Помешанная

Глава 1

Сегодняшний день обещал быть особенным, потому что меня вновь ждал вечер с Ним. С момента нашей последней встречи прошло уже больше месяца, и сегодня судьба вознаградила меня за терпение: наконец-то я снова увижу это лицо, услышу этот божественный голос. Он снова будет смотреть на меня своими глазами цвета ясного весеннего неба. Пусть всего лишь через экран, главное, что я Его увижу.

В честь этого события я встала пораньше, приняла душ, красиво уложила волосы и принарядилась.

Я постаралась сделать все дела заранее, чтобы родители потом меня не отвлекали. Самым сложным было сдерживать улыбку. Я была так счастлива, когда узнала о предстоящем событии, когда прочитала такие знакомые слова. Каждый день я проверяла программу передач в надежде увидеть хоть что-то, связанное с Ним. Но безуспешно. Если в моей жизни не было Его, то ничто не имело смысла, и на долгие месяцы всё происходящее на экране и в реальной жизни смешивалось в один серый, безжизненный ком. Казалось, что всё было подстроено так, чтобы я не видела Его как можно дольше; казалось, что вселенная сходила с ума каждый раз, когда мы были вместе, и делала всё возможное, чтобы сделать эту встречу как можно короче: отвлекала меня, подсовывала неотложные дела. Но она не сможет меня победить, я сделаю всё, лишь бы снова увидеть Его.

Я так волновалась перед сегодняшней встречей, потому что с момента последнего свидания прошло уже очень много времени. Казалось, только вчера я слушала Его песню, только вчера я судорожно искала кнопку диктофона на своём старом телефоне, чтобы записать её. Я жила в ожидании субботы, чтобы снова сесть перед телевизором, дождаться семи часов вечера и наконец услышать заставку любимой передачи. Наблюдать за тем, как Он сидит в кресле, ожидая своего выхода. Такой родной и такой далёкий. А потом услышать Его имя и, пытаясь заглушить бешено бьющееся от волнения сердце, жадно глотать каждый жест, каждый звук, каждый Его взгляд. Следить за Его руками и жалеть о том, что ты не можешь оказаться на месте микрофона, который Он держит, который находится так близко к Нему, что даже ощущает Его горячее дыхание. Трепетать каждый раз, когда называют Его имя, – самое красивое, самое мелодичное сочетание букв, которое только может существовать на Земле. Как, наверное, счастливы буквы составлять это имя, как же мне порой хочется стать одной из них.

И вот сегодня вечером в тот же час, в том же месте я снова увижу Его и снова окунусь в это сладко-воздушное ощущение невесомости; снова запорхают бабочки в животе, заполняя его до отказа и не давая мне никакой возможности проглотить хоть кусочек еды.

Оставался ещё час до начала. Я ужасно волновалась, но нужно было продержаться этот час, не производя впечатление телевизионного фанатика. Поэтому я включила телевизор, положила пульт в карман, чтобы никто не вздумал переключить канал, и сделала вид, что занимаюсь своими делами. Хотя на самом деле я жадно глотала любую информацию, хоть отдалённо напоминающую о Нём. Вот показывают анонс… о боже… покажут ли Его? Нет, не показали, но все лица, промелькнувшие на экране, были там, рядом с Ним, и этого было достаточно, ведь ровно через тридцать пять минут я уже сама увижу Его.

Но вот ведущий объявил Его выход. Каждый раз удивляюсь, как они могут так спокойно произносить это имя? И каждый раз, когда я слышу его слетающим с уст другого человека, оно кажется мне таким чужим и незнакомым. Оно как молитва. Я боюсь произносить это имя целиком – только его часть, только фамилию – она звучит безопаснее. А имя священно, я не дерзну сказать его вслух при ком бы то ни было, даже наедине с собой. Лишь изредка я могу вознаградить себя и позволить себе мысленно назвать Его по имени, как родного человека, как будто Он рядом со мной, как будто стоит лишь протянуть руку – и я смогу ощутить Его, прикоснуться к Его лицу, погладить высокие скулы, провести рукой по густым чёрным волосам.

Иногда я люблю представлять, что однажды мы случайно встретимся на улице, Он тут же заметит меня среди сотен прохожих и предложит зайти в кафе выпить чашечку какао. Мы будем беседовать обо всём на свете и не заметим, как пролетит время; Он не будет отрывать от меня взгляд, а я буду бояться даже поднять глаза. Но мы оба поймём, что всё это время мы искали друг друга, просто чтобы вот так посидеть и поговорить в неприметной кафешке, спрятавшись от осеннего дождя, как старые знакомые. Проговорить весь вечер и разойтись. Возможно, мы никогда больше не увидимся, но где-то глубоко внутри рядом с сердцем навсегда останется кусочек родного человека. Неосязаемым светлым шаром он будет греть нас, утешая каждый раз, когда станет грустно, и отгоняя мысли о том, что всё потеряно. И стоит этому шару засветиться, даже в полсилы, как надежда снова вернётся, прогонит все тёмные мысли и очистит путь к мечте.

Вот наконец Он вышел на сцену. Уверенной, спокойной походкой. На губах играла всё та же улыбка, видя которую, чувствуешь лёгкость и умиротворённость. Он посмотрел на меня в упор, медленно поднёс микрофон ко рту и начал петь.

Слова слетали с Его губ как заворожённые, покрасневшие, маленькие феи, поражённые тем, как красиво они могут звучать. Опьянённые Его голосом, они плавно парили в воздухе и медленно растворялись, уступая место новым.

Я сидела перед телевизором, пытаясь убрать глупую улыбку со своего светящегося от счастья лица и принять вид нормального, адекватного человека. Однако у меня не получалось, потому что сердце не только дало волю всем моим эмоциям, но и само взволнованно забилось, перебивая такт песни. От такого потрясения кровь, позабыв свою привычную траекторию движения, ринулась куда попало – щёки загорелись, уши были будто объяты огнём, зато руки были холодны как лёд, и казалось, что я вот-вот перестану их чувствовать и они просто превратятся в две безжизненные сосульки.

А Он всё пел и смотрел на меня; голос Его то взлетал к небесам, то спускался к недрам земли; и каждый раз моё сердце замирало и я не могла сдержать восторженных возгласов, улыбка становилась шире, руки – холоднее, а щёки ещё сильнее заливались румянцем.

Но вот песня подошла к концу, и мой мозг в предвкушении того, когда он сможет превратить этот день в воспоминание, начал анализировать происходящее, наделять это будущее воспоминание цветом, ароматом, очерёдностью воспроизводимых кадров, букетом эмоций, дрожью в коленках, грустной улыбкой и тоской по прекрасному.

Вот Он допел последние ноты – самые сладкие – протянул их дольше обычного, словно не желая отпускать этот момент, полный слепого восхищения, и закончил песню. Спустя пару мгновений меня оглушили аплодисменты, и ведущий, выйдя к Нему, снова назвал Его имя.

Мой транс прервал папин голос, передразнивающий ведущего.

Я улыбнулась, но в душе закипела злость. Безобидная отцовская шутка, которую он часто позволяет себе при просмотре такого рода передач, но в этот раз она не просто пролетела мимо моих ушей, а вонзилась прямо в сердце, ведь он покусился на святое – на Его имя! Я знала, что папа просто не понимает, что для меня значит этот певец, и постаралась сделать вид, что обо всём забыла.

Долгожданное выступление было уже позади, но я не отходила от телевизора, чтобы показать свою заинтересованность и в остальных участниках. Многие выступления и правда покажутся мне интересными, я даже запишу их, но они и близко не поднимутся до Его уровня. Я продолжала смотреть, стараясь не пропускать тех моментов, когда на экране появлялась Его фигура, и пытаясь вести себя естественно. Говорила обо всех участниках и молчала о Нём, а когда спрашивали о моих фаворитах, называла Его вторым или третьим. Я не могла сказать правду, потому что Он слишком много для меня значил.

Передача подходила к концу. Зазвучала весёлая песня с участием всех выступающих, но я слышала только Его. Освободившись от необходимости сторожить телевизор, я оделась и пошла гулять – раньше обычного, но всё равно никто ничего не спросит.

Ещё не оправившись от пережитых эмоций, я брела по пустующим улицам своей маленькой деревушки. В ушах всё ещё звучал Его голос, а перед глазами всё ещё стояло Его лицо. Воспоминания пока были слишком свежи, чтобы переключаться на реальный мир – с лица не сходила улыбка, а в руках я сжимала телефон, на который была записана Его песня. Я несла его как священную реликвию, как секретное магическое орудие, которое нужно оберегать от посторонних, и ждала момента полнейшего одиночества, чтобы вновь услышать Его и не скрывать своих эмоций.

Когда-нибудь я обязательно увижу Его вживую, когда-нибудь я обязательно побываю на Его выступлении, а может даже на концерте. Подумать только – целый концерт, посвящённый только Ему. Я буду сидеть в одном помещении с Ним. Воздух там будет не таким, как здесь, он будет гуще и слаще, потому что в нём будут растворены Его слова, Его дыхание. Это будет необыкновенный момент, потому что тогда даже вдох и выдох приобретут особенный смысл.

Погружённая в свои мысли и фантазии я не заметила, как пролетело время. Улица постепенно начала заполняться молодыми людьми, я увидела своих подруг и, постаравшись сделать как можно более беззаботный вид, подошла к шумной толпе.

В реальность меня выбросило не так резко, но возвращаться в неё всегда было неприятно. Его голос и песни преображали серый мир вокруг меня, и я хоть ненадолго могла оказаться там, где не нужно притворяться кем-то другим; там, где меня принимают со всеми моими странностями. Но рано или поздно меня всё равно вырывали в безжизненное настоящее, и с каждым разом этот скачок из одного мира в другой становился всё более болезненным.

Я поздоровалась с подругами, мы обнялись. Постепенно подходило всё больше и больше людей, толпа становилась всё шире, шумнее и веселее. Парни говорили о мотоциклах и машинах, а девочки обсуждали парней: кто кому подмигнул, кто с кем "не так" поздоровался, у кого сегодня неважный вид, и какой же всё-таки душка этот Макс. Я стояла рядом и старалась не выделяться – смеялась, когда кто-то шутил, смотрела туда, куда показывали, и улыбалась, когда говорили про "душку". Потом мы начали говорить о том, как провели сегодняшний день, и, слово за слово, речь зашла о сегодняшнем выпуске «Фабрики звёзд». Моим подругам тоже был интересен этот проект, но не так сильно, как мне, – они смотрели его просто от скуки и могли пропустить один из выпусков, если бы появилась альтернатива получше, тогда как у меня, наоборот, весь день, почти вся неделя были нацелены на просмотр именно этой передачи. Сегодняшний дополнительный выпуск кто-то посмотрел, случайно переключив канал, кто-то – от скуки, а кто-то – просто за компанию с семьёй.

– Вы смотрели сегодня музыкальную передачу? Сегодня был спецвыпуск, – завела тему Лиза.

Моё внимание моментально сфокусировалось на этой фразе:

– Да, я смотрела, мне очень понравилось! – я попыталась ответить как можно спокойнее, но всё равно получилось слишком эмоционально. Зато я привлекла внимание всех девушек и теперь все будут говорить об этом. – А кто тебе понравился больше всех?

Мой вопрос был секретным ходом – я хотела спросить о конкретных певцах, чтобы начать разговор о Нём; я не надеялась услышать, что Он был ещё чьим-то фаворитом, но всё же затаила дыхание, ожидая ответа.

– О, мне нравится та кудрявая девчонка, которая пела про маленького принца. Она красивая, и песни у неё всегда интересные, она популярнее многих участников. А тебе… хотя стой, я знаю, не помню имя… Майк или Макс…

– Ма… – тихо сказала я, а внутри всё перевернулось. Сердце сжалось в маленький комочек и подступило к горлу, заглушая остальные слова. Неужели я произнесла это вслух? Я постаралась заглушить пульсирующую боль в ушах и продолжить спокойным тоном: – У Него такой красивый голос, мне кажется, Он талантливее всех на проекте.

К разговору присоединилась Виктория:

– А мне он не понравился. Вот честно, с самого начала не понравился. Какой-то он самоуверенный, что ли, самовлюблённый, слишком уж много в нём осознания своего превосходства. Отталкивающая личность. Никакой красивый голос не сможет скрасить это самодовольное лицо.

Я виновато улыбнулась, тут же пожалев о том, что начала эту тему. Зачем вообще нужно было мне это говорить? Она ведь знала, как я к Нему отношусь. Мне показалось, что с этого мгновения я начала её ненавидеть.

Спустя пару минут я успокаивала себя тем, что она просто не понимает, о чём говорит, ведь она не смотрит на Него сквозь призму моих эмоций, она не хочет замечать Его достоинства из-за того, что наслаждается своей пятиминутной славой человека, «возразившего помешанной на певце девчонке».

И тут мне стало грустно; я повторила вслух:

– Помешанная… – ведь именно такой меня видят друзья, возможно, такой я и являюсь, а Он… кто Он? Я ведь даже ни разу не видела Его вживую, только пялилась на экран. А вдруг в жизни Он не такой, как в телевизоре, вдруг Он и правда самовлюблённый эгоист, зацикленный на себе?

Нет! Нет, нет, не-е-ет!!! Он не такой! Человек с таким голосом, так проникновенно поющий, человек с такими родными глазами и такой доброй улыбкой просто не может быть таким! Он хороший, я знаю. И как только я могла так подумать?!

Глаза защипало, мир стал размытым и мутным. Я медленно побрела в сторону моста, чтобы успокоиться и не позориться перед подругами. Конечно же, я не смогла остаться незамеченной.

– Ева, ты куда? – я даже не разобрала, чей это был голос, так сильно я была расстроена, а внимание, обращённое в мою сторону, только ускорило процесс – я заплакала. Кто-то подбежал ко мне и начал спрашивать, что случилось. Как будто они не знали. – Ты из-за певца расстроилась? Да ладно тебе, ты что, первый день с Викторией знакома? Она же за языком не следит.

Меня окончательно захлестнула волна рыданий, и я просто убежала. Мне никогда ещё не было так стыдно и обидно одновременно.

Я больше не хотела никого видеть и поспешила домой. В голове всё громче и громче, как монотонная дробь погребального барабана, звучало «помешанная… помешанная… помешанная...». Слёзы текли ручьём и даже не думали останавливаться, рыдания подступали к горлу всё ближе и ближе, но я не давала им права вырваться.

На улице становилось холоднее, моросил дождь. Я сидела во дворе своего дома, прислушиваясь к разговорам, музыке, беспорядочным крикам и смеху, доносившимся из темноты, и молила бога послать на землю ливень, чтобы я промокла насквозь и замёрзла тут до смерти. Мне хотелось умереть от холода, провалиться под землю, броситься под машину или встретить бешеную собаку, которая перегрызёт мою тонкую костлявую шею, лишь бы не встречаться взглядом с теми, на чьих глазах я только что устроила бессмысленную истерику. Я представила, как они узнают о моей смерти. «Как же так? Невозможно, ведь только вчера мы вместе беседовали на улице. Она была так расстроена». Потом они пойдут на мои похороны. Парни, которые даже не здоровались со мной при встрече, будут изо всех сил производить впечатление скорбящих людей. Девушки будут шушукаться, наблюдая за тем, как запечатанный гроб с моим телом медленно опускается в яму. «Она помешалась на каком-то певце и совершенно потеряла голову». Может быть, кто-то даже заплачет. Мои родители, услышав разговоры моих подруг, удивятся и спросят о моём помешательстве, и все решат, что я сошла с ума и моя психика, не выдержав такого потрясения, отправила меня на тот свет.

На минуту мне даже стало смешно.

Однако если серьёзно, то в жизни каждого ребёнка наступает момент осознания смерти, и он начинает понимать, что все рано или поздно умирают. У него появляется страх потерять родителей, ведь они тоже когда-нибудь умрут. Этот страх сопровождает многих на протяжении всей их жизни. В моём случае список тех, кого я боюсь потерять, пополнился ещё одним именем – Его именем. Пару раз я представляла себе, что такое может случиться, но каждый раз я пыталась перебить эти мысли всем, что только может прийти на ум. Я боялась об этом думать, потому что просто не представляла себе, во что может превратиться моя жизнь, если такое случится. Временами мне казалось, что это было бы даже хуже, чем смерть друзей, потому что в этом случае никто не начнёт меня утешать, никто не скажет, что мне нужно побыть одной, никто даже не попытается меня понять, потому что “это глупо – горевать из-за незнакомого человека, ведь на его месте мог оказаться кто-то из твоих знакомых".

Я бы запиралась в комнате и плакала по ночам, стараясь не показывать, какая ужасная гроза терзает моё сердце. И в один прекрасный момент всё равно сошла бы с ума.

Самое печальное – я всё равно ничего не смогу изменить, рано или поздно всё случится; возможно, тогда я уже буду женщиной в возрасте и у меня, может быть, даже будет муж, мои чувства притупятся и я смогу более адекватно реагировать на Его появление. Но сейчас мои чувства слишком сильны и даже не пытаются угаснуть. На самом деле я боюсь этого, боюсь того, что чувства станут слабее. Да, это тяжело, временами мучительно – во всём есть свои минусы – но это "помешательство" – единственное по-настоящему значимое событие в моей жизни. Оно вдохновляет меня, оно помогает мне становиться лучшей версией себя.

Это не первый раз, когда я задумалась о том, что могу Его потерять. До того как я Его узнала, моя жизнь состояла только из тревог и страха. С Его появлением они не исчезли, но к ним добавился смысл. Любая ноша стала подъёмной, пока есть Он. Любое испытание стало по плечу, пока есть Он.

А что без Него? Пустота?

Пустота была до того, как я Его узнала, и она казалась чем-то существующим по умолчанию. Но теперь, после того как я почувствовала тепло и поддержку, я не хочу снова возвращаться в безжизненное серое существование.

Дождь перестал, небо давно прояснилось и уже начинало наряжаться перед рассветом. Я подняла глаза. Может быть, Он тоже сейчас сидит и смотрит в небо, любуясь рассветом. Это кажется таким невероятным, когда осознаёшь, что какие бы многокилометровые расстояния нас ни разделяли, мы всё равно будем смотреть на одно и то же небо. Небо нас роднит, я верю.

Глава 2

Я сидела на лавочке и не могла заставить себя встать и пойти домой. Мысли громоздились в моей голове, как тучи в небе перед грозой. Перед глазами мелькали ужасные картины прошлого, настоящего и возможного будущего: автомобильные аварии, крушения самолётов, взрывы в центре города, вооружённые ограбления – всё это происходило в прошлом уже много раз и могло произойти в любую минуту настоящего и будущего. Никто не застрахован от попадания в такую ситуацию, никто, даже Он.

Этот страх накатывал на меня и раньше, я начинала бояться новостных передач, бояться, что они внезапно объявят об автокатастрофе, в которой погибла знаменитость. Мама с папой скорее всего просто пропустят эту информацию мимо ушей, они подумают о том, какими беспечными могут быть люди на дорогах, узнают о том, что кто-то умер, но не поймут кто. А я выбегу на улицу и начну плакать об утерянном и никогда по-настоящему мне не принадлежавшем. И моё сердце остановится. Оно просто перестанет биться, другого я не могу себе представить; моя жизнь не имеет никакого смысла без Него, и поэтому пусть она закончится в ту же минуту, когда Смерть решит забрать Его к себе.

Я не могла сидеть спокойно, мне нужно было сделать хоть что-то, чтобы успокоить себя. Я понимала, что я никак не могу вмешаться в естественный ход вещей, но бездействие убивало. Я винила себя во всех несчастьях, которые могут случиться.

Я зашла домой, стараясь быть как можно тише, чтобы не разбудить родителей. Обычно они крепко спят, но в моей затее лишняя осторожность не помешает. Я схватила на кухне нож для разделки мяса, взяла со стола лист бумаги, карандаш, спички и решительными шагами направилась в ванную комнату. Память начала подбрасывать все просмотренные фильмы и книги о ведьмах и колдунах. Перед глазами мелькали кадры, ассоциирующиеся со словами «магия», «ведьмовство», и я на ходу придумала ритуал с кровавой жертвой, запиской, преданной огню, и развеянным по ветру пеплом.

Я взяла нож и нерешительно прикоснулась лезвием к плоти. Мои руки дрожали от страха и напряжения. Я закрыла глаза и, не давая сомнению возможности закрасться в мою душу, изо всех сил полоснула ножом по руке.

Нож соскользнул с нужной траектории и расчертил тонкую красную линию поперёк вен. Я уставилась на неё, надеясь, что лезвие вошло не слишком глубоко. Но уже через секунду эта линия перестала быть тонкой и кровь весёлым ручьём заструилась по моей руке. Захотелось закричать, но я вовремя удержалась.

Схватив белую мочалку с полки, я быстро прижала её к ране. Когда мама только купила эту мочалку, я подумала, что она очень похожа на цветок, белый и пушистый. Тогда я хотела забрать её себе. Теперь, наблюдая за тем, как этот белоснежный цветок начал быстро алеть, я как-то отстранённо поймала себя на мысли о том, что в итоге я её всё же забрала. Бутон жадно впитывал в себя красный цвет и всё ярче расцветал у меня на глазах.

Всё вокруг стало похоже на облачко, цветок распускался из моей руки, его лепестки медленно опадали и, сталкиваясь с кафельным полом нашей ванной, разбивались вдребезги. Их осколки оседали на белых стенах, и вся комната превращалась в большое красное пятно. Я тонула в этом пятне и тоже превращалась в лепесток, тело наливалось каким-то приятным теплом, силы покидали меня, и я закрыла глаза.

Очнувшись, я не сразу поняла, где нахожусь. В голове творилось что-то непонятное, я не сразу вспомнила всё случившееся, но постепенно моя память восстановила цепочку событий. Моя левая рука была туго забинтована, а в правую впивалась какая-то трубочка.

Это была больничная палата. За закрытой дверью были слышны голоса – я узнала маму, но второй мужской голос был мне незнаком. Наверное, говорили обо мне. И тут меня осенило – я вспомнила, как залила кровью всю ванную комнату; представила себя на месте мамы, когда она нашла меня без сознания в луже крови с ножом в руке и порезанными венами. Они, наверное, думают, что я хотела покончить с собой. Боже мой, ведь так оно и выглядело!

Что скажут подруги, когда узнают об этом? А вдруг они уже знают? Моя вчерашняя истерика, конечно, была ужасной, но выглядела ничтожно по сравнению с тем, что я натворила. Но ведь я не собиралась убивать себя.

Теперь все будут говорить, что я вскрыла вены из-за того, что Виктория оскорбила "моего певца". Теперь я точно стану сумасшедшей, все будут говорить, что я чокнутая телезависимая идиотка, бегущая от реальности в мир выдуманных идеалов. Но я не помешанная, я не помешанная!!! Я ведь могу быть нормальной, правда? Я буду стараться. Я тоже хочу обсуждать с девочками симпатичных парней и не стоять в сторонке, когда все говорят о своих любовных похождениях. Я просто хочу быть как все, я хочу быть нормальной.

После всего произошедшего меньше всего на свете мне хотелось выходить из комнаты. Когда я встречалась с кем-то взглядом, глаза смотрящего на меня наполнялись тошнотворным, мерзким сочувствием и кричали застрявшие в горле слова: «бедняжка, совсем свихнулась».

Но через неделю меня ожидало ещё более ужасное испытание – школа.

Я надела кофту с длинными рукавами, чтобы спрятать забинтованную руку, и весь день провела, не отводя глаз от экрана своего плюшевого телефона, лишь бы в очередной раз не увидеть этот сочувствующий я-хочу-тебе-помочь-жалкое-создание взгляд.

В раздевалке ко мне подошла Виктория.

– Ева, э-э-э, ты извини меня, если я тебя обидела, я не знала, что ты… ну-у-у… в общем… прости.

– Всё хорошо, – сказала я, стараясь не заорать на неё.

– Ну и хорошо, – довольно ответила она, делая шаг в сторону. – Не принимай всё близко к сердцу.

После этих слов она перестала улыбаться и поспешила ретироваться, видимо, осознав, что ляпнула какую-то ерунду. Теперь поди всю ночь будет думать, что я повешусь из-за неё. Все будут так думать и бояться сказать мне лишнего. Хоть со мной и так нечасто разговаривали, но раньше никто не знал, что я такая, а теперь я в центре внимания. Ненавижу. Почему я не могу быть такой же, как Виктория? Не могу просто подойти к любому человеку и начать с ним непринуждённую беседу. Я бы смогла поддержать любой разговор, даже скучный, и слушала бы что угодно бесконечно долго.

Словно на мне клеймо. И сколько бы я ни пыталась его спрятать, люди всё равно рано или поздно его замечают.

Он бы, наверное, не стал на меня так смотреть, если бы я к Нему подошла. Он бы улыбнулся и продолжил беседу, даже если бы я ляпнула какой-то бред. А когда Он смог бы меня разговорить, и я бы перестала стесняться, Он бы удивился тому, какой я интересный человек, и тому, что никто на свете не хочет узнать меня поближе. Они просто видят, что я скромная, – значит, скучная; люблю рисовать – значит, странная. И всё. Лимит прилагательных исчерпан. Я не могу быть общительной, весёлой и остроумной. Я просто Ева, а все остальные слишком заняты своей полноценной жизнью счастливых подростков, чтобы общаться с такой, как я.

Вернувшись домой, я, словно в каком-то припадке, начала уничтожать всё, что напоминало мне о Нём. Я выкинула все Его фотографии, все вырезки из журналов, в которых мелькало Его имя; уничтожила свои тетради, в которых писала слова Его песен; удалила с телефона все записи. Я была так зла на Него и винила Его во всех своих несчастьях. Я хотела начать новую жизнь, я хотела верить, что поступаю правильно.

Сердце сжималось от боли, когда я сжигала Его фото; холодные, как лёд, руки дрожали, удаляя Его песни, но я надеялась, что я на верном пути. Я хотела быть нормальным человеком, а не притворяться им.

Мне казалось, что это не Его фото, а Он сам горит в этой пепельнице; я чувствовала себя чудовищем, предателем, худшим существом на Земле. Я ненавидела себя за то, что делаю, ненавидела себя за то, что не могу заставить себя забыть о Нём. Наверное, всё сложилось бы по-другому, если бы я не включила телевизор в тот день много лет назад, когда впервые услышала Его песню. Кажется, что это было так давно. Могла ли я знать, чем это всё обернётся? Конечно, нет. Жалею ли я? Не знаю...

Фотография медленно догорала. Огонь подступал к губам, Его лицо чернело, а затем просто исчезало, превращаясь в дым. Что-то внутри меня кричало, билось, выло от непонятного разрывающего изнутри ощущения; я сдерживала этот внутренний голос и изо всех сил старалась не позволить своим рукам потушить эту фотографию. Но не смогла. Схватив объятый пламенем кусок картона, я бросила его на стол и накрыла кухонным полотенцем. Комнату заполнил чёрный дым и запахло жжёной бумагой. Я боялась поднять это полотенце, мне было стыдно смотреть Ему в глаза. Дрожащие руки медленно и нерешительно взялись за махровый угол и потянули его вверх. Под ним лежала обгоревшая фотография. Случайный прохожий, посмотрев на неё, не смог бы даже уверенно сказать, кто был на ней запечатлён, мужчина или женщина. И только я знала, кто там был: тот, кого я предала. Лицо, которое я так боготворила и считала высшим творением природы; лицо, которое снилось мне ночами и терзало моё сердце; лицо, которое не уходило из моей памяти даже в минуты самых глубоких душевных потрясений, превратилось в горстку пыли. Что я наделала...

Я подняла фотографию – точнее то, что от неё осталось. Существо внутри меня выло всё громче, и я, не в силах больше сопротивляться, позволила ему вырваться наружу. Я громко заплакала. Не так, как плачут принцессы в мультфильмах и героини романтических фильмов, а как чудовище, как животное. Я кричала, и рыдания, так долго сдерживаемые, хлынули, как цунами; всё моё тело билось в конвульсиях.

Я прижимала фотографию к груди и, преодолевая слёзы, кричала: "Прости меня, прости!!!". Но это было бесполезно. То, что я сделала, не заслуживало никакого прощения. Мне хотелось, чтобы меня казнили прилюдно, хотелось, чтобы Он собственной рукой вздёрнул меня на виселицу, взмахнул топором над моей головой или пристрелил. Но я не заслуживала такой приятной смерти – получить пулю от Него было бы наслаждением, а я должна была быть унижена, брошена в грязь, должна была быть съедена дворовыми собаками, предварительно избитая в каком-нибудь грязном сарае. Вот чего я заслуживала. Но вместо этого я сидела на полу посреди комнаты и, обливаясь горячими слезами, молила Его о прощении.

Глава 3

С того дня моя жизнь изменилась. На месте светлого шара образовался крошечный чёрный комок; он прятался в глубине моего сознания и тихо ждал. Я не позволяла себе подбираться к нему, скрыв его под коллекцией своих новых увлечений. Но комочек, всё твёрже и глубже зарываясь внутрь, не слабел, а лишь ждал подходящей минуты освобождения. Подобно той обгоревшей фотографии, лежащей в ящике и дожидающейся часа расплаты. Эта фотография пугала меня, я боялась подходить к ней, и с каждым днём моя минимально допустимая дистанция становилась всё больше и больше. Закончилось всё тем, что в один прекрасный день я попросила папу убрать этот ящик в шкаф на нижнюю полку. Куда угодно, лишь бы не видеть и не касаться.

Моих увлечений становилось всё больше, они громоздились друг на друга подобно страницам старой энциклопедии: тяжёлые, слипшиеся и пожелтевшие от неоднократных прикосновений сотен читателей. Я хваталась за всё, что попадалось на глаза: известные книги, голливудские актёры, персонажи фильмов и сериалов, популярные рок-группы и вокалисты. Я на каждом углу кричала о том, что теперь моя новая страсть точно на всю жизнь, но ни одна из них не могла удержать меня дольше месяца. Я подпевала немецким рок-группам и убеждала себя в том, что мне это нравится. Я учила французский, доказывая себе безмерную любовь к молодому французскому певцу. Я всерьёз взялась за английский и даже выбрала факультет иностранных языков в университете, объясняя это влиянием нового британского сериала. И искренне верила в то, что моя тяга к иностранной культуре вызвана новыми кумирами, а не призраками прошлого. Каждая новая попытка перенаправить избыток своих эмоций заканчивалась провалом.

Телевизор стал для меня чем-то опасным. Я никогда не включала его сама и не бралась за пульт, чтобы переключить канал. Я смотрела со своей семьёй старые глупые сериалы с избитым сюжетом и находила тысячу отговорок, убегая в соседнюю комнату, если папа начинал щёлкать каналы. Я боялась снова увидеть или услышать что-то до боли знакомое. Сначала я думала, что это стыд или чувство вины, но потом поняла, что я просто боюсь того, что прежние, как мне казалось, угаснувшие чувства могут вспыхнуть вновь, как угли от ветра. Каждый раз когда на ум приходила старая знакомая мелодия и мои губы начинали шевелиться, напевая старые слова, я заглушала эти позывы, пытаясь вспомнить любые песни, даже заставки из рекламы или частушки, чтобы не дай бог не напеть песни из того времени, из прошлой жизни. Моё сердце вырывалось из груди при малейшем напоминании о прошлом, и я не знаю, что могло бы произойти, если прошлое вдруг ворвалось бы в мою жизнь по-настоящему.

Я хотела перестать жить в мире иллюзий, ошибочно считая иллюзией искреннее помешательство, а не попытку притвориться членом секты нормальности.

***

Новая глава моей жизни брала начало с момента поступления на художественный факультет. Этого поступления, однако, могло и не случиться, если бы за пару лет до этого я не увлеклась детективным сериалом. Из огромной кучи всех моих тогдашних увлечений «Шерлока» можно считать самым серьёзным, потому что эта мания стала для меня целой эпохой.

В этом сериале было прекрасно всё: запутанный сюжет, яркие персонажи, атмосферная музыка и гениальные диалоги, которые я выучила наизусть. Но чудесней всего было то, что увлекалась им не только я. Мою страсть разделяли мои подруги: Лиза, Диана, Виктория и даже Анна. Мы вместе пересматривали любимые моменты, подражали актёрам и с нетерпением ждали новых серий. Непередаваемым наслаждением для меня было любить то, что любят все и, не скрывая своих внутренних позывов, сходить с ума вместе со всем миром.

С небывалым энтузиазмом я обшаривала просторы интернета в поисках единомышленников. Их были сотни, тысячи, миллионы – не только по стране, а по всему миру. Я словно обрела семью и была рада преумножать её, я была счастлива видеть новых братьев и сестёр. Мы общались, делились впечатлениями, строили собственные теории и даже не пытались уследить за съезжающей крышей. Пусть себе съезжает, теперь это никого не волнует, потому что она съезжала не только у меня.

Когда все диалоги, казалось, были вызубрены наизусть и бесконечно пересматривать серии уже надоело, я начала искать новые способы излить свой нескончаемый поток эмоций. Именно тогда я взялась за карандаш. Меня похвалили подруги, и это дало толчок моему новому увлечению – я начала рисовать. Первые работы были далеки от идеала: скошенные лица, отсутствие пропорций и ни единого следа светотени. Но в них был виден потенциал, а мои родственники, никогда не видевшие настоящего искусства, решили провозгласить искусством мои творения. И я им, конечно же, поверила.

Я рисовала и перерисовывала персонажей сериала. Когда лицо Шерлока заняло достаточное количество листов, я перешла ко второстепенным персонажам. Затем я начала преобразовывать их, создавая немного самоуверенные, но самостоятельные тематические рисунки. Это было похоже на круговорот веществ в природе: я рисовала, чтобы выплеснуть эмоции, но в процессе творчества получала их в ещё большем количестве и начинала новую работу. Жизнь была прекрасна.

Затем пришла очередь более абстрактных композиций. Оставив сериал в покое до выхода новых серий, я начала полностью отдаваться своей фантазии. И оказалось, что моё воображение было богатым, бурным и очень ярким. Похвала близких людей только усиливала во мне желание рисовать. Навык всё совершенствовался, и на семейном совете было решено, что я поступлю на художественный факультет. Сама я мало что понимала, я не знала чего хочу; мне хотелось заниматься всем сразу, а выбрать что-то одно, только-только окончив школу, казалось чем-то нереальным. И я доверилась решению своих родителей. И в сентябре, собрав вещи, любимые книги и рисунки и попрощавшись с родительским домом, я уехала в другой город.

Своё прошлое я постаралась забыть, как страшный сон. Страх уступил место стыду – теперь я не боялась ворошить прошлое, а стыдилась его. Стыдилась своих слишком сильных чувств и поступков. Мне было стыдно не только открывать, но даже подходить к моему дневнику, в который я записывала свои детские секреты. Я даже хотела уничтожить его. Но что-то останавливало меня. Какая-то незаживающая рана, кровоточащая от малейшего прикосновения где-то в глубине, под тяжёлыми слоями моих безуспешных попыток исцеления и забвения.

Я очень тяжело привыкала к новому месту. Полностью погрузившись в ностальгические мысли о родном доме, я совершенно не замечала происходящего вокруг: мне казалось, что я не открываю новое место, а упускаю что-то в старом. Я ненавидела своих улыбающихся сверстников, меня раздражало их необъяснимое веселье. Я не понимала, почему они не тоскуют по дому так же, как я.

Но не это было самым важным. Переломным этот отрезок моей жизни сделало одно очень значительное событие. Я влюбилась. По-настоящему. В реального человека.

Моя запоздалая первая любовь стала для меня олицетворением всех детских фантазий о прекрасном принце, о неземных чувствах, понять которые способны были только два любящих сердца. Мы просто были влюблены: танцевали ночью на улице, целовались под дождём и держались за руки. Мы признавались друг другу в любви, замерзая под пушистым декабрьским снегопадом. Мы вместе слушали музыку и беседовали о земном и вечном. Обсуждали прочитанные книги и оживлённо спорили о персонажах просмотренных фильмов. Мы просто любили, слепо отдаваясь небесным чувствам и животной страсти. Лежали вдвоём на сырой траве, считая падающие звёзды, и часами стояли в обнимку у дверей моего дома, будучи не в силах расстаться – вдыхая аромат любимого тела, целуя любимые губы и утопая в любимых глазах.

В глазах цвета весеннего неба.

Я рисовала его руки. Его длинные паучьи пальцы, выпирающие сухожилия, его крошечное тату между большим и указательным пальцами, широкие ногтевые пластины, пересекающие друг друга дорожки вен. Как они были прекрасны! Я готова была часами изучать их, прикасаясь губами к каждому их сантиметру и не пропуская ни один крошечный холмик, ни одну ямочку. Целовать каждую бороздку и рисовать, рисовать, рисовать до потери сознания.

Он был таким худеньким, что каждый раз, когда мы обнимались, я боялась его раздавить. Но с каждой встречей обнимать его хотелось всё сильнее, до хруста костей, до синяков на спине. Он был прекрасен. Он был настоящим принцем.

В одну из тёплых весенних ночей, сидя в обнимку на лавочке и разглядывая ночное небо, мы завели разговор о детстве. Мы были знакомы чуть ли не с детского сада, потому что наши мамы были очень дружны. И теперь, отправившись в ностальгическое путешествие, мы решили получше узнать друг друга. Он рассказал мне о своём веселом хулиганском детстве, о первом поцелуе, об озорных прогулках с лучшим другом. Я смеялась над его рассказами и задавала всё больше вопросов, пытаясь оттянуть тот момент, когда наступит моя очередь говорить. О чём я могу ему рассказать? О том, что я была незрелым апельсином рядом со своей красавицей сестрой? Или о том, как я была сумасшедшей телевизионной фанаткой? Чем глубже проникали мои воспоминания, тем больнее мне было об этом думать. Сердце замирало в предвкушении чего-то непонятного. То, что я годами прятала в толще своих бесконечных пустых увлечений, то, о чём я запрещала себе думать, начало медленно просачиваться наружу. Дыхание перехватило. Он заметил это и, прервав свой рассказ, посмотрел на меня:

– А какое у тебя было детство? Виктория как-то рассказывала о том, что тебе очень нравился какой-то певец. Не помню имя.

– Да, давно это было, – ответила я, восстанавливая дыхание. – Я тогда была совсем помешанной, даже вспоминать стыдно. Такой кошмар, я сходила с ума по певцу…

– И кто же он? Победитель Евровидения?

– Что? Нет, – усмехнулась я. - Я тебе не скажу. Спроси у кого-нибудь в моё отсутствие, мне стыдно об этом говорить.

– А это не тот смазливый солист недавно распавшейся группы?

– Нет.

– Может, исполнитель “Гимна семьи”?

– Нет, я же сказала, что бесполезно расспрашивать, я тебе ничего не скажу. Спроси у кого угодно. О Нём все знают, я все уши прожужжала каждой своей знакомой.

– Ну, хорошо. Не понимаю, почему так трудно сказать?

– Всё, хватит, сменим тему.

И мы продолжили наблюдать за звёздами, но уже молча. Я перебирала в голове всё, что мы обсуждали ранее, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь, чтобы прервать молчание. Тишина была слишком вязкой, плотно забивалась в уши. Медленно она начала превращаться в нечто материальное, прикасаться к моему лицу своими мерзкими пальцами и, склонившись надо мной, шептать в ухо: «не молчи… не молчи...». Я открывала рот в попытках произнести хоть что-нибудь, но все слова будто стёрлись из моей памяти. На языке вертелась только одно – Его имя. Так долго и бережно хранимое в памяти, оно вдруг начало вырываться наружу, и я не сразу осознала, что сказала его вслух.

– Что?

– Так его зовут, – я сглотнула. – Это фамилия того певца.

Подумать только, столько времени прошло, а я до сих пор не могу спокойно произнести Его имя.

Он молча улыбнулся. Я сказала, что хочу домой, и он проводил меня.

Спустя пару дней я поехала на выходные к родителям. Когда весь дом погрузился в сон, я вошла в гостиную. Подойдя к книжному шкафу и нерешительно потоптавшись около него, я взяла с полки первую попавшуюся книгу и начала разглядывать её обложку. Я напрасно пыталась себя обмануть, ведь было ясно, почему я сорвалась домой в эти выходные и почему подошла именно к этой полке. Было бы ошибкой уехать, так и не сделав то, ради чего был проделан весь путь. Я села на пол и открыла дверцу шкафа. На нижней полке покоился покрытый пылью ящик. Он словно стоял здесь с незапамятных времён. Я вытащила его на пол и стряхнула пыль с крышки. Затем аккуратно приподняла её.

Увиденное мною в миг перенесло меня на много лет назад – я будто снова превратилась в четырнадцатилетнюю девочку, которая бережно укладывала сюда дорогие сердцу вещи. Прошлое всё это время сидело в этом старом ящике и ждало минуты освобождения. Стоило крышке ящика открыться – и оно вырвалось оттуда взрывом атомной бомбы, и ослепило меня своим ностальгическим сиянием. Я улыбалась, но в глазах стояли слёзы.

Здесь хранился мой детский дневник, заполненный анкетами подруг и цветными наклейками. Тут же лежал крошечный фотоальбом – поделка из детского сада – в который мы вклеивали фотографии членов семьи. Внушительную часть коробки занимали письма от подруги по переписке, с которой мы познакомились благодаря объявлению в газете. И самое почётное место в центре принадлежало маленькой игрушке из пластилина, подаренной Анной на мой день рождения. А под всем этим, на самом дне скромно лежал кусок обгоревшей фотографии. Я взяла её со дна коробки, пытаясь сделать вид, что она мне не знакома.

Однако притворяться было бессмысленно – я знала, что на фотографии был Он. Я аккуратно стряхнула с неё остатки пепла и пыли и осмотрела её тыльную сторону в поисках каких-либо записей. Всё ещё боялась смотреть ему в глаза. Хотя глаз здесь не было, они сгорели вместе с большей частью лица, но я знала, что они всё равно смотрят на меня. Я перевернула фото, и то, что осталось от его лица, предстало перед моими глазами. Даже показалось, что Он улыбнулся.

Отложив фотографию, я взяла в руки дневник. В нём сохранились некоторые вырезки из журналов. Хорошо, что я вклеивала их сюда, иначе бы их постигла участь фотографии. Перечитывая эти вырезки сейчас, я ясно представляла себя прошлую. Как же я боялась в Нём разочароваться. Всегда отрезала от статьи то, что мне не нравилось, создавала своего героя таким, каким я хотела его видеть, а не таким, каким он был на самом деле.

И в конце концов я начала точно так же поступать с собой. Отворачиваться от того, что мне неудобно признавать в самой себе, прятать чувства и отказываться от своих настоящих желаний. В какой-то момент я почувствовала, как от меня ускользнуло что-то очень важное. Я потеряла какую-то часть себя, отвернулась от неё и решила запереть очень-очень глубоко внутри. Чтобы не слышать, как она царапает двери, как кричит и молит о помощи.

Я оскорбляла чужие искренние увлечения, в которых узнавала прошлую себя. Но над кем я заносила топор своего правосудия, злобно насмехаясь над милым сериалом? Конечно, над собой. Я стыдила себя, я ненавидела себя и поэтому вымещала всю свою накопившуюся желчь на подругах. И, конечно, получала в ответ по заслугам. Затем, поджав хвост, убегала и проводила долгие бессонные ночи в попытках найти ответ на вопрос «почему».

Почему я это делала?

Глава 4

«Стыдно»

Это слово обычно говорят шёпотом, но звучит оно громче остальных. В голове сразу начинают каскадом рассыпаться неугодные разуму воспоминания. Что первым приходит на ум?

При слове «стыдно» я всегда думаю об одной девочке. Ей шестнадцать лет. У неё почти нет друзей, она очень сентиментальная и ранимая.

И невыносимо одинокая.

Настолько, что выдумала себе вымышленный образ, в который вложила все свои невыраженные чувства, всю свою любовь.

«Люблю», – говорит она с горящими глазами.

Кто или что первым приходит на ум? Кому вы адресуете своё первое и самое искреннее «люблю»?

Я точно знаю, кому его адресует та, за которую мне стыдно.

Стыдно за то, что я люблю.

***

Я всё чаще возвращалась к своему подростковому дневнику. Что я хотела там найти? Что из всего написанного в нём должно было открыть мне новую тайну? Я видела, как я боюсь открыто признаться даже самой себе в том, что чувствую. Как я забываюсь в откровениях, начиная изливать душу, и тут же опровергаю всё сказанное на следующей странице.

Кого я боялась? И перед кем мне так хотелось выглядеть нормальной? Я точно знала, что мой дневник никто, кроме меня, не прочитает. Но я его не перечитывала. Все записи, в которых я была слишком искренней, я закрывала, заклеивала и старалась поскорее перевернуть страницу.

Потому что стыдно.

Ни одно увлечение не могло захватить меня с новой силой спустя время. Я возвращалась к каким-то сериалам и историям спустя год, если выходили новые серии, рождала новую порцию фанартов, но прежние яркие чувства к фандому уже не вспыхивали.

Пережитые однажды, они навсегда ускользали от меня.

Но как-то раз я услышала по радио песню. Я сразу узнала этот голос и почувствовала приятное тепло в груди от того, что песня мне ещё не знакома, но уже так мной любима. Сколько ещё мне предстояло узнать о ней, сколько прекрасных рифм и смыслов открыть, прежде чем я выучу её наизусть. И всё по новой, словно в первый раз.

Как заплутавший в снегах путник, я отогревалась и оттаивала от этого тепла, включала прежние любимые мелодии и, словно слыша их в первый раз, погружалась в них с каждой строчкой всё сильнее и глубже.

Сколько новых релизов я пропустила за это время? Всё это я начала поглощать взахлёб, изголодавшись после многолетнего блуждания по пустыне. Я чувствовала, я видела Твою тёплую светлую душу. Эти песни обнимали меня и возвращали к себе.

Я включала все пропущенные песни, которые я ещё не слышала, растворялась в каждой ноте, желая, чтобы миг знакомства с ними длился вечно. Чтобы они всегда звучали для меня как в первый раз – неожиданно, драматично и исцеляюще.

Заканчивая бороздить список новых композиций, я возвращалась к старым и к той самой песне, с которой всё началось.

«Я стану твоим ангелом, чтоб крыльями от бед укрыть»

Я слушала и плакала. Сколько лет прошло с тех пор, как я впервые её услышала, сколько воды утекло, а она всё так же греет мне душу, всё так же прикасается к моему сердцу.

«Я стану твоим ангелом, чтоб просто рядом быть»

Почему именно эта песня? Я помню, как в школе все обсуждали «‎Фабрику звёзд», у всех были свои любимцы. Я помнила только одну песню, но об исполнителе и о проекте мне не было ничего известно. Тогда я провозгласила его своим кумиром, чтобы влиться в общий поток, чтобы быть своей. А спустя несколько лет услышала снова. В самый одинокий и тёмный период моей жизни эта песня протянула мне руку и дала то, чего не смог дать ни один друг или знакомый. Она меня услышала, она приняла меня. Она просто была рядом.

«…чтоб просто рядом быть»

Как долго я отворачивалась от тебя. Как долго я желала тебя забыть, поглощаемая ненавистью к себе и своему прошлому. И вот я снова к тебе вернулась, а ты ни капли не изменилась и не стала злиться на меня. Ты всё такая же родная, уютная и всё так же готова меня утешить.

Я чувствовала, что не заслуживаю твоего тепла, так долго я предавала тебя. Я хотела вспомнить тот миг, когда впервые с тобой познакомилась, когда впервые услышала и запомнила случайные строчки с припева, чтобы принести их подругам в качестве доказательства и сказать им «я такая же как вы». Примите меня. Заметьте меня. Услышьте меня.

На глаза попался анонс сольного концерта, словно сама Вселенная сделала мне подарок на возвращение домой. Однако ни денег, ни сил на такую далёкую поездку у меня не было. Я никогда не бывала дальше соседнего города и знала, что не решусь ехать одна. Поэтому как бы это ни было грустно, но я вынуждена была отклонить такой щедрый подарок.

Если быть совсем честной, то я не чувствовала, что достойна его принимать. Я по-прежнему пыталась быть другой. А эта другая я не должна хотеть ехать на концерт, она должна забыть о прошлом и порвать все связи с прошлой «жалкой» версией себя, которая больше всего на свете желает услышать своего кумира вживую.

Оставаясь наедине с собой, я мечтала, как однажды встречу кого-то, кто сможет разглядеть меня настоящую. Как однажды кто-то настолько сильно меня полюбит, что поймёт, чего я желаю больше всего на свете, и подарит мне билет на концерт.

Самое смешное, что единственная, кто должен был разглядеть и полюбить меня настоящую, продолжала отворачиваться от меня. Мой главный предатель, мой вечный палач и тюремщик — это я. И я не смогу освободиться и позволить кому бы то ни было подступиться к себе, пока я не перестану себя расщеплять и принимать в себе только те качества, которые мне нравятся, как я привыкла делать, обрезая статьи в журналах.

Ты рисуешь? Отлично, я это беру.

У тебя очень богатое воображение? Прекрасно, мне это пригодится.

Но вот эту твою эмоциональность и излишнюю сентиментальностью я вырежу. Не получается? Значит, я слегка согну края этой странички, вклею в неё только симпатичную часть, и никто никогда не поймёт, что здесь было что-то ещё. Клей со временем высохнет, и мой неумелый коллаж начнет рассыпаться. Листы развернутся и покажут скрытые обрывки текста. Я посмотрю на них и постараюсь сильнее замазать, запечатать, а они непослушно вырвутся из тетради и испортят мою идеальную картинку.

Мерзкие чувства. Как же я вас ненавижу.

Глава 5

Так вышло, что я неосознанно возвращалась к творчеству своего кумира в моменты, когда земля уходила из-под ног, когда я чувствовала себя потерянной и не знала, куда идти дальше. Я искала поддержку – и находила её под его крылом. Искала опору – и он протягивал мне руку.

Впервые это произошло спустя шесть лет после событий, описанных в первой главе. Впереди была защита диплома, экзамены и неизвестное страшное будущее. Я рассталась со своей первой любовью, окончательно осознав, что пора перестать цепляться за прошлое, строила планы, хотела переехать в другой город и начать жизнь с чистого листа. Я хотела стать свободной.

И в этой путанице мыслей и иллюзий, которые рассыпа́лись день за днём, я нашла единственный островок спокойствия и счастья. Я пересматривала старые выпуски любимой передачи, заслушивала до дыр все новые композиции и даже впервые решила нарисовать Его.

Это был очень важный шаг. В моей коллекции было очень много портретов известных персонажей и актёров. Кого-то я рисовала уже не один раз, но Его – ни разу.

Во-первых, рисовать Его – гораздо более ответственная задача. В этом случае я держу ответ не только перед своими подписчиками, но и перед Ним. Здесь нужно, чтобы получилось не просто хорошо, а идеально.

Испортив достаточное количество акварельной бумаги, я наконец-то добилась желаемого результата. Это был неповторимый опыт: я рисовала всю ночь до пяти утра, потом всё-таки заставляла себя лечь спать, просыпалась и видела, что всё плохо, замечала кучу ошибок, начинала заново. В любой другой ситуации я бы уже просто забыла об этом портрете, сказала бы «ну, не судьба», но тут мне было важно доказать себе, что я могу. Что я достойна любить своего кумира.

Финальный вариант мне очень нравился. Мои подруги-художницы тоже дали положительную оценку рисунку, и я со спокойным сердцем выложила его на фан-страничку. Оставив в покое телефон, отправилась спать, ожидая новую порцию восторженных комментариев и, может, даже комментарий от Него? Вдруг Он тоже увидит, вдруг Ему и правда понравится? Засыпать было тяжело, сердце барабанило в груди от предвкушения завтрашнего дня.

Утром я открыла страничку:

«Получилось не очень»

«Вам лучше не рисовать портреты, займитесь чем-нибудь другим»

«Будьте готовы услышать правду, раз решились выставить ЭТО на всеобщее обозрение»

Хуже всего было то, что это всё писали взрослые люди, подкрепляя своё мнение заумными фразами, которых я не понимала. Я пыталась вступить в спор и защитить себя так же, как защищала других художников, но не смогла. Я удалила рисунок со всех площадок. Удалила все упоминания и спрятала его куда подальше, чтобы никто не увидел и никто не узнал, как ужасно я поступила.

Чтобы никто не узнал какая я жалкая и мерзкая.

Я перестала слушать песни и заходить на Его страничку. Боялась, что Он меня заметит. Казалось, что Он смотрит с экрана и всё видит, знает, что в куче бумажного хлама у меня спрятано что-то очень грязное и ужасное. Казалось, что вот-вот кто-то громко постучится в дверь, раскидает все мои вещи, перевернёт комнату вверх дном и найдёт это. Меня привяжут к позорному столбу вместе с этим, и люди будут проходить мимо, бросать в меня камни и смеяться. И Он будет смотреть на всё это с омерзением. Меня будут презирать и ненавидеть. Потому что я это заслужила.

Я ненавидела себя за то, что вновь дала волю чувствам, вновь решила стать наивным подростком. Я ненавидела тот день, когда решила впервые взяться за карандаш, ненавидела свою подругу, которая похвалила мой портрет, ненавидела себя каждой клеточкой своего тела за то, что решила кому-то это показать. Показать себя настоящую.

Я хотела уничтожить этот рисунок, но рука не повернулась. Поэтому я спрятала его туда же, где покоилась коробка с моим прошлым. Туда, где темно и пыльно. Туда, где никто не найдёт.

Спрятать и забыть. И больше никогда не возвращаться.

[Каждый раз при упоминании этого случая я чувствую, как сдавливает лёгкие, мне становится тяжело дышать. Даже сейчас, спустя столько лет, я не могу полностью принять это и простить себя. Я хочу верить, что когда-нибудь я смогу говорить об этом легко и с любовью, как о части моего пути. Но сейчас я не могу.

Кто-то может сказать, что это такой пустяк, всего лишь рисунок, который кому-то не понравился. Но для меня это стало лишним доказательством того, как важно сидеть в своей темнице и не давать волю чувствам. Как важно всегда быть в броне. И это больно. Я хочу забыть этот позорный момент своей жизни, хочу стереть его из памяти, чтобы вновь рисовать и не бояться. Это кажется невозможным.]

После того случая я очень быстро спустилась с небес на землю. О переезде забыла. Вышла замуж за человека, которого не любила. Устроилась на первую попавшуюся работу, которую со временем начала ненавидеть. Боялась уволиться, боялась озвучить свои настоящие желания. Потому что каждый раз, когда я позволяла себе это делать, каждый раз, когда я подходила к самому краю обрыва, чтобы расправить крылья и взлететь навстречу звёздам, я падала в темноту. С каждым разом всё ниже.

Ломала крылья, ноги и руки. Плакала и оставалась в этой густой темноте зализывать раны, обещая себе больше никогда не пытаться летать.

Мы с мужем прекрасно понимали друг друга. Два одиночества, отказавшиеся от юношеских амбиций и целей на радость родителям. Два романтика, притворяющихся нормальными людьми. Между нами не было небесных чувств и страсти. Нам было комфортно друг с другом: общие увлечения, общие друзья и закопанные в землю мечты. Идеальная пара.

У нас дома часто собирались его друзья. Мы шумели, смеялись, танцевали – одним словом, убегали от серой реальности в мир наших безумных посиделок. У нас была любимая игра: когда все уже были достаточно пьяные и весёлые, мы начинали по очереди включать видео с любимыми песнями.

Муж включал классику рока, заставки из аниме и популярных зарубежных исполнителей прошлых лет. Я была «главной» по корейской поп-музыке и саундтрекам фильмов.

Однажды кто-то из его друзей предложил каждому включить свою самую любимую песню. Я согласилась. Воодушевлённо начала рыться в своём плейлисте в поисках музыки. Вообще-то у меня было много песен, связанных с самыми тёплыми воспоминаниями из моей жизни, но я не могла выбрать что-то одно: саундтрек из любимого мюзикла, главная песня наших общажных посиделок с подругами или та, что сейчас стоит на повторе каждый день?

Всё подходило под описание любимой песни, но я искала что-то другое. Что-то забытое и глубоко захороненное. Что-то связанное со мной настоящей, перед которой я не ношу маски, перед которой я настолько искренняя, что любое случайное слово может меня убить.

И я не могла её вспомнить. Я и правда её забыла.

Неужели. Не этого ли я так долго желала? Забыть. Но почему я не чувствую счастья? Я стала настолько нормальной, насколько способна, и что дальше? Теперь передо мной должна была открыться новая дверь, ведущая меня к безмятежному счастью и принятию. Но почему я не видела солнца? Здесь было затхло, сыро и очень темно. Мне не хватало воздуха, и темнота подбиралась всё ближе и ближе, чтобы поглотить меня, чтобы сделать частью себя. Я подобрала колени и сильнее прижалась к холодной каменной стене, оттягивая этот момент. Но внезапно ощутила, как мою шею щекочет свежий ветер.

Я посмотрела на отошедший от стены кирпич, слегка отодвинула его и…

…увидела море.

«Я так хотел бы для тебя стать всем…»

Как? Как я могла забыть?

Я получила всё, чего хотела, я сделала всё, чтобы быть нормальной, как моя сестра, как мои подруги детства. Но почему я так и не почувствовала себя свободной? Почему я не могла окунуться в это бушующее море?

«Или лучше мне тебя не знать совсем…»

Дыхание перехватило, у меня начала болеть голова, и сквозь пелену воспоминаний я услышала голос мужа: «Твоя очередь включать песню. Самую любимую.»

Я подошла к компьютеру и начала медленно, по одной букве набирать «М», «А», «Р».

В подсказках поисковой строки начали всплывать имена, я старалась ухватиться за что-то среди них, сама не зная за что. Ещё одна буква, и имя будет написано целиком – пути назад уже не будет.

Я быстро удалила написанное и, повернувшись к друзьям, сказала: «Есть одна песня, она самая-самая сокровенная, но я вам её не включу. Я включу другую.»

Я набрала в поиске «Spring day». Успокоилась под неё и распознала среди всей этой эмоциональной каши что-то новое, незрелое, но пустившее в почву крепкие корни.

Что-то связанное со словами «принятие» и «прощение».

***

Со стороны казалось, что мы с мужем идеально подходим друг другу. У нас всегда были темы для обсуждения, мы делились своими новыми увлечениями, и они становились общими. Мы вместе ходили на долгожданные премьеры фильмов, покупали комиксы и плакаты с изображением любимых героев.

Мы выглядели очень гармоничной и счастливой парой, за исключением одной крохотной детали – я не хотела детей. Родители давили с каждым днём всё сильнее, требовали внуков, продолжения рода. Но я не была готова. При всём моём желании вписаться в представление того, как должна выглядеть нормальная женщина, я не могла заставить себя родить ребёнка только для того, чтобы от меня отстали. Хотя, признаюсь, такие мысли посещали.

И мы развелись.

Это было обоюдным решением без слёз, скандалов и измен. Просто в один прекрасный день он пришёл домой и сказал, что происходящее между нами – не любовь, и мы оба хотим разного будущего. Он был прав.

Мы разошлись друзьями. И ещё долго поддерживали связь, встречались, выпивали, ходили вместе в кино. В одну из таких встреч я напилась и рассказала ему, что была влюблена в коллегу, когда мы были женаты. Выложила всё, и когда почувствовала, что готова открыться, рассказала ему свою самую страшную тайну.

– Когда мне было шестнадцать, я очень сильно влюбилась в певца из «Фабрики звёзд». Не так, как я сейчас страдаю по вымышленным персонажам, а прямо по-настоящему. Я всю неделю ждала новый выпуск и записывала на свой плюшевый телефон его песни. Потом оставалась в одиночестве и слушала. Ни с кем не могла поделиться этим, из-за чего стыдилась и ненавидела себя.

Я долго рассказывала, раскрасневшись, как подросток на первом свидании. Он удивился. И обнял меня.

– Мы прожили вместе четыре года, и я узнаю об этом только сейчас? Это очень храбро, признаваться в таких вещах, спасибо, что поделилась.

Впервые за всю жизнь я смогла включить свою самую сокровенную песню при ком-то другом. Впервые открылась кому-то и позволила приблизиться к моей хрупкой, ранимой душе. И мир не рухнул. Меня не поразило молнией.

Мы слушали «Я стану твоим ангелом», он задавал вопросы о моём прошлом, а я отвечала и была счастлива как никогда в жизни.

Та самая Ева из прошлого, которую никто не хотел узнать внезапно стала очень интересной не только для мужа, но и для меня. Я рассказывала о ней, как о ком-то чужом. Я так сильно отделила её от себя, что начала воспринимать как отдельного человека. Очень часто публиковала фотографии с прошлой и настоящей собой, чтобы показать всем, а главное – себе, как сильно я изменилась. Мне было важно иметь доказательства того, что я не такая как раньше, что я другой человек, который не имеет ничего общего с этой девочкой.

Однако как бы я ни старалась обмануть себя, это была я. И эта моя часть всегда прорывалась наружу. Я не понимала, почему мне так плохо, почему я не могу долго быть одной. И в поисках ответов я обратилась к психотерапевтке.

Я рассказывала ей о том, что мне тяжело делиться своими переживаниями и рассказывать о своих увлечениях. О том, что я всегда стыжусь своих чувств и боюсь, что однажды от меня отвернутся. О том, что несмотря на то, что вокруг меня много прекрасных друзей, которые всегда готовы меня выслушать и принять, я чувствую себя одинокой, потому что меня настоящую никто не знает, а если узнают, то отвернутся от меня. О том, что мне приходится носить маску уверенного в себе и весёлого человека, тогда как под ней в темноте сидит девочка и горько плачет.

– Почему она плачет?

– Она хочет, чтобы её любили и принимали.

Я пока не понимала, что это за девочка. Я делилась с психотерапевткой своими сокровенными мыслями, вскользь упоминала о своём дневнике, о том, что была сильно влюблена. И о том, как я чувствовала себя чужой и продолжаю чувствовать до сих пор.

Говорила о маме и сестре, о том, как не хватает их тепла и поддержки, как я боюсь открыться им и как сильно в этом нуждаюсь. Плакала, вспоминала больницу, химиотерапию, как отрицала болезнь мамы, как боялась говорить с ней об этом. Как боялась её потерять. Ни один из наших сеансов не проходил без слёз. После каждого нового озарения я часами сидела на улице и плакала, пытаясь докопаться до сути. Ненавидела свою эмоциональность и чувствительность.

– Я не хочу это чувствовать.

– Ты это чувствуешь, потому что ты живая.

Это слово зацепило меня. Я уже видела его раньше. Мне было около семи лет, когда мама показала мне бирку из роддома, которую крепят к ножке младенца. Там было написано «ДЕВОЧКА, ЖИВАЯ». Оно меня напугало.

Это было неприятное и липкое слово. Оно напоминало о том, что есть альтернатива, что есть бирки, на которых пишут совсем другое.

Я родилась живой, чем порадовала маму много лет назад; благодаря чему на эту бирку смотрят с ностальгическим благоговением, а не с горечью и сожалением. Я живая и сейчас, но как-то по инерции. Живая не как прорастающий сквозь бетон одинокий росток, а скорее как гниющая в холодильнике картофелина.

И эта её фраза напомнила мне о том, что я могу вдохнуть новый смысл в это слово. До этого «живая» всегда говорило о неизбежности смерти, об обязательствах и бессмысленности жизни.

«Я хочу увидеть твою свадьбу, пока живая»

«Никуда не уезжай, пока мы живые»

Я почувствовала, как это “живое” медленно разлилось по моей груди. Внутри что-то громко треснуло – тот самый тёмный комочек. В нём – нечто очень большое и сияющее, но скорлупа его настолько толстая и крепкая, что не пропускает ни единый луч света.

Но сегодня я обрела надежду.

Глава 6

Мне бы хотелось верить, что эту историю кто-нибудь прочитает. Что однажды какая-нибудь девочка узнает во мне себя, и я смогу придать ей сил, вдохновить, протянуть руку помощи, в которой сама так нуждалась в шестнадцать лет.

Я уже давно не подросток, но всё равно боюсь за неё. Хочу вернуться в прошлое и поддержать её, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Кажется, что если я не скажу ей этого, она сломается.

Или, может, это я нуждаюсь в поддержке сейчас? Может, мне нужна я из будущего, которая смогла бы взять меня за руку и сказать «ничего не бойся, у тебя всё получится»?

Я смотрю на разобранную по кирпичикам стену – впереди меня бескрайнее бушующее море. Но я боюсь выйти. Боюсь того, что там за стеной.

Быть может, не стоило мне разбирать свою темницу? Не стоило никогда смотреть на море? Мои мышцы атрофированы после долгого заточения. Я чувствую, что не могу встать и не могу говорить. Я слишком долго молчала.

Я смотрю на обломки своих иллюзий и думаю: а не собрать ли всё обратно? Не притвориться ли, что ничего не было? Что мне вполне комфортно в этом плену?

Мне казалось, что самое тяжёлое – это разобрать стену, которая стоит перед моим будущим. Однако за моей спиной стоит другая, ещё более высокая и страшная стена непонимания, которая создала для меня иллюзию дома. Это стена, отделяющая меня от моего прошлого. Я знаю, что я за ней увижу: шестнадцатилетнюю девушку, от которой я отвернулась, которую я ненавидела и старалась забыть. Она там совсем одна, в темноте, покорно ждёт, когда я найду в себе силы посмотреть ей в глаза. Сможет ли она меня когда-нибудь простить за все эти годы ненависти?

Эта стена гораздо крепче и выше – ни шва, ни трещины, за которые я могла бы ухватиться. Я смотрю на неё и понимаю, что своими силами я её не разберу.

В один прекрасный день я вижу новость – моноспектакль, в Москве, через две недели. Его моноспектакль. На мгновение я забываю как дышать, потому что в этот раз я решаю поехать. Ищу билеты на самолёт, бронирую отель и покупаю билет в театр.

Затем начинаются две адские недели ожидания, за которые я несколько раз устраиваю истерики и чувствую, как теряю опору.

И вдруг вижу, что стена рухнула.

Одинокая беззащитная девочка стоит над обломками и не решается подойти ко мне. Она боится, что я снова её оттолкну. А я боюсь, что она не сможет меня простить. И мы так и смотрим друг на друга, надеясь, что кто-то из нас наконец сделает первый шаг.

Я присматриваюсь и вижу все ярлыки, которые клеила на неё все эти годы: «ненормальная», «мерзкая», «жалкая», «слабая». И один из них, написанный совсем недавно: «урод».

«Мой внутренний урод» – так я назвала себя пару дней назад после беседы с подругами. Я поделилась рисунком, который рисовала специально для спектакля. Рисунком, который я хотела подарить Ему. Надо мной посмеялись, нашли в рисунке кучу непонятных смыслов, которых там не было.

Мои лёгкие снова сдавливает. Я чувствую, как стены начинают сжиматься. Я знаю это чувство. Всё это происходило уже очень много раз.

По привычке я вновь начинаю закрываться, копаюсь в кирпичах – может, хотя бы часть стены уцелела, нужно скорее собрать её обратно, иначе все увидят это.

Что это? Что ты пытаешься спрятать?

Я вспоминаю про коробку с моим прошлым, фотографию и тот злосчастный портрет. Бегу к шкафу, достаю его дрожащими руками. Ни фотографии, ни портрета там нет.

Я ищу в других шкафах, переворачиваю дом вверх дном – безуспешно. Когда я успела их уничтожить? Что я с ними сделала? Сколько ещё в моей жизни прекрасных вещей, которые я сожгла и забыла?

Я подхожу к коробке и падаю на колени. Я обессилена. Я устала бороться.

Достаю диск с песнями. Очень хорошо помню тот день, когда купила его. Мы с мамой и сестрой гуляли по рынку, покупали всякий хлам в школу. Пока они были заняты примеркой нового костюма, я побежала в магазин MP3-дисков. Сколько раз я проходила мимо него, надеясь услышать любимую песню, и как долго строила планы о том, как я зайду сюда и куплю желанную пластинку.

Как вор, проникающий в ювелирную лавку, я неуверенно зашла в магазин и, убедившись, что никого рядом нет, тихо спросила у продавца про песни исполнителя из «Фабрики звёзд».

Он не расслышал. Я начала на него злиться и повторила громче, чем следовало. Тут же обернулась – не услышал ли кто? Продавец, недовольно покопавшись в товаре, передал мне диск. Я чуть не вскрикнула. На нём было как минимум десять песен, а на обложке – его фотография. Я быстро расплатилась, засунула диск поглубже в рюкзак и побежала обратно к маме с сестрой, пока меня не начали искать.

Сейчас обложка уже выцвела, диск покрылся царапинами. Я хочу вспомнить, как я себя чувствовала, когда впервые взяла его в руки. Хочу снова стать единым целым с прошлой собой, найти точки соприкосновения.

Где ты? Почему я не чувствую тебя?

Я смотрю на диск и вижу на нём капли слез, прижимаю к груди и возвращаюсь на много лет назад.

Я сижу на кухне, заполненной дымом, так же обнимаю фотографию и чуть ли не кричу «прости меня, прости!». Я произношу это вслух снова и снова, как будто мне должен кто-то ответить. Но у кого я прошу прощения? У него или всё-таки у себя?

Кого я предала в тот день, от кого отвернулась, кого решила сжечь и навсегда забыть? Себя. Свою сентиментальность и ранимость. Ту, которую все считали странной и ненормальной. Ту, которую я называю помешанной.

Становится тихо и темно. Сколько я уже здесь сижу? Кажется, что прошло очень много лет и в моей жизни произошло очень много всего, а я так и просидела все эти годы на кухне с обгоревшей фотографией. Я поднимаю глаза и вижу себя из прошлого. Она садится рядом со мной, берёт меня за руку и еле слышно произносит:

«Я тебя прощаю»

***

Я просыпаюсь довольно рано. Смотрю в окно – идёт снег. Начинаю вспоминать вчерашний день.

Сажусь на краю кровати и рыдаю почти час. Так сильно, что меня начинает тошнить. И вдруг думаю, а не приснилось ли мне всё это? Беру телефон, открываю галерею – нет, не приснилось. Вот фотография – я стою рядом с человеком, чьи песни вдохновляли и спасали меня с шестнадцати лет. С тем, кто стал мне самым близким и родным другом.

Сколько раз я представляла себе этот момент, как много сценариев прокручивала в голове. Но тогда он был вымышленным героем моей выдуманной истории. Моим воображаемым другом. Человеком, который понимал и принимал меня со всеми моими недостатками и странностями. Он стал тем, кого у меня не было в реальной жизни.

И вот сейчас я стою рядом с ним, смотрю прямо в глаза и понимаю, что он настоящий. Что он такой же человек из плоти и крови, как и я.

Есть особая черта у людей, посвятивших свою жизнь искусству – они излучают свет. Так сияет искренность. Искусство не терпит компромиссов и тайн, поэтому, если решаешь отдать себя творчеству, придётся быть максимально честным перед собой. Вывернуть себя наизнанку и отдать свою обнажённую душу на растерзание. В этой искренности – гигантская сила. Сила, которая переписывает историю.

Эти люди подобны звёздам. Я вижу их сияние. Оно греет и спасает заблудшие во тьме души. Это сияние спасло и меня.

Я чувствую этот свет внутри себя. Он был там всегда, но я боялась делиться им, боялась обжечь тех, кто мне дорог, боялась, что сожгу дотла всё вокруг себя. Вчера я приблизилась к сиянию сверхновой и поняла, что меня не обжигает. Это тепло согревает и утешает. И я чувствую, как мой ком печали взрывается миллиардами сияющих осколков. Я освобождаю свет, который так долго томился взаперти.

Я подхожу ближе и говорю: «Спасибо вам за всё, что вы делаете, вы нереально вдохновляете». Он благодарит меня и обнимает.

Сейчас я – самая живая.