Помним, любим, скорбим

Глава 1

— Ты опять за своё?

— Ну, выпил немного. Что с того?

Проклятья, ругательства, истеричные крики. Мать и отец сцепились в который раз. Даже толстая деревянная дверь не останавливала вгрызающиеся в сердце звуки.

Максим схватился за голову. Червь мигрени уже ласково тёрся о кость. Максим закрыл ладонями уши, но крики просачивались сквозь пальцы. Парень рухнул на кровать, накрылся подушкой. Брань превратилась в назойливое жужжание. Максим отшвырнул подушку, вскочил и воскликнул:

— Нет, это невозможно терпеть!

Достал из кармана штанов телефон, лихорадочно начал искать номер друга.

— Алле, Мум, давай встретимся. У меня караул. Ага. Всё, у подъезда.

Максим выглянул в прихожую. Судя по голосам, родители переместились на кухню. О стену громко звякнуло железо. Должно быть, кастрюля или сковорода.

— Убью! — в бешенстве заорал отец.

Мать завизжала. Максим сорвался с места, распахнул дверь на кухню и срывающимся голосом прокричал:

— Да оба сдохните!

Рванулся вон из квартиры, злорадно отмечая: заткнулись. Представил ошеломлённые лица родителей, уголок рта нервно дёрнулся, обозначив попытку усмехнуться.

Внутри бушевало, руки охватила дрожь. Стараясь погасить пламя, Максим побежал по лестнице вниз так быстро, словно за ним гнался разъярённый отец. Скорость возымела обратный эффект. Раззадорила, зажгла азартом, подкинула в кровь адреналин. Тело налилось уверенностью и твёрдым намерением выместить зло.

Максим вылетел во двор, пнул урну. Та с возмущённым скрежетом крутанулась вокруг оси, изрыгнув под себя кучу мусора, и удивлённо уставилась на парня пустым нутром.

— Хулиган! — возмутилась бабка на скамейке.

— Ты что делаешь? — закричала её соседка, потрясая кулаком с зажатым в нём зелёным пакетиком.

— А ну-ка, дамы, — с этими словами Максим выхватил пакет, ссыпал семечки в карман и вернул пустую упаковку. — Благодарю.

От такой наглости у старушек перехватило дыхание. Они глупо таращились на подростка и хлопали ресницами. Максим без капли угрызения совести расколол первую семечку. Тут-то пенсионерок и прорвало.

Максим их слушать не стал, он уже шёл навстречу Муму — рослому, плотно сбитому парню с приплюснутым носом и лукавыми карими глазёнками. Мум учился бы на два класса выше Максима, если бы не счёл неученье — приятным сумраком. Он подзарабатывал то здесь, то там. Чего только не перепробовал: асфальт клал, заборы ставил, на стройке вкалывал, грузил, мыл машины… Много денег ему не требовалось. На выпивку да на шмотки с тремя белыми полосами хватало — и ладно. Несмотря ни на что мать его по-прежнему называла Димой, а вот дворовые пацаны знали его больше как Мум. Однажды кто-то нашёл в нём сходство с мультяшными муми-троллями, и привязалось: Мум, Мумик.

— Здоров, Макс. Что стряслось?

— Да вот, думаю, развеяться надо. О тебе вспомнил. Как, есть?

— Обижа-аешь.

Мум пострелял по сторонам глазками, вынул пачку сигарет. Посреди заводских белели самокрутки.

— Сильная?

— Часа на два хватит. Что, дома опять осадки с грозами?

Максим кивнул, сжав губы в прямую линию. Мум хлопнул друга по плечу, повернулся лицом к детской площадке и заговорщицким тоном произнёс:

— Можешь завтра у меня заночевать. Компашка будет весёлая.

— А что завтра?

— Ну, ты даёшь! Девятое мая. Твой батя вообще мёртвый будет. Так что лучше оставайся у меня.

— Замётано.

Парни залезли на детскую горку, укрылись от любопытных глаз в теремке. Мум подпалил самокрутку, затянулся, прищурив глаза. После третьей тяги передал Максиму. Сидели, лениво болтали, пускали дымные струи. Вулкан в груди Максима затухал, напряжение в мышцах сходило на нет.

Внизу играли малолетки. Один хотел вскарабкаться на горку, но на пороге теремка застыл.

— Чего вылупился? — недобро, однако с улыбкой спросил Максим и выдохнул в лицо толстопузу белёсый дым.

Малыш закашлялся, затрусил головой. Придя в себя, снова молча уставился на подростков.

— Тебе чего, ещё хочешь? — засмеялся Мум.

— Кататься хочу, — надулся малыш.

— Иди-ка сюда, — позвал Максим, идиотски хихикая; схватил карапуза за пояс и втянул в теремок.

— Пусти, я маме расскажу! — закричал малыш со слезами на глазах.

— Да чего, чего ты? Щас прокатишься.

Максим пихнул малыша к крутому спуску. Мум хлёстко ударил карапуза ногой под зад, малыш плюхнулся на живот и заскользил вниз. Парни загоготали.

— Следующий! — крикнул Максим малолеткам.

— Что такое? Нет желающих? — удивился Мум. — Тут становится скучно. Пошли?

Парни скатились с горки. Хохоча и весело перекликаясь, они двинулись на улицы города. По пути задирали, осмеивали прохожих. Те благоразумно опускали взор и шли дальше, поэтому подросткам забава надоела быстро. Остановил их блеск витрин модного бутика. Солнце щедро изливало на стёкла свет, он отражался и бегал «зайчиками» по лицам и одежде парней.

Мум заслонил глаза ладонью и задорно предложил:

— А не потушить ли свет?

Максим не успел понять смысла слов, как витрины остервенело вскрикнули и осыпались дождем осколков. Задребезжала сигнализация.

— Дёру, дёру! — заорал Мум.

Парни не оглядывались. Бежали, куда глаза глядят. Метнулись в узкий переулок, выскочили в тупиковый двор. Мум резко замер, Максим налетел на него сзади.

— Вот тебе, мама, и пироги… — протянул Мум, оглядывая ловушку.

От магазина глухо долетал звук полицейской сирены.

— Думаешь, станут искать? — спросил Максим, потирая запястья, будто уже чувствовал на них холодный металл наручников.

— Можно вернуться назад и пойти по другому пути. Авось, нас никто не запомнил. Можно, конечно, и пересидеть здесь.

— Во дела… Влипли.

— Не дрейфь, сестрёнка. Мы с тобой ничего не прихватили. Вряд ли менты станут чесать по дворам.

Сирена замолкла. Наверное, полицейские допрашивали охрану и продавцов.

— Ну, пошли, — решился Мум.

— Куда? — испугался Максим.

— Спокойно, не торопясь, выходим на проспект и чешем куда подальше.

Мум снял шапочку с бубенцом и сунул в карман штанов, надел ветровку наизнанку. Курточка словно для таких случаев и шилась. Двухцветная, одевай какой хочешь стороной. Следуя примеру друга, Максим снял толстовку, поёжился от прохладного ветерка, скрутил толстовку и обнял, точно плюшевого медведя.

— Пошли?

— Пошли.

Как ни в чём ни бывало парни вышли к проспекту. В нескольких сотнях метров стояла полицейская «лада». Мужчина в фуражке осматривал разбитую витрину. Его напарник, должно быть, составлял протокол внутри, в магазине.

Мум и Максим пошли в противоположную сторону. Сначала по спине и плечам бегали мурашки, потом отпустило. Парни свободно вздохнули и рассмеялись. Мум толкнул Максима в плечо, вспомнил:

— Видел бы ты своё лицо. Вот умора!

Максим вернул толчок в обратку и парировал:

— А сам? Сам-то как драпанул? Только пятки сверкали.

Хохоча и пихая друг друга, они подвалили к ларьку. Мум постучал в окошко, сунул полтинник.

— Пива, пожалста.

— А восемнадцать есть? — насторожилась полная вульгарно накрашенная женщина за сорок.

— А у вас тут что, камеры? — удивился Мум.

— Да тут рядом сирена выла. Не видно полицаев?

— Они дальше, там витрину в магазине побили.

— А… Какое вам пиво?

Закупившись, друзья скрылись в ближайшем дворике. Сели на ржавые качели, откупорили о край седушки бутылки и приникли к холодным горлышкам. Отпив, дружно издали долгое «а» — знак глубокого удовлетворения.

Пенный напиток подходил к концу, когда из одного из подъездов показался мальчишка лет десяти, в красной кепке, лёгкой жёлтой курточке и штанишках апельсинового цвета. В кулачке он сжимал деньги. Видимо, мать послала в магазин.

Мум и Максим переглянулись, прыснули со смеху.

— Это что за попугай нарисовался? — криво лыбился Мум.

— Эй, сопляк! — крикнул Максим.

Мальчик не обернулся. Вряд ли он не слышал громкого окрика. Скорее просто не принял на свой счёт.

Максим нахмурился. Физиономия вышла нелепая. Злые глаза плохо сочетались с дурашливой улыбкой, не сходившей с лица после выкуренной самокрутки.

Максим снова позвал мальчика, на этот раз обругав куда обиднее. Никакой реакции.

— Да ладно, пусть идёт, — безразлично махнул рукой Мум.

Максим замахнулся и швырнул бутылку, на донышке которой ещё плескалось пиво. Бутылка разбилась аккурат перед мальчиком. Он отскочил, выронив деньги, испуганно огляделся и не нашёл никого, кроме двух подростков на качелях.

Максим направился к мальчику. Тот бросился собирать монеты.

— Правильно, малец, не мне же на четвереньках ползать.

— Макс, да брось ты его!

Максим не обернулся. Упёрся жёстким взглядом в сидевшего на корточках пацанёнка, заиграл желваками. Наконец, протянул руку и приказал:

— Давай.

Мальчик опасливо смотрел то на Максима, то на его раскрытую ладонь.

— Давай сюда, малец, не то сам отниму. Хуже будет.

— Макс, далась тебе эта мелюзга. Бэха сообщение прислал, на хате ждёт.

Максим на Мума внимания не обращал. Он видел только хорошо одетого, упитанного мальчика, наверняка, не знавшего порки и лишений. Максима снова захлестнула ненависть ко всему миру.

— Ну? — поторопил он.

— Они не мои, — дрожащим голосом сказал мальчик, побелел, даже шелохнуться боялся.

— Пра-авильно. Они мои. Давай сюда, сопляк, или зубы пересчитаю.

Сзади подошёл Мум, обнял друга за плечи.

— Эй, Макс, слух потерял? Пошли, нас ждут.

— Уже иду. Чаевые прихвачу.

— Там будет много чая. Такого чая ты ещё не пробовал. Сегодня будешь витать в Нирване.

Мальчик оттопырил нижнюю губу, на глаза навернулись слёзы. Кулачок крепко сжимал доверенные матерью деньги.

— Вот, волчонок, не хочет по-хорошему, — прошипел Максим.

Схватил пацанёнка за руку, стиснул. Ладошка раскрылась, и деньги перекочевали к Максиму. Мальчишка заревел. Хотел отнять монеты, но Максим оттолкнул его. Мальчик не удержался на ногах и сел на пятую точку. Рыдание усилилось и обещало привлечь внимание жильцов.

Мум потащил Максима прочь со двора. Позади откуда-то с верхних этажей послышался женский голос:

— Митя? Митя, что случилось? Я бегу, Митенька.

Темнело. Зажглись фонари. Воздух посвежел, слабый ветерок ласкал горячую голову.

— Что ты прицепился к малому? — недоумевал Мум. — Дался он тебе.

— Пусть, — отозвался Максим сердито. — Жизни нюхнет. Не всё время ему мамка будет жопу подтирать.

Мум посмотрел на друга искоса, примиряюще промолвил:

— Ладно, забыли. Пригодится копьё. Бэха говорит, затарился неплохо, но мы ведь помним, как он «бэху» покупал.

Слова Бэхи часто расходились с реальностью. Он два года травил байки о том, что предки подарят ему БМВ к пятнадцатилетию, причём полсуммы он накопил сам на летних подработках. Машину ему в конце концов купили. Только не БМВ, а дребезжащую тарантайку, которую чаще приходилось ремонтировать, чем заводить.

Учился Бэха в одном с Максимом классе, хоть и был старше. Мать отправила его в школу в шесть лет, да Бэха трижды оставался на второй год: в пятом классе и два раза в седьмом. Удивительно, как он дотянул до девятого. Прогулов у него числилось на неделе почти столько же, сколько и учебных дней. Дневник пустовал, потому что на уроках отсутствовал либо он, либо он и его хозяин.

Год назад у Бэхи умерла бабка. С тех пор её квартира служила местом для масштабных попоек, весёлых гуляний и бурного секса. На хату заваливались и восьмиклашки, и длинноногие студентки. За определённую плату ключи переходили в любые руки, но всегда возвращались к Бэхе на следующий же день.

На подходе к квартире Мум и Максим услышали гудение музыки, улюлюканья, визги девчонок. Вечеринка шла полным ходом. Мум нетерпеливо потёр ладони, глаза возбуждённо блестели. Максим, хмурый, недовольный тем, что окрыляющее действие «травы» кончилось, составлял с другом резкий контраст.

На звонок дверь открыл сам Бэха — хилый, бледный, с копной овечьей шевелюры юноша с синевой под глазами. Когда Бэха не сидел в школе за партой и не напивался до беспамятства, то искать его стоило дома, в квартире родителей, за компьютером. Если водка покорила тело Бэхи, то онлайн-игры завладели душой и разумом.

— Пароль? — спросил Бэха, не мигая.

— В лоб хошь? — ухмыльнулся Мум.

Парни схлопнулись ладонями, и Бэха впустил гостей в шумный мир ночной тусовки.

Дальнейшее Максиму запомнилось плохо. Мелькание лиц, вытесняющая мысли музыка, танец в обнимку с горячим стройным телом, облитая шампанским девичья грудь, найденная в чьей-то сумочке книжка «Как заниматься сексом со псами», плотоядный взгляд стервочки, дог Бэхи напротив неё, кривляния с гитарой под ACDC, игры на раздевание…

Проснулся Максим в своей квартире. Один. Одетый. Голова раскалывалась. Вместо мозга, казалось, всунули пудовую гирю.

Со стоном Максим скатился с кровати. Подтянулся на подоконнике, сел на него. Внизу, во дворе играли малолетки. Из зала доносился громогласный голос диктора, шёл парад Победы.

Еле переставляя ноги, Максим добрёл до кухни. Налил рассола, выпил. Прислушался. В зале тихо плакала мать. Неуверенным шагом Максим подошёл к ней.

— Ма?

Мать взвыла и зарыдала пуще прежнего.

— Ма?

Максим тронул мать за плечо. Она отдёрнулась, словно обожглась, закричала:

— Убирайся! Сволочь! За что мне такое, Господи? Один другого стоит. Яблочко от яблони… Ненавижу!

Максим отшатнулся. Сердце заныло, уши вспыхнули от стыда. Максим сжал зубы и слушал, как его поносит мать. В груди закипало. Максим возненавидел себя.

— Да пошла ты! — рявкнул он, выскочил из квартиры, громко хлопнув дверью.

Опёрся о перила, тяжело дыша. Зарычал, ударил кулаком по деревянной планке.

В доме ему делать нечего. Максим сбежал вниз. Во дворе — ни одного взрослого. Все смотрели парад.

Раздавая подзатыльники и толчки малолеткам, Максим добрался до детской горки, согнал с вершины ребятню, сел, подпёр подбородок кулаками. Копошащуюся внизу мелкотню долго терпеть он не смог. С рыком скатился с горки, согнал пинком с дороги лупоглазого мальчишку и вышел к проспекту. Попытался дозвониться до Мума, Бэхи — не поднимали. Угораздило же его проснуться в такую рань. Это всё мамаша и долбанный парад.

Максим брёл по городу, скрыв лицо в тени капюшона, руки — в карманах толстовки. Вспоминал материнские укоры и запоздало отвечал на них мысленно, порою вслух, раздражённо, кривляясь.

«Либо учись, либо работай. Но не мучай меня, как твой отец».

— Иди работай… «Работа», «рабочий» — от слова «раб». Сама работай, а мне и так неплохо.

«Так-то ты мне платишь после всего, что я для тебя сделала?»

— Сделала… Живём в двушке в затхлом городишке. Ни машины, ни компьютера, даже телик нормальный не купишь.

Максим зло сплюнул.

«Хочешь стать, как твой отец? Или твои друзья-недоучки?»

— А, по-моему, им хорошо живётся. Они относятся к жизни по-простому, и жизнь их не напрягает.

Максим ходил по городу, не знал, чем заняться. Сверкал глазами на встречных, бурчал под нос оправдания и брезгливые реплики ко всему, на что падало внимание. Если под ноги попадалась банка из-под пива, с размаху бил по ней и с удовольствием замечал, как от него опасливо отшатываются прохожие.

С центра города докатывалось усиленное микрофоном эхо, лилась музыка. «Гуляете, черти, — подумал Максим. — Тоже мне, праздник. Лучше бы нас немцы завоевали. Жили бы, как они, в чистоте и достатке».

Ноги подустали от длительной ходьбы. Максим завернул в первую попавшуюся подворотню. Отыскал лавочку, сел на спинку, снова попробовал дозвониться до друзей. Бэха не ответил. Мум, перекрикивая шум и гам некоего празднества, что-то невнятно промямлил.

— Ты где, пьяная рожа? — спросил Максим сердито. — Я тут подыхаю от одиночества.

— Братан, прости, забыл звякнуть. Тут Юрасик неожиданно прикатил из командировки, с кучей бабла. Вовремя, а? Давай к нам.

— Вы где? У него на квартире?

— А где же ещё? Нас всё больше и больше. Ни я, ни Юрасик половины не знаем, прикинь.

— Скоро буду.

Максим спрыгнул со скамьи. В такой день грех не напиться. Хотя бы для того, чтобы не вспомнить нажравшегося до полусмерти отца. Он уже наверняка накидывает на грудь с собутыльниками. Почтит память погибших фронтовиков, выпьет за здоровье выживших, скупую слезу скорби не забудет пустить. Домой приползёт, устроит осаду Сталинграда… Нет, дудки, Максима там не будет. На сей раз он сам забудется в угаре.

В подворотне Максим столкнулся со стариком. Если бы вовремя не тормознул, то сбил бы с ног.

Сухой, морщинистый, как шарпей, дедок еле шёл. При каждом шаге трость и сжимавшая её рука опасно дрожали. Редкие белые-белые волосы резко контрастировали с бронзовым загаром обветренной, грубой, как у слона, кожи. Скромный серый пиджачок и серые же тлеющие брюки, должно быть, покупались ещё в далёкой молодости.

Старик являл собой жалкое зрелище, и Максим прошёл бы мимо, если бы глаза не опалило огнём золота. На груди дедка покачивалось не менее десятка медалей и орденов. Пока Максим слонялся по улицам и скучал в чужом дворе, парад, видимо, закончился, и ветеран возвращался домой.

Максим с неприязнью осматривал пенсионера и чувствовал, как раздражение растёт. «Нарядился, как павлин, — думал парень. — Еле тащится, а всё равно ж отправился на площадь, цацками похвастаться. Войну прошёл… Герррой… Да в нашем квартале каждую ночь война! Всю жизнь, а не каких-то четыре года. Нас никто не чествует, до нас дела нет, а вот ради… этих, ряженных, каждый год вбухивают в никуда бешенную сумму денег. Хвост перед всем миром распушили. Облака гоняют, салютики на миллион пускают… А у нас попробуй на улицу сунься ночью — по темечку получишь. Полмолодежи безработна или кочует с места на место».

Максим застыл, как вкопанный, кулаки сжал, зубы стиснул, взгляд наполнился жгучей ненавистью. Подслеповатый ветеран ждал, когда парень уступит дорогу, но Максим об этом и не думал. Он смотрел на старика, на медали и видел не их, а пьяного отца, сыплющего матом, с налитыми кровью глазами, размахивающего увесистыми кулаками. Сегодня отец напьётся вдрызг, куда сильнее обычного. Скорее всего изобьёт мать. Праздник ведь, настоящий мужчина просто обязан наклюкаться до беспамятства — так, чтобы пошло назад. День Победы! Атмосферу столь важного дня не в силах разрушить даже жалкое влачение, называемое жизнью.

Максим не заметил, как нанёс удар. Старик со стоном повалился на бетон, звонко вскрикнула упавшая трость. Максим замешкался, но блеск серебра и золота подкинул дров. Максим остервенело пнул старика, потом ещё раз, ещё, ещё… В глазах стоял блеск наград, в ушах звучал победный марш — всё это бесило, казалось лицемерным, показным. Максим топтал, рычал, а на глаза наворачивались слёзы, отчего злоба только раздувалась.

Ветеран страшно захрипел, из уголка рта вытянулась струйка крови. Старик закашлялся, избиение прекратилось. Максим раздувал ноздри, как бык, увидавший красную тряпку. Смотрел куда-то сквозь жертву. Тряхнул головой, притянул старика за ворот пиджака, быстро сорвал все награды, распихал по карманам. Бросил ветерана и пустился наутёк.

На проспекте Максим опомнился: бегущий взволнованный человек привлекает внимание. Оно надо? Максим огляделся. Улицы наполнялись людьми — центральная площадь отпустила горожан. Максим накинул капюшон, ссутулился, опустил взгляд к ногам, руки всунул в карманы штанов. Неспешно двинулся к Юрасику на квартиру.

В голове крутились спекулятивные мысли. Кому сдать добытое добро Максим знал, но идти туда стоило поздним вечером. Будущие деньги уже приятно грели ладони.

***

Ветеран не чувствовал ни боли, ни злобы, ни страха. Лежал тихонько, не шевелясь. Он не понимал, что случилось. Не понимал, где лежит и в каком году. Всё утратило границы и слилось в одну карусель.

Вот он ещё мальчишка, помогает отцу на сенокосе. В портках, в лёгкой рубашке навыпуск, вытирает пот со лба и снова заводит косу назад…

Вот он лежит на полу, на животе, подперев щёки кулаками, при тусклом свете огарка свечи читает «Войну и мир» Толстого. Книга толстая, воска уходит много. Отец ругает за перевод свечей, но страницы романа перелистываются из вечера в вечер. Ратные подвиги, рокот пушек, добрая Наташа Ростова зовут в прошлое, притягивают…

Война… Радио не врёт. Ничего не изменилось: солнце по-прежнему светило, лазурь небес не марал дым пожарищ, слух не терзали стоны раненых, — но душа ухнула в пропасть. Война. Каждой клеточкой тела он почувствовал, что с прежней жизнью покончено…

Первая встреча с немцами. Самолёт-разведчик, а потом канонада орудий. Сырые стылые окопы. Земляная крошка осыпает с головы до пят. Невидимый фронт грозно гудит, сотрясает поле. Тяжёлые неповоротливые танки поблёскивают сталью на скупом солнце. Позади них тёмной шеренгой растянулись фрицы с автоматами наперевес. Боевое крещение…

Из тьмы леса он с болью в сердце наблюдал за снедаемой огнём избой. Через деревню прошли немцы. Через его деревню. Запах гари, горькой на вкус, как утраты первых дней…

Накатила паника. Хотелось рвануться вверх и побежать, но это его погубило бы. Уши затопило лязгом гусениц и деловитым тарахтеньем дизеля. Опустилась тьма. Металл оцарапал спину. Тело сжалось в тугой комок нервов, дрожь заплясала на нём. На лбу выступила испарина. Холодно. Умер? В глаза ударил свет. Кидай гранату! Сковало крепче цепей. Кидай гранату! Танк отдалялся. Пальцы намертво вцепились в «Танюшу». Уйдёт же! Переломив себя, с надрывным криком выпрямился, швырнул фугас и снова вжался в землю, накрыв ладонями уши. Взрыв — перестук звеньев гусениц оборвался…

Сашка. Оболтус и задира Сашка. Тот самый Сашка, что безуспешно пытался сосчитать свои веснушки, стоя перед зеркалом. Троечник, гроза девчонок, головная боль учителей. Тот самый ворюга, бегавший из яблоневого сада от дяди Пети. Глупый, но храбрый Сашка. Земеля, однокашник умирал у него на руках. Он видел, как к Сашке подбирался животный ужас, сдавливал горло, гасил свет в глазах. Видел, но ничего не мог поделать. Грязное лицо Сашки прорезала белой полосой слеза. В глотке что-то надломилось, Сашка изогнулся, вжав мокрый затылок в его ладони, и обмяк…

Тихо трещит костёр. Мужики молчат, наслаждаются отдыхом и недолгим теплом. Днём костры не жгли, только глубокой ночью, и то не всякий раз. Линия фронта совсем близко. Засветло слышны разрывы снарядов, перестрелки, заунывный вой «мессершмиттов».

Озябшие руки постепенно отходят, покалывая, ноги гудят, веки тяжелеют после двух бессонных суток, мысли путаются. Вдруг Коля, самый молодой в отряде, тихо запевает, потирая руки перед пламенем: «Бьётся в тесной печурке огонь».

Партизаны опасливо переглядываются, ёрзают, поскрипывая снегом, но Колю не останавливают, внимательно слушают запрещённую песню. Володя начинает повторять за Колей, беззвучно шевеля губами, подхватывает и Алёша тонким голоском, несмело вливается бас Саныча, друзей поддерживает крепкий баритон Павла. Песня обретает силу и уверенность. «Я хочу, чтоб услышала ты, как тоскует мой голос живой».

В памяти всплывают ясные зелёные глаза Наташи, её нежные прикосновения, сладкий звенящий смех, влажные губы… Его с женой разделяют километры и километры. «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти — четыре шага», — звучат опальные строчки, и все разом, как по команде, замолкают.

Смотрят кто задумчиво, кто смущённо в костёр. Танец огня завораживает, рисует знакомые картины из прошлого.

Командир отряда встаёт, рычаще, чётко ставя слова, начинает:

— Придёт время, и враг дрогнет. Главное, не вешать нос, товарищи. Вера — вот где сила. Вера и любовь к Родине — это наши щит и меч, — глаза заблестели, руки сжались в кулаки. — Враг повернёт вспять. Мы будем его гнать до самого Берлина, и над фашистскими землями будет развеваться наш флаг. Придёт время, и наши подвиги станут примером целым поколениям. Нашу Победу будут славить по всему миру.

Понурые лица партизан приподнялись, посветлели. Командир продолжал:

— Возможно, кто-то до Берлина не дойдёт, но он не погибнет. Он продолжит жить в наших сердцах, в сердцах наших свободных детей и внуков. Вечная память — это не просто слова. Настанет день, я верю, и потомок скажет нам, всем нам, осознанно, искренне, горячо: «Спасибо!»

2012