не отвечала.

В тот день она так и заснула, лёжа на полу. Мама была на работе, а Полина уже год как уехала в П. Никому не было дела до того, что творится в душе Тани. И это было не специально. Никто не подстраивал специально ситуацию под такого рода отвержение, мир не достигал цели расстроить Таню. Это было чередой совпадений и определённых обстоятельств. Но одинокой, впавшей в истерику Тане было не до разбора полётов внешнего мира — более того, пойми она мотивы окружающих, а именно их спонтанность и отсутствие каких-либо плохих намерений в сторону желающей общаться Тани, отношение к ситуации не только не улучшилось бы, а только усугубилось бы.

В тот день ей снился сон, где этот монстр под кроватью, которого так боятся дети и стараются туда лишний раз не заглядывать, проявился. Он вылез и начал разговаривать с Таней. Он спрашивал, почему она его звала, почему она его не боится, почему все подруги испарились.

Тане хотелось объятий. Она помнит, как подошла к приземистому существу на двух ногах, приблизилась к его лицу, которого было не разглядеть, потому что его не существовало, был лишь красный свет от глаз.

«Если свет тёплый, то тень — холодная», — сказала она, глядя в эти красные щёлочки глаз на пустом чёрном лице, и проснулась.

— Что читаешь? — спрашивает другая одноклассница.

— Доктор Живаго.

— Интересно?

— Да.

И эта другая тоже отходит к другим девочкам. Они обсуждают какого-то Сашу.

После этого второго инцидента она перестала таскать с собой книгу, а начала читать электронную версию в интернете. Ей не хотелось выходить из своих мыслей, видеть перед собой человека, задающего такой хороший вопрос, который напрямую связан с её внутренним миром, а потом таким острым, предательски острым мечом получать аккуратный укол в сердце со спины через игнор и уход. С каждым днём в этом классе ей становилось всё тяжелее и тяжелее взаимодействовать с кем-то по делу, даже с учителями.

Сначала учительница по английскому показалась Тане интересной классической англичанкой в том формате, в каком она её себе представляла: чопорная, чудная, строгая, но мудрая. У Тани сначала пробегали мысли обсудить с ней какую-нибудь английскую литературу.

— Задание семь, страница девять…

Происходит цепочка спрашивания и проверка домашнего задания. Когда очередь доходит до Тани, ей хочется вместо предложения под номером двенадцать громко и чётко на весь класс сказать: «Помогите». Но она, как ни в чём не бывало, зачитывает очередное предложение на Future simple про Джона и Марию, которые спонтанно решили сходить в магазин.

Когда Таня увидела, как англичанка смеялась над ошибками и невнимательности её группы, желание подружиться с ней тут же рассеялось.

Сначала речь Тани лилась спокойно, потом становилась более краткой, пока совсем не стала заикающейся. Эта людная пустота в коридоре ударяла острым звоном в ушах. Хочется прочь. Хочется прочь отсюда сбежать. Общаться здесь не с кем.

— Здравствуйте, — здоровается Таня по привычке с преподом по обществознанию и в очередной раз замечает, что у него добрые, смеющиеся, открытые миру глаза.

— Здравствуйте, — отвечает Сергей Александрович, пока Таня садится к остальным в класс.

И снова хохот и гыгыканье, препод подхватывает шутки и в этом формате ведёт историю.

Таня смотрит на берёзу за окном. Она шевелится и словно призывает прыгнуть и крепко обнять её. Нарисовать бы её, такую красивую, ожидающую. Тане захотелось посреди урока встать, ничего никому не говоря, выйти на улицу, чтобы остановиться около этого дерева и поглядеть на него с корней до верхушки. Поклониться величию гармонии и способности не воспринимать мир как человеческие уколы и снаряды, которые только и делают, что падают Тане на голову. Она, берёза, так может. И каждое дерево так может. А Таня — ничтожна перед обстоятельствами. Она выйдет из класса, падёт перед этим величием, почувствует, что ничто не существует в момент падения к корням кроме неё и этого дерева, кадры дереализации будут отдаляться всё больше и больше, пока весь мир не станет песчинкой, которую унесёт морось, ветер с водой…

— Таня, — обратился историк, — ты не пишешь?

— Пишу.

Оказывается, уже раздали листы с контрольной работы. Затишье девичьего гогота стало бальзамом на душу.

Письменные ответы на вопросы, они сменяются один за другим. Те, что касались дат, она пропускает, зная, что не угадает точные года и месяцы. Но ей уже слишком всё равно на этот мир.

В темноте с уютом, который Таня оценила бы по пятибальной шкале на тройку, десятиклассница ложится в кровать с чистым постельным бельём. «Мама устала… — думает она. — Приходит поздно с работы, а в свободное время успевает и еду готовить, и в выходные всё стирать и убирать. А от меня ощущение, что пользы никакой… Съездить к Полине съездили, а питаться и сейчас словно на гроши какие-то продолжаем». Таня видела, как мама устаёт на работе, которая ей самой нравится. Для неё это было настоящей самореализацией, но Таня видела в этом уход в трудоголизм, чтобы не думать о том, что семья развалилась. А что, вполне себе метод, если прячешь от себя верёвку... Таня хотела помочь, что-то изменить, но понимала, что бессильна перед обстоятельствами — ей самой нужна была помощь.

Глава 8

Таня плыла на лодке в туман. Вода была спокойной и гладкой, с лёгким глянцем. Она не знала, куда плывёт, но осознавала необходимость прибиться к берегу. Виднелся ряд камышей выше человеческого роста. Она вступила в него. Действительно, это был берег. Туман и облачность оставались в вышине, но на суше их практически не было. Таня вступает босиком на прибрежные камни. Она замечает, что одета в свою одежду для сна: шорты и футболку. Выглядит здесь, как городская сумасшедшая. Хотя таковой она становится уже на протяжении нескольких лет, просто очень медленно.

Таня слышит тонкий звон колокольчиков где-то недалеко за камышами. Она пробирается сквозь высокую траву, которая режет ей локти и пальцы, и начинает различать мужские и женские голоса. Она вышла на хор цыган, которые окружили её своим табором. Но разноцветные платки, танцы, украшения, веселье, хохот и прыжки не занимали Таню. Она никогда не умела веселиться таким образом. Женщины с улыбками тянули её к свободе танца, а она стояла как вкопанная и цеплялась за воздух руками. Таня почувствовала, что кто-то аккуратно оттягивает её прочь от вакханалии. Этим человеком оказался какой-то мужчина, вроде он был отсюда, но в тот же момент он был уставшим и нелюдимым. Нелюдимым для веселящегося табора.

— Их лучше сторониться, — закурил, — вводит в тоску.

— Кто ты?

— Савва.

— Здешний?

Он не ответил и отвернулся в другую сторону. Они смотрели на воду с другого берега.

— Пойдём, — он обернулся, взял Таню за руку, и они медленно пошли к набегающей волне вдоль берега.

Таня услышала звон цепей и посмотрела вниз — на ногах Саввы были железные кандалы, они постукивали друг о друга, а цепь тянулась неизвестно куда, в землю… Она испытывала сожаление в сочетании с экзистенциальным родством. Ей нравилось уходить с Саввой прочь из этого места.

В семь утра, в воскресенье ноября Таня вскочила из тёплой постели, схватила первую попавшуюся бумажку и начала зарисовывать его лицо. Неаккуратные, резкие движения дрожащей рукой по листу бумаги из аморфного нечто формировали лик незнакомца… И Таня говорила «нет, не то… другой, другой…» и продолжала работать. Ступни и пальцы скручивало от ледяного холода — форточка была открыта на кухне, оттого тянуло в комнату. Но Таня с всклокоченными волосами, которые мешали развидеть мир, из-за чего она их постоянно убирала с лица, сидела и неистово тёрла то карандашом, то ластиком по бумаге. Потом, в какой-то момент, когда она поймала увиденное во сне выражение его лица, она остановилась и долго смотрела на него. В глаза, полные уверенности и в тот же момент тоски по какому-то несуществующему идеалу. Словно это была эссенция осознанности и принятия её, Тани.

«Если не выходит с людьми, может быть, пора забыть о них?»

Таня стремительно набивала руку. Она чувствовала недостаток своего опыта как рисовальщика, хотя занималась этим делом уже больше семи лет. Ей необходимо было добиться такого уровня, чтобы ровно то, что мельком она углядела из собственного сна, мигом перенеслось на бумагу, чтобы ей не нужно было искать и страдать оттого, что она забыла, забыла и не помнит увиденное во сне. Ведь этот фантом медленно тлеет и растворяется в прозрачности. Она этого не хотела. Раньше постоянно читавшая и курившая в туалете светловолосая десятиклассница с двумя неопрятными хвостиками по бокам с каждым днём выглядела всё более и более странно. Теперь она постоянно рисовала. Выставляла не самый любимый натюрморт перед собой дома, рисовала соусом, сепией, акварелью, только бы добиться правдоподобия. Ей срочно нужно это умение. Она планировала и одинокие пленэры для зимнего (по погоде пока осеннего) пейзажа.

Она успевала порешать какие-то задания к ЕГЭ, почитать книгу к уроку по литературе — в любом случае задавали несерьёзно. Параллельно всё равно думалось исключительно о Савве. Мысль о нём грызла её изнутри. Ей хотелось коснуться его души и лика. Запечатлеть и соприкоснуться. Поговорить.

Кое-как нацепив на себя синий шарф, не запахивая и не застёгивая куртку, Таня вышла из здания школы. Она включила телефон, посмотрела на цифры 16:45, медленно провела по экрану пальцем, остановилась.

Открыла диктофон. И начала тихо говорить.

— …Привет, С... Савва. Да, точно. Савва. Чуть не забыла твоего имени. Я вот что сказать хотела, — голос надрывался, но с каждым новым выговариваемым словом становилось легче. — Так много всего в последнее время происходит, а я тебе ни о чём не рассказываю. Ты сам... Как? Что делаешь?

Казалось бы, эта разовая акция должна была закончиться и ни к чему не привести. Но она закольцевалась.

«А какой он? Чем занимается? Чего хочет от жизни? У него есть какой-то смысл или он его ещё ищет, как я? Ему нравится то же, что и мне, или у него другая специальность? У него с детства грустные глаза?»

Снова то же место. То же самое место было перед её глазами, ничего не изменилось: синевато-голубой лёд, сизое небо, мёртвый отблеск от далёкого фонаря, его отражение в застывшем замёрзшем озере, трава недалеко, сухой снег — всё было именно таким, как в тот день.

Треск.

Щель расходится вокруг от наступившей ноги, холод пробирает спину, жар ударяет в виски. Следующий круг, новая черта, новая царапина, новая щель.

Обездвиженность.

Грохот.

Тело окутывает с ног до головы ледяной водой, обдаёт плотной прозрачностью в одну секунду. Черты разделения городского пейзажа и тёмного леса уже невозможно развидеть здесь, в плотном пространстве жидкости под тонкой коркой льда.

Таня провалилась под него.

Вот она даже не размахивает руками. Зажатые от шока и температуры конечности даже не пытаются сопротивляться, инстинкт самосохранения почему-то не просыпается. Она молча моргает в ледяной воде, поддаваясь стихии, впуская в лёгкие жидкую холодную смерть, видит отблеск света снаружи, смотрит на всё из-под земли и теперь окончательно закрывает глаза.

Снова ей снится этот сон.

Одни и те же вопросы, нерешённые проблемы выстраиваются в голове без её желания чётко и быстро, как число нынешнего дня в календаре или как часы и минуты будильника в телефоне. Холодный пот, застывший на затылке, даёт о себе знать неприятным мокрым местом на подушке. Ещё несколько секунд она смотрит в потолок, переваривая прошедший сон, и понимает, что уже который раз она просыпается на одном и том же моменте, не зная продолжения. А оно должно быть. Ведь эта ситуация произошла в реальной жизни, она чётко знала, что это было в действительности. Она не помнила, когда это произошло, какой это был месяц, день, как она оказалась зимой ночью на N—ской, далеко от дома.

Она не могла вспомнить лица человека, который её вытащил. Во сне казалось, что её кто-то душит, и, продержись она в этом бреду ещё минуту, она может и не узнает лица, забудет его, не поймёт кто это, а скорее всего и не успеет ничего развидеть, потому что к этому моменту задохнётся и больше не проснётся.

— Савва, я до сих пор не понимаю, что это такое и зачем оно мне снится… Это какая-то вечная вода… Я ещё сейчас вспомнила, точнее, подумала, что во всех снах про воду появляешься ты. Но тут… Нет, тогда я ещё не знала твоего имени. Это другое. Лету и Стикс я себе по-другому представляла. А Стикс, кстати, у меня ассоциировалось не просто с мёртвыми — с тошнотой и блевотиной. Как будто само название похоже на английское sick, то есть, болезнь, больной. А болезнь у меня с тошниловкой связана напрямую… а картинка у меня перед глазами такая же, как в мультике про Геркулеса, диснеевском или пиксаровском. Диснеевском, наверное. Там ещё Аид такой, с огненно-синими волосами. А в самом мультфильме пели. Вообще, не люблю, когда поют в мультиках, это как-то сбивает. От этого всегда голова болит. Я, конечно, люблю музыку, но у меня такое ощущение, что до мюзиклов я никогда не дорасту. Глагол «дорасту» как будто только для детей или кого-то незрелого… Хмм, но тогда получается, что дети, которые любят мультики с пением, более зрелые, чем те, которые не выносят таких мультиков? Наверное, да, в чём-то. Они как бы универсалы. С другой стороны, разнообразие в негативной коннотации означает всеядность, так что, может… Не знаю.

— Снова говоря про Стикс и этот дурацкий сон — я очень боюсь воды. Меня туда тянет, я люблю её структуру, её красоту и величие, но зима, когда этот лёд, обжигающий холод… Так противно. Ты слышал такое удивительное свойство: о ледяную воду можно обжечься, а о кипяток обжечься холодом? Это удивительно, но это так — даже ожоги и обморожение имеют одни и те же признаки и степени. Просто, знаешь, Сав, в этом сне словно ещё это не вода, а… Какая-то ледяная, стеклянная коробка без кислорода. И я задыхаюсь в прозрачности, превращаюсь в ничто. Такой себе, неприятный сон… — Таня переворачивается на другую сторону, держа телефон с включенным диктофоном в руке. — Попробую успокоиться и снова заснуть… Ещё раз спокойной ночи, Савва.

Таня ставит конец аудиозаписи, кладёт телефон на стол и смотрит на портрет Саввы, в котором практически уловила то, что хотела поймать всё это время — выражение его лица. Она шепчет этому выражению лица ещё раз «спокойной ночи» и закрывает глаза.

— Подожди, постой! — она гналась за мужским силуэтом в капюшоне и не могла коснуться. Ноги становились ватными, а он всё уходил и уходил в неизвестную ей даль. В реальности по щеке спящей спустилась одинокая горячая слеза.

Будильник, 7:30. Тело дрожит от внутренних всхлипов — идти в школу. Таня смотрит на его портрет и понимает, что это не тот портрет. Нет, не то выражение лица, он не похож. Но не возьмёт же она целый огромный лист с собой сегодня в школу — это физически и технически нереально сделать, да и когда она будет над этим работать, не на алгебре же? Рядом с портретом лежала недочитанная книга.

— Бедный Пастернак, бедный доктор Живаго… — бормотала она в диктофон, пока шла к школе. Путь был не такой уж и быстрый, к её счастью. — Хорошо, что я взяла его… А то совсем забросила. Думала про этого героя, как же его фамилия... Вообще, я замечаю, что тогда это, видимо, распространённая вещь была — когда сироту-девочку берёт к себе какой-то мужик, а потом спит с ней. Это ж как Настасья Филипповна. Ещё у Достоевского была маленькая повесть. Вообще, это должен был быть роман, но ничего не получилось — называется «Неточка Незванова». Я вспомнила её просто по факту того, что там тоже девочка-ребёнок, по сути, брошенная. Отец музыкант с очень странным характером… Мне кажется, что это трагичное произведение, как и всё у Достоевского. Очень жаль, что оно недописанное. Интересно, знай те самые училки литературы о таком произведении, они бы с сочувствием к детям относились или так же? Их может что-то двинуть, тронуть перед тем, как замахнуться на кого-то языком? Мне кажется, миру не хватает сочувствия. Нет, я, конечно, понимаю, что, начни ко всем совершеннолетним гуманно относиться, вряд ли что-то поменяется — коробочка для доверия уже всё, закрылась. Дорога ложка к обеду, знаете ли. Это как с собакой, которую с младенческого возраста колотили ботинками по брюху, воспитали с палкой, заперли в клетке, а потом внезапно решили оказать милость, открыв клетку из вольера — а она уже всё, собачка-то: не выходит. Воспитали послушание и привили безысходность, когда уже ничего не надо, потому что уже всё ушло. Подхожу к школе… Пора мне… Не… Не пропадай, пожалуйста, Савва.

Когда Таня мыла полы, она думала о том, возможно ли привить интерес к литературе через школу в принципе или всё сугубо зависит от семьи. Каждый раз во время противоречивых вопросов, на которые она не могла найти ответ, она останавливалась и опиралась в задумчивости на швабру. И жалела, что в эту секунду не может найти себе собеседника в виде Саввы, который точно сумел бы поддержать разговор на такую тему.

— А знаешь, что я чувствую? Я чувствую себя героиней стихотворения Некрасова «В дороге», где крестьянку воспитали как дворянку, а потом сложились такие обстоятельства, что её опять вернули к крестьянству, к себе на родину. И что с ней было? Она сгинула там! Я не понимаю, зачем мама мне рассказывает о художниках, зачем она отправила меня в школу искусств, зачем подкладывала книги с классической литературой и водила меня в музеи, рассказывая историю создания почти каждой картины! Зачем? Чтобы я выросла и не нашла себе применение среди этих людей? Мне нужен хотя бы один человек за пределами семьи, который будет на волне со мной! Хотя бы один!..

С какого-то момента Тане перестало быть страшно выходить на пленэры одной. Воспоминания о совместном времяпровождении, конечно, давали о себе знать в первые дни, но, стоило ей загореться, позволить стихии творчества захватить себя полностью, она поймала себя на мысли, что полностью включена в процесс запечатления. И холод удавалось передать чистой бумаге, всё становилось с настроением. Она гналась за образом. Она хотела, чтобы он проник в её реальность и посещал не только во снах (тем более, что во сне он всегда проявлялся по-разному, это всё были разные мужчины, которых объединяла задумчивость и рефлексия, но коснуться их было сложно, всё вмиг рассыпалось). Таня хотела сформировать полноценный образ Саввы. Такой, каким она увидела его, ушедшим из табора, таким, каким он был у холодного моря. Тот Савва, который выслушивает все мысли Тани, её абстракции, цепочки ассоциаций. Тот, в фантазиях о котором разливаются все мысли одинокой десятиклассницы, одиночество которой дошло до пика ужаса и отчаяния. Эти вопросы «Как ты?», «А что ты думаешь?» отбивались от пустоты лишь глухим эхом. А она всё меньше спала, засыпала, включая последнее «голосовое» в наушниках. Бесперебойно думала об образе и пыталась уснуть, чтобы увидеть Его.

— То, что я сейчас в сознании, только предательски ударяет мне под дых. Я понимаю, что я сейчас во сне, и что самое ужасное, что ты — это всего лишь мой образ. — Савва стоял, потупив глаза в сторону. На глазах спящей, но бывшей в сознании Тани он превращался в неподвижную статую, как и всё вокруг. — Ты молчишь, потому что меня сейчас переполняют эмоции и я сейчас проснусь, а ты останешься здесь, и что ужаснее — не факт, что я тебя снова встречу даже во сне в следующий раз. Это может быть через месяц, два, год. А может и не произойти... И ты будешь в другом образе. Ну скажи что-нибудь сейчас, последнее слово, пожалуйста... — Он начинал становиться всё более прозрачным и сливаться с обстановкой. — Нет! — закричав с хрипом, Таня в отчаянии кинулась к образу в надежде объять его руками, но он треснул, как трескается зеркало от зверского удара. Всё рассыпалось в её глазах и бесследно испарилось.

Глава 9

Середина декабря проходила без снега, а потом пошла серо-коричневая грязь. Апогей чувственной безысходности наступал. Холод ел руки на улице, рисовать на пленэрах становилось тяжко. Успеваемость Тани падала под начало зимнего семестра, математичка с укором и непониманием качала головой на отсутствие домашнего задания и очередные двойки за летучки, историк с удивлением наблюдал скупую речь на уроках обществознания и истории, которые она, между прочим, хотела сдавать и уже отдельно подходила к Сергею Александровичу, чтобы узнать учебники, попросить дополнительные задания. Мотивация учиться была не просто на нуле, а в большом минусе. И ей было абсолютно всё равно. На уроках алгебры вместо решения примеров она занималась размышлением над словами «положительное» и «отрицательное». Изначально речь шла о числах, но Таню волновала этическая сторона вопроса. Где хорошо, а где — плохо, связаны ли эти понятия с истиной. И как интересно, что, если эти понятия связаны с истиной, то в слове «положительное» заложено слово «ложь» просто случайно, как корень слова. Истина относится к плюсу или минусу? Или это нуль? Где границы морального или неморального — вот что волновало Таню на уроке алгебры.

Никто не лишит её еды в столовой за успеваемость, никто не отнимет тетрадь по геометрии, на полях которой она рисует узоры человеческих отпечатков пальцев, никто не осудит за толстовку фиолетового цвета, которую она носит каждый день уже на протяжении месяца. Да, у людей могут быть какие-то недопонимания, своё видение и догадки по поводу того, что могло привести обыкновенную хорошистку в такое тяжёлое состояние.

Опоздание. Неприятный больничный свет слепит в глаза, мушки черноты от давления давят виски, она идёт к свободной скамейке, медленно садится, чувствуя запах чужого пота и растаявшего снега. Тяжело вздыхает, снимает сапоги, растягивает мешок со сменкой, достаёт кроссовки, снимает обувь, меняет одно на другое, складывает, относит. Делает всё максимально лениво. И слышит какой-то неразборчивый величественный вой по всему коридору. Вой усиливается, когда Таня ступает к лестничным пролётам. Это раздаётся эхо гимна. Ноги тяжело переставляются. В душе глухая пустота и тупая боль. Запасы слёз исчерпались, литься нечему.

Ей кажется, что она сейчас не дойдёт до третьего этажа, начнёт ползти, но так и останется лежать здесь, на ступеньках под вой со словами про отечество. Но её ноги и лошадиная память к кабинетам ведёт её ровно туда, куда нужно приходить в понедельник в восемь утра.

— …Я так устала. У меня сейчас абсолютно нет сил учиться. Всё валится из рук. Мне сложно заставлять себя вставать с кровати, чистить зубы, брать тарелку с кухни для того, чтобы нормально поесть. Расчёсываться, менять постельное бельё, чистить пепельницу на подоконнике… Просто какая-то жесть. Мне уже ничего не хочется. Я уже изгуляла все дни, которые могла пропустить по договорённости с мамой. У них же тут система, что без уважительной причины только три дня можно пропустить — иначе привяжутся. А я не хочу, чтобы занятая до ночи мама ещё возилась с моими пропусками и плохим состоянием. Мне самой в свои года пора разруливать эти дела с настроением… — Таня смотрела на бегущую за акустикой её речи аудиодорожку и думала. Скоро она выйдет за пределы школьной территории. — У тебя не было такого? Ты сейчас как… Учишься? Работаешь?

— Таня, а с кем ты разговариваешь? — из-за угла выскочила Аня, так называемая липучая девочка. У неё были друзья по всей школе, она со всеми старалась дружить, каждого провожать, была всеядной. Девочка была жадна до человеческого внимания и очень хотела чувствовать, что у неё не один хороший друг, а очень много, около сотни, друзей. К Тане она пыталась найти какой-то свой подход. Они изредка пересекались в туалете, когда курили.

— Ты обычные сигареты куришь? Я знаю, где взять по дешёвке.

Вероятно, эта информация могла заинтересовать Таню, будь её помутнение не таким сильным, каким оно уже стало. В ту секунду она просто кивнула головой и ничего не ответила. Иногда, когда Таня отвлекалась от своих копошащихся мыслей о цепочках собственных ассоциаций и вопросов Савве, гаданиях о том, что он сейчас на работе и поэтому не в сети, не отвечает, она несколько раз наблюдала за тем, как и с кем ведёт коммуникацию Аня. И разочаровывалась. Хентай, манга, аниме, тик-ток. Никаких разговоров о вселенской боли и одиночестве. «А что будет, если ей показать «Ночи Кабирии»?» — как-то появилась и тотчас же пропала мысль.

Так и в этот, во второй раз, Таня просто проигнорировала, укуталась посильнее в куртку и ускорила шаг. Когда она гасила экран телефона вместе с приложением «Диктофон», Таня задумалась: «А действительно… Тань, ты с кем это разговариваешь?..».

Ведь это диктофон. Приложение, которое записывает через микрофон то, что происходит сейчас, в моменте — твой голос.

Таня замедлила шаг.

В десяти метрах отсюда она увидела, как историк садится в машину и выезжает. Она наблюдала грязь с листьями, которая наматывались на колёса его машины.

Саввы нет?.. Действительно, кто он? Что есть Савва?

«Если бессознательное, ностальгия и фантазии о прошлом — это безвременье, то и сны можно отнести в эту категорию, потому что они сами по себе являются смесью фантазии, иногда ностальгической, в любом случае основанной на прошлом. Но мне нужно это безвременье. Это прекрасный оазис, пускай и травматический, но самый лучший, который удалось создать ради успокоения собственной головы», — наверное, будь Савва с ней, он бы мог думать такие мысли. Так казалось Тане.

Она снова взяла диктофон. Что, что же, о чём же она могла говорить теперь? Ах, «Доктор Живаго»! Она же почти его дочитала.

— Да чего же холодная книга... Тебе так не кажется? От неё несёт какой-то ледяной разбитостью, — наговаривала она в диктофон.

Тане послышался смех. Ей казалось, что одноклассницы смеются над ней.

Потекли слёзы. Она сбежала от той смеявшейся вообще не по её поводу компании.

Просидела дома в ступоре час. Внутренне рвала на себе кожу, билась о кровать и кричала это детское «почему?», срывая голос. Но рисунок не бросила. Так и заснула над его смятым лицом. Родным лицом некоего Саввы.

В эту ночь Тане приснилось, что она включила своё голосовое сообщение и услышала голос Саввы, где он рассказывал о себе и своём состоянии. Это был парень намного старше Тани, учившийся на философском факультете где-то за Уралом и занимавшийся параллельно от работы выращиванием собственного огорода у себя на даче. Его успокаивало сельское хозяйство, потому что социум его достал. Он был разочарован миром людей, задумчив и грустен, но при этом уверен в себе и спокоен. Ему были интересны мысли Тани, он чувствовал, что от неё исходило душевное влечение. Она считала его своей родственной душой и хотела видеться как можно чаще. А он и не возражал.

— Я часто нахожу в твоих мыслях свою грусть и печаль. Это абсолютно нормально. Но всё-таки грань с мытьём, причёсыванием и уходом за собой уже начинает преграждаться. Это приведёт к дальнейшей смерти, если себя сейчас запустить и не выбраться.

— Мне очень тяжело.

— Я знаю.

— Что мне делать?

— Ну… Тебе нужно начать о ком-то заботиться, кроме себя.

— Типа… Собака? Может быть, завести собаку.

— Да-да. Что-то вроде того.

После этого разговора она проснулась в ином состоянии. Глаза стали не такие остановившиеся и смотрящие в себя.

Таня дождалась прихода мамы с работы в пятницу вечером, накрыла на стол, разогрела ужин, поставила чайник.

— Эта новая коллега мне не нравится, — говорила мама, — мне кажется, что из-за неё может полететь весь проект. Всё потому, что она любит делать так, как ей нужно, но она ни с кем это не согласует. Получается дерьмо. Командная работа так не пойдёт… Ты думаешь о чём-то?

— Может быть, нам завести собаку?

— Кхмм! Интересно.

Мама замолчала и задумалась.

— В детстве у меня была собака… Но сейчас… Мне кажется, у меня нет столько времени, чтобы с ней возиться. А у тебя школа… Как мы будем успевать? Это возможно?

— Не знаю, ну люди же как-то приноравливаются, подход находят.

— Ну и деньги нужны, конечно, на корм там, на саму собаку. Щеночки дорогие щас, наверное. Надо посмотреть. Ты уже думала по поводу породы?

— Нет. Я просто… Думаю… — всхлип подошёл к горлу.

«Да мне бы хоть дворняжку бездомную!» — закричала она про себя.

Когда она закрывала лицо своими красными от света лампочки руками, ей казалось, что она падает в разорванную утробу и задыхается в крови.

Таня не помнит, как именно проходил акт её успокоения, мама предложила выбрать породистого пса, но, поскольку финансовая ситуация пока нестабильная, придётся повременить.

Но Таня не могла ждать. Её часы жизни подходили к концу, пока она ждала. Услышанные во сне слова звучали как приговор, который требовал неотъемлемого исполнения, хотя Савва такого не говорил. Ей хотелось почувствовать проявление собственной заботы к кому-то прямо сейчас. Никаких откладываний. Она загорелась идеей подработки — всё равно время как-то нужно убивать, деятельности-то хочется.

Она выложила свою анкету догволкера на сайте и принялась ждать. Параллельно она чуть-чуть занялась учёбой, чтобы в перерывах между подработкой убивать время. Таким образом, можно было помочь накопить маме на щенка, при этом уже сразу начать проводить время хоть с какими-то животными.

Но на анкету никто не обращал внимание. Тогда она принялась искать вакансии для догволкеров. Она находила какие-то, добавляла в закладки, но позвонить никому так и не решилась – для этого нужно было преодолеть страх перед живыми людьми. А Таня уже сильно их боялась. Она привыкала к ненастоящим.

Таня ждала улучшение финансового состояния и стабильно раз в неделю в пятницу вечером в 19:30 писала маме сообщение с одинаковым содержанием «Как там насчёт щенка? Ещё ждём?» и не получала положительного ответа.

Савва перестал посещать её во сне. Она ругалась матом в диктофон и обвиняла его в равнодушии, но голосовые, как считала Таня, он не прослушивал. Он не отвечал ей ни на одно сообщение, не откликался ни на один её зов. Она сетовала на его равнодушие. Ей становилось всё хуже и хуже. Таня глядела на портрет и хотела дать ему пощёчину, но рука не поднималась на самую светлую часть собственной души. Она поставила портрет перед собой и долго сидела на кровати, ожидая, когда бессонница отступит и она снова заснёт.

Но он не появлялся.

После недавней истерики она глядела на слив в ванне и наблюдала за тем, как воронка сначала принимает образ паука, а потом бабульки с тростью. Тане хотелось утонуть в этой трубе и больше не всплывать на поверхность. Она легла на коврик и зажмурила глаза до сине-жёлтых кругов. Пролежав так минут двадцать-тридцать, она разжала кулаки и открыла глаза. Увидела перед собой в маленькой расщелине меж плит бегущую мокрицу. Тело из нескольких сегментов. Есть свой личный панцирь. Маленький хвостик. Живёт в углах. «Боже, да я и есть эта мокрица» — подумала Таня. Мимолётно пробежала мысль о том, что её, эту мокрицу, которую она ассоциировала с собой, можно раздавить. Таня долго наблюдала за ней, пока та не ушла под плинтус.

«Жди, жди собаку. Скоро будет щенок».

«Я посмотрела разные породы. Ты говорила, что ты готова на любого, я подумала, что можно бигля купить — они мне нравятся» — написала в среду мама.

— Ну вот, видишь, уже всё близится к покупке! Будешь ухаживать. Ты это мне хочешь сказать? Да? Почему я это сама себе говорю, Савва? Какого хрена? Где ты вообще? Тебе так были интересны мои мысли, тебе так хотелось узнать обо мне побольше! Кому я все эти письмена устные посвящаю? Не себе же. Савва… — и снова слеза. Таня подбегает к портрету и гладит его по плоскому лицу. На бумагу падает горячая слеза, нос портрета расплывается. — Ты прости меня, Савва… Я не благодарна отнеслась… Прости меня… Я хочу обняться… Но не могу… Ты прости меня за ругань, Савва! Я постараюсь дождаться вас всех. И тебя, и собаку. Просто… Появитесь…

«Нашла какой-то сайт удобный для покупки. Там можно анкету формировать, типа, кого мы ищем, по какой цене, какой вес, порода, соответственно. Скоро создам анкету».

Мама попросила сходить за хлебом. Таня отправилась в ближайшую «Пятёрочку», не забыв взять печенье и разные чаи. Выходя на холод, она увидела горячий пар, исходивший от неё, и пошла домой через дворы. Мимо неё прошла незнакомая пара, парень и девушка. Они словно прошли сквозь Таню. Как проходят сквозь невидимого призрака. Сердце Тани жёг снег. Перед глазами лишь кадр, где их руки сложены, где они касаются друг друга, где они привязаны друг к другу, имеют друг к другу отношение. Таня чувствовала нож в спине, сжимала руки, медленно дышала и шла до дома, внутренне истекая чем-то солёным, не то кровью, не то слезами. У Миядзаки есть полнометражное аниме про борьбу людей и природы, называется «Принцесса Мононоке». Там есть эпизод, где Аситака несёт на себе Мононоке и свободной рукой двигает ворота, а сам истекает кровью. Когда Таня чувствовала боль, она перед собой увидела эту картину. Но между этими картинами были два огромных различия: в действии Аситаки была продемонстрирована сила духа и уверенность, он шёл, он был твёрд. Таня же погибала от отчаяния, потому что заблудилась в собственной и чужой пустоте. Её твёрдость была выражена лишь в понимании, что пути обратно нет. Она не выберется.

Глава 10

— У меня постоянный шум в голове. Улица молчит, машины не едут, а кровь в ушах глушит похуже любой головной боли и слепоты. Я как будто уже задохнулась в воде и смотрю на мёртвый подводный мир, растворившись в нём окончательно. Ни звука. Ничто в комнате не дышит. В квартире. В доме. Пусто. В последнее время мне не хватает сил уже даже на мысли. Потому что... Потому что я нахожусь на том этапе разочарования, когда человек окончательно теряет веру в жизнь и больше не возвращается. Конечно, это и будущий отказ от возможного развития, но я чувствую, как всё падает из рук, как всё катится по наклонной, а у меня даже нет возмущения и истерики по этому поводу. Но пока они нас не услышали, пока мы сидим тут на заброшке, мне хотя бы ещё хочется высказываться. Я рада, что ты есть. Ты слышишь?

— Да слышу я, слышу.

И всё исчезло.

Он сегодня снова исчез. За ними кто-то гнался, территория заброшенного дома, чем-то напоминающего детский центр с шариками, была взята под контроль какими-то непонятными людьми. Нельзя было показываться, а Таня всё стремилась не теряться. Какой ценой? Почему она опять ничего не помнит?..

— Я сегодня думала и так испугалась! Я смотрела интервью… Там художница сказала журналисту, что встретится с ним в 90 лет и поговорит на ту же самую тему — получилось ли у неё осуществить мечту. А я подумала вообще не об этом: он старше её на лет двадцать точно. Они не встретятся просто из-за его смерти. И эта мысль начала так погружать и возбуждать мне мою паническую атаку, что я вскочила с кровати, пыталась перевести внимание, схватила игрушку и поняла, что не могу осязать. Словно я сама себя сломала. Мне стало сложно жить своим организмом после мыслей о том, что всё закончится и что всё непонятно, я застопорилась на мысли о том, что будет, как это будет происходить, что у меня мигом пропали все человеческие способности, присущие живому — осязать, слышать, видеть, чувствовать, радоваться процессу нахождения в настоящем. Это было так страшно... Одна мысль сгубила всё состояние, словно всё, что я проживала эти шестнадцать лет – пустое в сравнении с тем осознанием, которое мне в тот час ударило в голову...

— Тань, ты говоришь, словно помирать сейчас, — он стоял у плиты и что-то готовил, всё чаще оборачиваясь на сидящую за столом.

— Да дело не в том, что сейчас... Мне страшно, что... Я даже не могу сказать, что именно страшно... Кажется, страшно то, что всё, что я чувствовала, чувствую и буду чувствовать после этого рокового момента перестанет иметь какую-то такую ценность, за которую... Да как же это сказать... Хотя, нет… Мне кажется, что я живу как-то не так. Как будто сходятся все роковые обстоятельства, которые не позволяют мне жить.

— Какие же это такие роковые обстоятельства?

— Ничего нет. Никого кругом.

Савва отошёл от плиты и приблизился, заглянув в глаза.

— Погоди... Ну ты же меня слышишь?.. — после встречи с его глазами она внезапно поменяла тему, позабыв об изначальном. — Савва!

— Посмотри врагу в лицо! Чего ты больше всего боишься? — покрикивал на неё Савва в истерическом смехе.

— Потерять тебя. Пускай ты сейчас кричишь, это всё равно глоток свежего воздуха после школьных будней.

Объятие.

— Бл**, можно, пожалуйста, я не буду ощущать это чувство непримиримой покинутости хотя бы тут, во сне?

Не уходи.

Пожалуйста.

На часах двадцать три. Если успеть выйти на улицу, то можно застать пустой вагон метро и спокойно доехать до Долгопрудного.

Таня ушла из дома, оставив входную дверь почти настежь открытой. Мама спала в соседней комнате глубоким сном и представить себе не могла, что вход в квартиру будет открыт в ближайшие несколько часов настежь. Но дочь была уже не в себе. Она следовала на зов собственного внутреннего чутья, которое вело её к себе, на родину, в свой привычный Долгопрудный. Если бы она задавала себе в тот момент вопрос, куда и к кому она идёт, она бы ответила: «К Савве». Её целью и желанием было следовать за Саввой, которого она всё реже и реже слышала и видела (а про касалась — мы вообще не говорим) в своих снах. Звон цепей на его ногах низким скрежетом позванивал где-то в щелях бессознательного. Но она чувствовала, что он находится там, откуда она уехала.

Таня несколько раз спотыкалась о собственные незавязанные шнурки и о полы длинной одежды, шарф мотался по мокрому асфальту и превращённому в жижу снегу, но она была слепа в тот момент.

Второй вагон, куда она ступила, был абсолютно пустым. Или ей так казалось. Во всяком случае, никто не останавливал её, не спрашивал, не предлагал помощь. В те минуты она видела только свет в конце тоннеля, исходивший от её собственных глаз. Таня погружалась в утробное состояние, слыша речи то кричащих, то шуршащих голосов ветров метро, которые ещё с детства завораживали душу. Вот и то желание заглянуть под кровать, спрыгнуть туда, подружиться с монстром, хотя изначально был страх. Так и здесь: сначала мысль о катастрофе от звука смерча в метро, а потом протягивание этим же духам руки. Но эти духи не причастны ни к бытовым, ни к экзистенциальным проблемам людей. Они просто закладывают уши и немо шумят криком, уносясь в свой родной Ахерон, а может и сразу в Лету...

Ещё одна пересадка.

Ей кажется, что Савва где-то рядом, совсем чуть-чуть до него.

— Я иду, ты только подожди, — просила она тихо.

Шарф распластался по плитке, зацепившись за выступ эскалатора.

Вот она, родная вода. Лёд.

Таня подходит ближе к снежной долине и начинает прозревать.

— Савва, подожди, я иду, — говорит светловолосая, в исступлении сбрасывая с себя осенние сапоги и ступает на белую землю снега. Она не чувствует обжигающего холода и идёт с улыбкой на лице. Ей слышится цепь Саввы где-то со дна водоёма, она идёт на этот звук. Таня ступает на чёрный лёд и идёт. В скольжении отражаются звёзды Вселенной, но она к ним уже равнодушна.

Путь пройден. Он завершается.

Дева падает в снег и засыпает в объятиях жгучего белого покрова.

— Я вернулась.

Ей кажется, что холодные трещины, покрывающие всё её тело в холодном лесу, и есть Савва. Она чувствует спокойствие, которого так желала от воссоединения с ним.

Окончательный туман накрывает сознание.

Она слышит то ли чужой, то ли её собственный смех со слезами и каким-то воем, диким криком. Но ей уже было всё равно. Холод поглощал. Таня знала, что только после самых жёстких истерик снятся самые яркие сны.