Полюс недоступности

Ангел в подвале

Волосы Луки сияли, когда он вышел из подъезда и направился к машине, где ждала мать. Издалека его голова была похожа на отцветший одуванчик. Я перевела взгляд на его отца, стоявшего в дверях кабинета. Высокий и грузный, он занимал почти весь проем, и его бритый череп поблескивал в свете ламп. С сыном их роднил только цвет глаз.

— Как успехи?

— У Луки до сих пор очень шаткое восприятие себя. Отсюда проблемы с самооценкой и мотивацией. Я не ожидала, что он быстро раскроется, но всё идет лучше, чем можно было думать. Он научился расслабляться и распознавать свои эмоции. Это уже большое достижение.

Пока я говорила, мужчина то хмурился, то поднимал брови. Потом озадаченно почесал щетину на подбородке.

— Нет, я имею в виду, как успехи в том, чтобы разобраться… со всем этим? Всеми его рисунками и истериками.

— Я уже говорила, что не вижу в его любви к рисованию ничего плохого. А насчет истерик, — я сложила разложенные на столе бумаги в стопку. Сверху оказался лист с рисунком семьи. Одна из простейших методик, используемых в работе с детьми — и самая надежная для диагностики отношений с родителями. На рисунке мать и отец Луки держались за руки. Сам он стоял на расстоянии от них. И ни у кого не было лиц. — Вы не думали, что крик и слезы могут быть попыткой докричаться до вас? Вы сами говорили, что скандалы случаются только перед поездкой на тренировки. Сдается мне, Луке просто не нравится туда ходить. Вы не пробовали говорить с ним об этом?

— Он же пацан! И должен ходить на спортивные секции. Как иначе нам воспитать из него кого-то нормального? А рисунки, — отец показал пальцем скорее в меня, чем в бумаги, — Это девичьи увлечения. Нравится ему или нет — он будет ходить на бокс и футбол. Ему нужно научиться держать себя в руках. Я бы и сам его воспитывал, но работа, понимаете. Он избалован матерью, и я надеюсь, что вы поможете разобраться с этим побыстрее.

— Мы только начали работу. И мне кажется, вы слишком давите на Луку, — я понимала, что такие разговоры бессмысленны, но не могла не попытаться. — Всё-таки он — отдельная личность, а не продолжение вас и ваших интересов.

— О, с этим мы как-нибудь сами разберемся. Таких прогрессивных психологов мы уже наслушались, — раздраженно отмахнулся он. — Я вам не за советы плачу, а за то, чтобы вы сделали из Луки нормального пацана, которого я смогу без стыда называть своим сыном.

Я слышала такое не впервые. Но каждый раз, когда родители высказывали подобное — в качестве оговорки или вот так, напрямую — мне становилось мерзко. Хотя нет, отвращение — совсем не та эмоция. Мне было страшно.

Я устало подняла взгляд.

— А сейчас вам стыдно называть его своим сыном?

Пожалуй, это было грубо. Мужчина смутился.

— Я… он ведет себя странно.

— Что вы имеете в виду? — я приготовилась услышать очередную лекцию о слабости и чрезмерной эмоциональности современных детей, которых избаловало счастливое детство без нищеты и насилия.

— Говорит, что слышит, как кто-то скребется в подвале. Хотя никаких звуков нет. Сочиняет, мол, там кто-то сидит и ждет, когда его выпустят.

— Почему вы мне раньше не сказали? Давно это началось?

— С осени.

Я помассировала висок. С Лукой мы провели уже семь сессий, и только теперь его отец посчитал нужным сообщить мне о выдуманных монстрах в подвале.

— Иногда дети выдумывают истории, чтобы сбросить напряжение, — вздохнув, объяснила я, — Превращают то, что их пугает и кажется им невыносимым, в выдумку. В сказку.

— Какое у него может быть напряжение? Это ребенок, — мужчина наткнулся на мой взгляд и осекся. Я сразу же посмотрела на часы, намекая, что с разговорами пора заканчивать. — В общем, работайте. Чтобы к следующей осени ничего этого не было. Ни рисунков, ни монстров. Пацан во второй класс пойдет, с девичьими замашками надо разбираться.

Он ушел, из окна я смотрела, как их машина выезжает на улицу. Всю следующую неделю я провела в мыслях о том, что, кажется, ничем не могу помочь Луке. Никакой психолог не способен переделать ребенка под запросы родителя — и не только потому что это преступление против человечности. Детская психика гораздо крепче, чем можно предполагать. Да и моей задачей, по правде говоря, было научить его защищаться от давления извне. Выполнять то, за что мне платили, я не собиралась. И это — одна из причин, по которым мне нужно было мысленно прощаться с Лукой и постепенно смиряться со своим бессилием.

Иногда работа психолога — это просто смирение с тем, что ты не можешь помочь. Особенно, если работаешь с детьми.

— Мы снова будем раскладывать эмоции по коробочкам? — спросил Лука на следующей сессии.

Мы сидели за тем же столом. Лука был таким худым и маленьким — потустороннее златовласое существо с прозрачными глазами.

— Не сегодня. Расскажи мне про того, кто живет в подвале.

— А… Папа вам сказал, — Лука выглядел разочарованным. Он посмотрел на меня. Я слегка улыбнулась, показывая, что не собираюсь донимать его расспросами. — Можно мне, пожалуйста, бумагу и карандаши?

Он обожал рисовать и начинал так каждую сессию. Это был наш ритуал. Через пару минут Лука обычно привыкал и принимался рассказывать о школе и кружках. Ругался, иногда плакал от обиды на то, что тренера и учителя стыдили его при всех за рассеянность и физическую слабость. Но сейчас вместо привычного возмущения я услышала в его голосе осторожность и недетскую жалость.

— Осенью была буря. Вы помните, тогда еще отключили свет во всём районе. Он спрятался от ветра в подвале. А потом его там заперли. Случайно. Он сидел там всю зиму и просил выпустить. Это был ангел.

Лука перевернул рисунок. Прямоугольник многоэтажки. В чёрном квадрате подвала сидело нечто, согнувшись и обняв себя за длинные ноги.

— Никто меня не слушает. Папа говорит, что я выдумываю, чтобы привлечь внимание, — прошептал Лука, склоняясь над столом. — Но я его слышу. Правда. Иногда он плачет.

Мне стало не по себе. Но дети на моей практике часто рисовали такие вещи. Может быть, я не так долго работала психологом, но уже видела подобное, и это всегда заканчивалось тем, что ребенок забывал о выдуманном монстре.

— Ты пытался помочь. Это хорошо. Это важно — замечать, если другим плохо, — я тоже наклонилась, стараясь не смотреть на рисунок. — Мы… можем выпустить его.

— Да? — глаза Луки округлились. Я видела, что он поверил мне тотчас и безоговорочно. От этого в сердце кольнуло. — Но пообещайте, что не будете его обижать. Ему и так страшно. И он устал.

На неделе мне удалось добиться разрешения от родителей. Конечно, не без вопросов. Я объяснила, что так работает терапия: нужно ненадолго принять правила игры, чтобы развеять фантазии, ставшие для ребенка чересчур реальными. Разговор едва ли не дошел до скандала, но мне всё же нехотя дали ключи, и в тот же день мы вчетвером спустились к двери подвала. Я и Лука стояли с ключом у входа, родители наблюдали из-за наших спин.

— Он сейчас там? — спросила я. Вначале мне казалось, что Лука прятался за мной, но нет. На его птичьем личике было нетерпение, он взволнованно сжимал рукав моего пиджака.

— Да. Он знает, что мы пришли.

Лука подтолкнул мою руку.

Я вставила ключ в замочную скважину и прислушалась. Было слышно, как где-то на этажах выше работала дрель, но на этом всё. Мне в спину впивались взгляды родителей, а в руку — тонкие пальцы Луки.

Повернув ключ, я взялась за ручку, но успела лишь повернуть её. Изнутри подвала донеслось уханье, и дверь задрожала. Точнее, задрожали стены и пол. Вибрация поднималась снизу и проникала в кости, поселяясь в них зловещей щекоткой.

Я подхватила Луку и, прижав его к себе, прыгнула в сторону за секунду до того, как дверь перед нами распахнулась, с грохотом ударившись о стену. Нас накрыло чем-то большим — это был отец Луки. Его мать закричала где-то позади. Я отвернулась, чувствуя, как мальчишка сжимает меня своими худощавыми ручонками.

Страшный поток воздуха вырвался из подвала и пронёсся прочь.

Когда я открыла глаза, на рукаве моего пиджака лежало перо. Похожие перья подрагивали по всему полу. Мать Луки в ужасе прижималась к стене возле медленно закрывающейся двери подъезда, а сам Лука, отпустив меня и выскользнув из рук отца, завизжал от восторга.

Позднее мы решили, что это была птица. Верилось с трудом, но более убедительный вариант придумать не получилось. Лука и вовсе забыл про подвал — или делал вид, что забыл, видя наше беспокойство.

А всего через месяц родители перестали водить его ко мне на сессии. По переписке отец сообщил, что они переезжают в другой район и подыщут специалиста там.

До конца года я проработала в кабинете детского психолога, а к весне ушла в индивидуальную терапию со взрослыми. Онлайн-сессии утомляли сильнее, чем поездки в офис и счета за аренду кабинета, но общаться с клиентами вживую я не могла. Экран создавал барьер между нами. Это было моей защитой и средством самоконтроля: если я не видела человека в одной комнате с собой, то уже не могла так явственно погружаться в его жизнь.

Конечно, мне следовало бы посещать супервизора. Но у меня не было на это ни денег, ни сил — как у большинства молодых психологов.

Работа из тяжелого, но вдохновляющего дела превратилась в автоматизированный процесс. Всё стало настолько рутинным и далеким от меня, что я поначалу даже не обратила внимания на то, как выглядел мой новый клиент.

Его лицо высветилось на экране. Светлые волосы обрамляли лоб. Парень сидел, подтянув колени к подбородку и обняв их одной рукой. Мы успели обменяться вводными фразами, прежде чем я наконец проснулась. Он казался мне странно знакомым, но я не могла вспомнить.

— Наша встреча продлится пятьдесят минут. Вы можете говорить обо всем, что вас волнует, и останавливаться, когда посчитаете нужным. Что вы хотели бы обсудить в первую очередь?

Дежурная речь закончилась. Я смотрела в экран. Клиент пожал плечами. На вид ему едва ли было восемнадцать, и все же он выглядел сломленным. Некоторое время он молчал, глядя в сторону.

— Я читал, что нужно сформировать запрос, — наконец произнес парень. — Мой запрос… Я хотел бы стать менее чувствительным. Ко всему. Мои эмоции, они… ранят меня. Их слишком много. Это ненормально для мужчины.

Он поднял голову. Я отвела взгляд от экрана, и все же заметила кое-что.

К футболке парня прицепилось перо.

Гасядокуро. Часть 1. Тэмидзу

Когда ветер разогнал дымовую завесу над обломками полимерных тел, а последние дроны исчезли за стенами поднебесной сферы города, Галахад спустился на поле брани.

Земля в Амфитеатре Богов была изрезана рытвинами и усеяна останками Четырех Армий. Гидрогели биогибридных роботов шипели и сворачивались белесыми хлопьями на раскаленных камнях. Их культуральные среды уходили в землю, питая ее микрофлорой, из которой совсем скоро выведется плесень, но уже к следующему полнолунию ее вытопчут новые войска. Киборги, сращенные с монструозными машинами войны, возвышались повсюду безобразными монументами. Из пазов в их корпусах все еще текла кровь и вскипала на нагретом металле. В конце концов, рыцари — зеркальные осколки их лат усеивали все поле брани, лишь изредка шевелясь, словно оглушенные рыбы, выброшенные на берег жестоким штормом.

Живой металл — сверхпрочный и сверхгибкий — уникальный сплав биополимеров, на разработку которого тратились безумные деньги и мегалитры пресной воды для охлаждения, теперь был всего лишь мусором.

Впрочем, дети из трущоб смогут использовать особенно крупные части как призмы и хотя бы повеселятся.

Лучи преломленного света вздымались и покачивались над землей вместо травы.

Галахад шел, переступая через останки, склоняясь над ними, разглядывая отдельные фрагменты с изумленным вниманием человека, впервые оказавшегося на городском рынке. Он искал живую плоть, и каждое новое возвращение на поле брани вызывало у него такой же восторг, такой же детский интерес, как и первое. Тогда он едва ли понимал свою миссию и пришел сюда, не зная, что именно ему было нужно, но следуя тонким указаниям высших наставников.

Узкое и белое, как фарфор, лицо Галахада, черты которого были резки, но благородны, овевали горькие ветры Амфитеатра. Его длинные пепельно-золотые волосы перехватывал платиновый обруч, на лобной части которого был выгравирован герб его некогда славного, но павшего и теперь забытого дома, чью фамилию никто и не вспомнил бы сейчас. На черном каригину Галахада, вышитом антрацитовыми нитями, танцевала одинокая цапля и цвели ветви слив. С левой стороны его пояса покоился в ножнах меч, названный Братом Милосердия и бывший когда-то в использовании у деда, воевавшего в годы Биогибридных Восстаний на стороне Всечеловеческого Ордена. С правой же стороны висела фляжка с соленой водой и гохэй, бумажные ленты которого шелестели от каждого движения.

За Галахадом бесшумно плыл крио-контейнер на антигравитационной подушке. Пыль и пепел под ним взвивались крохотными смерчами и тотчас рассеивались волнами по земле.

Сегодня был не самый удачный день. Попадались только небольшие ошметки мяса, обгоревшие или заветренные, из ценного улова был только коленный сустав со странно гладкими срезами по обеим сторонам. Остальной части того, кому он мог принадлежать, поблизости не наблюдалось.

Осмотрев сустав, Галахад пришел к выводу, что некогда его носила женщина, и поместил находку в крио-контейнер, где она была автоматически обработана и погружена в охлаждающую жидкость. В задумчивости Галахад огляделся и, приметив особенно красивый пирамидальный осколок брони, подобрал его — живой металл шевельнулся, чуть щекотнув ладонь своим особым прикосновением, напоминающим статическую рябь.

Галахад поднял осколок, и в нем отразилось солнце — покрытое траурной вуалью смога, оно походило на шарик ртути, зависший в небе. Тусклый луч сформировался и протянулся к кратеру, где лежала взорванная машина, назначение которой было трудно определить. Среди искореженного металла все еще дрожали язычки голубого пламени.

Решив, что таким образом высшие силы указали ему путь, Галахад приблизился к кратеру. Внизу, на склоне, он увидел человеческое тело, лежащее на животе. Ноги его были оторваны под самый тазобедренный сустав, а руки — вытянуты в попытке забраться наверх. Но теперь ладони — грязные и все же изящные, с тонкими пальцами, украшенными перстнями — безвольно лежали на земле. Несчастный успел активировать набор первой помощи: его изувеченное туловище покрывал биополимерный пузырь, сдерживающий кровотечение и автоматически вводящий в кровь обезболивающие препараты. Но сил на то, чтобы выбраться, уже не хватило. Мертвец — судя по стройному телу и хрупкой шее, совсем юноша — навсегда замер, разметав по земле кудрявые каштановые волосы. Почти всю броню, кроме наплечников из живого металла, с него сорвало взрывом, и даже шлема нигде не было видно.

Галахад мысленно обратился к духам, понимая, какая концентрация кегаре содержится в останках этого благородного воина, и все же тихонько возрадовался тому, как хорошо сохранились останки. Целое туловище, две руки и голова — это бесценная находка. С таким подарком судьбы работа сильно продвинется и, быть может, даст первые плоды уже к празднику Цукими.

Галахад шагнул вниз, и тело вдруг подняло голову.

На него смотрело окровавленное лицо девушки. Ее левая щека и шея обгорели, меж струпьев на спекшейся коже сочилась кровь. И все же взгляд был осознанным — вопросительным и удивленным. Девушка напрягла руки и с трудом приподнялась на локтях, не зная, что ей делать дальше.

— Прошу прощения, — Галахад из уважения к даме отвернулся: почти все ее внутренности были снаружи, в медицинском пузыре. Можно сказать, дама была обнажена, и смотреть на такую откровенность без разрешения Галахаду не позволяла куртуазность. — Как вы себя чувствуете, леди?

— Благодарю вас, не слишком хорошо. У меня кружится голова… — сипло проговорила девушка. — О, сир… я вижу, вы рыцарь и, к тому же, синсёку. Отнесите меня скорее к лифту. Мне срочно нужно в лазарет: обезболивающие скоро перестанут действовать.

— Не хочу вас разочаровывать, леди, но в поднебесной сфере вас больше не ждут, — вынужден был ответить Галахад, разглядывая обломки вокруг. — Павших в бою воинов отлучают от Ордена, даже если они выжили и все ещё могут сражаться. Таков негласный закон любых битв в Амфитеатре.

— Это правда?..

Голос девушки дрогнул.

В сердце кольнуло — Галахад сжал рукоятку гохэя. Воинам не сообщали об этом законе — тем более, молодым, чья страсть и преданность питали верховное командование подобно тому, как вампиров питает кровь девственниц.

— Прошу прощения за то, что посмел расстроить вас. К сожалению, это правда.

— Черт возьми... Так вот, почему Орден не забирает раненых и мертвых. Лежа здесь, я убеждала себя, будто это просто случайность и меня потеряли в пылу битвы... Но нет. Я видела, как они оглядывались и переступали через наши изувеченные тела, а затем уходили, виновато понурив головы. Какой ужас.. Теперь я погибну здесь, когда пузырь распадётся, но прежде сойду с ума от боли.

— О нет, леди, не беспокойтесь. Я все же рыцарь, хоть и павший, и потому не могу оставить прекрасную даму в таком незавидном положении. У меня есть все необходимое, чтобы вас подлатать.

— Слава Богу!.. Как я могу называть моего спасителя?

— Сир Галахад.

— Блодвен, дама Рассветного Ордена.

— Безмерно рад знакомству с вами, — Галахад взял ее за протянутые руки, и она легко перебралась ему за спину, повиснув на плечах, как рюкзак.

Нужно было торопиться домой, в мастерскую, где находились все аппараты и материалы, нужные для манипуляций с живой плотью. Галахад бросил взгляд на поле брани, где лежали сотни еще теплых человеческих фрагментов, так необходимых в работе, но теперь для него было важнее другое тепло. То, что ощутимо давило на спину и источало сильный запах крови, от которого щекотало в носу.

Они двинулись вверх по отвесным стенам, ограждающим Амфитеатр Богов, подобно краям глубокой чаши, прорезанной прямо в земле.

Галахад и сам служил в одном из четырех Орденов, бывших когда-то единым, Всечеловеческим. После того же, как молодые правители Земли, оправившись от Биогибридных Восстаний, расслабились, осели на своих тронах и разжирели на народных деньгах, им стало скучно — и началось смутное время Распрей и братоубийственных войн. Те, кто когда-то сражались бок о бок, теперь плевали в портреты друг друга на политических выступлениях, сыпали проклятиями, обещали сравнять вражеские города с землей, несмотря на то, что еще полвека назад возводили их общими усилиями и жали друг другу руки на фоне земель, едва ли оправившихся от войны.

Тогда-то, во время Распрей, Орден и распался на четыре малых Ордена — Рассветный, Закатный, Полуденный и Сумеречный. Все они принадлежали четырем мировым сверхдержавам, жаждавшим уничтожить друг друга любой ценой. Однако долго Распри не продлились: они были слишком дороги для толстосумов, в которых превратились прежние великие рыцари и короли. Они дрожали за свои кошельки и потому создали “зону споров”, выбрав для этого небольшое государство-остров в океане, чьи территории были лакомым куском для всех четырех сверхдержав. Они превратили этот остров в мясорубку, стягивая туда все больше войск, но и это отнимало слишком много денег. И тогда “зона споров” начала сужаться, пока не закрепилась в пределах Амфитеатра Богов, где война стала религиозным ритуалом и самым захватывающим зрелищем, транслируемым по всей планете ради услаждения беспокойных умов.

На одной из тысяч ступеней, ведущих вверх по стене, Блодвен чуть сползла в сторону, и Галахад осторожно подпер ее руками. Прохладная поверхность медицинского пузыря была шероховатой из-за налипшей грязи.

— Благодарю вас, сир, вы весьма галантны. Одежды синсёку намекают мне на то, что вы, вероятно, прежде были капелланом, — дыхание Блодвен скользнуло по щеке Галахада. Подбородок ее лег ему на плечо.

— Капелланом и медиком, но в последней моей битве меня заставили выйти на поле брани с мечом. С моим верным Братом Милосердия, который, впрочем, срубил лишь пару голов. Я неплох в поединках один на один, но когда вас хватает клешней киборг на гигантской паукообразной машине и швыряет прочь, а затем вы насаживаетесь грудной клеткой на штырь, навыки фехтования значат мало. Мне пробило оба легких, переломало ноги и все ребра, моя селезенка взорвалась, а из-за хлыстовой травмы между позвонками шеи образовалась такая гематома, что меня едва не парализовало от самого подбородка. Все это видели семь миллиардов человек на главном стриминге, а нарезки с моей “смертью” разлетелись по всему интернету.

— Какой кошмар. Кто вас спас?

— Жители трущоб подобрали меня и отнесли к местным мастерам аугментики и хирургии. Они поставили меня на ноги и обучили некоторым нюансам работы с... местными материалами. Здешним местам нужен был ещё один врач, и они выбрали меня.

Трущобы расползались вокруг Амфитеатра на многие километры, подобно лабиринту, построенному вокруг священного места. Многоквартирные здания срастались друг с другом, образуя гряды бетона, которые тянулись вперед сколько хватало взгляда, а сверху на них надстраивались вторые и третьи “ярусы” бетонных муравейников. Затянутое смогом небо перекрывали многочисленные трубы, соединяющие здания по воздуху, сети кабелей, гигантские гнезда проводов и махины кондиционеров, с которых капал конденсат. Внизу был вечный сумрак и дождь, сырость, гигантские сизо-розовые колонии плесени, мох цвета ржавчины, переполненные контейнеры с мусором и узкие, как сжатая в спазме кишка, улочки, освещаемые лишь мерцанием неоновых вывесок.

В столь ранний час снаружи не было ни души.

И все же Галахад ощутил, как Блодвен напряглась у него за спиной. Подобно большинству молодых рыцарей Ордена, вне поднебесной сферы она не бывала никогда.

***

Работа не была идеальной. В последние часы сборки, когда состояние организма давно уже было стабилизировано, а регенерирующий гель нарастил ткани в местах крепления биополимерных суставов к человеческим костям, Галахад действовал на автомате. Он потерял концентрацию и больше не старался, но руки делали все сами, и опыта хватило для того, чтобы завершить труд достойно.

Остальное зависело лишь от того, насколько выносливым окажется тело Блодвен. От его способности к регенерации. Результаты контрольного скрининга вселяли надежду.

Окруженный экранами, на которых отображались жизненные показатели, Галахад сидел на ящике с инструментами. Он все еще был облачен в халат, покрытый кровью и сгустками синтетических жидкостей. Руки в перчатках подрагивали от усталости. Сил, чтобы переодеться и добраться до спальни, не было, но и спать Галахаду не хотелось: он смотрел на Блодвен в прозрачной капсуле, на ее нижнюю половину тела, удлиненную в четыре раза, сегментированную, состоящую из гибкого перламутрово-белого экзоскелета. Гребни на ее тергитах поблескивали в свете экранов, словно заточенные лезвия. Многочисленные конечности покоились на ложе, подогнутые к телу, но даже в таком состоянии производящие впечатление чего-то угрожающего. Боковые мембраны плавно поднимались и опускались, свидетельствуя о должном функционировании.

Лицо Блодвен было умиротворенным и прекрасным. Ее кожа, очищенная от пепла и засохшей крови, будто лучилась изнутри золотистым сиянием. Раны были аккуратно сцеплены скобами, и их неровные края чуть розовели под слоями гелей. На теле Блодвен лежало покрывало, слегка сбившееся из-за воздушных потоков внутри капсулы. Ее левая рука, покрытая ожогами, виднелась из-под складок, а вместе с ней — часть грудной клетки с явственно выделяющимися под кожей ребрами.

Зацепившись взглядом за эту полоску обнаженного тела, Галахад встал и наконец покинул операционный блок. Блодвен все равно проснется не раньше, чем через шесть часов, да и крохотная спальня, где голографические стены зеленели вечным тропическим дождем, а над футоном висел потрепанный герб Сумеречного Ордена, слишком уж заждалась своего хозяина.

Пройдя через камеру дезинфекции, Галахад смог только накинуть на плечи шелковый халат — едва он приблизился к постели, блаженное забвение снизошло на него.

Но, казалось, прошло всего пару минут, прежде чем сквозь сон стали слышны странные щелчки.

Галахад со стоном перевернулся на спину. Бархатный шум дождя окутывал его, возвращая в сон, но щелчки пробивались сквозь него, становясь все отчетливее. Гермодверь с шипением распахнулась, и в спальне стало темнее.

Галахад с трудом разлепил веки.

— Прошу простить меня, сир, — Блодвен свисала к нему с потолка. Точнее, ее огромное тело сколопендры, пытаясь уместиться в комнате, сложилось вдвое, и теперь девушка вынуждена была наклониться, почти повиснув вниз головой, чтобы Галахад ее услышал, — Я крайне благодарна вам за помощь и в высшей степени ценю ваше благородство. Посему предлагаю вам решить возникшую проблему в соответствии с Кодексом Чести.

— Что… Что?! — Галахад резко сел на футоне, запахнул халат, натянул одеяло. — Ваши протезы прижились весьма хорошо!

— Да. Тонкая работа, сир. Если вас и в самом деле научили этому здесь, в трущобах, то, пожалуй, я сообщу Ордену, чтобы набирали новых медиков отсюда.

— О чем вы говорите?

Галахад протер глаза и нахмурился. Блодвен неловко перебралась по стене и свернула хвост кольцом на полу, наконец оказавшись с ним на одном уровне. Вместо одежды на ней были бинты, которые она, по-видимому, сама нашла в медицинском отсеке. Галахад понял, что забыл оставить ей одежду, и ему стало неловко — вообще вся эта ситуация вызывала неловкость, а на сердце было погано от того, что синсёку уже догадывался, к чему шло дело.

— Вы не вернетесь в Орден, — Галахад тяжело сглотнул. — Я же объяснил вам всё еще вчера. Для поднебесной сферы вы мертвы.

— Неудивительно слышать такое от человека из Сумеречного Ордена, — Блодвен подняла руку — в ней был зажат хирургический резак — и указала на герб над головой Галахада. — Мы с вами враги, сир. Вы мне приятны и повторюсь: я благодарна вам за спасение. Поступки и манеры, самоотверженность, интеллект и мастерство врача — всё в вас говорит о том, что вы истинный рыцарь и прекрасный человек с чистым сердцем. И все же вражда между нами гораздо больше нас самих. Долг и клятва, данная Рассветному Ордену, вынуждает меня вызвать вас на поединок, сир. Для меня будет честью сразиться с вами, а после ваше бездыханное тело послужит доказательством моей преданности.

Она говорила вдохновенно, и голос ее был полон сил. На щеках Блодвен расцвели пионы румянца, и Галахад понял, что любуется ею, но в то же время руки его холодели все сильнее.

— Вас не примут обратно, — произнес он, бледный и неподвижный.

— Я понимаю, — Блодвен остановила его властным жестом, — Сумеречный Орден в его нынешнем состоянии готов пойти на любой обман, чтобы ослабить других. Вы желаете переманить меня на свою сторону?

— Возможно, — мрачно ответил Галахад.

— Я возложила свою жизнь на алтарь Рассвета. Встаньте же, сир, и сражайтесь со мной!

Через четверть часа они стояли на пустыре над обителью Галахада — упавшим шаттлом “Дева Мария”, который когда-то курсировал между Землей и Марсианской колонией, теперь отрекшейся от материнской планеты и ведущей свою изолированную жизнь.

Здесь естественный свет не пробивался сквозь сплетения проводов и тесно прижатые друг к другу крыши. Над кратером, на дне которого лежал шаттл, тускло мерцал огромный полуразбитый билборд, на котором до сих пор, уже много лет, отображалась реклама набора в войска Полуденного Ордена.

“Опротивел религиозный фанатизм Сумерек?

Не видишь смысла в браваде и крикливой пропаганде Рассвета?

Считаешь, что близость Заката к народу — это просто ширма?

Армия Полудня — братство, где честность, единство и доверие превыше всего. Мы не проводим ритуалов, пышных празднеств и политических выступлений из-за высоких трибун. Потому что мы — не секта, не кружок по интересам и не сборище политиканов.

Мы — семья, где ты обретешь настоящий дом. Здесь не придется “жертвовать” боевые трофеи на алтарь божествам или в казну Ордена. Здесь твоя собственность принадлежит только тебе, а за спиной всегда стоят те, кто подставит плечо в нужную минуту.

Никакого равнодушия, прикрытого маской лицемерия. Никаких фальшивых улыбок. Только искренность, единодушие и взаимовыручка.

Присоединяйся к Армии Полудня, и здесь ты узнаешь, что такое настоящее братство”.

Уже не актуальный Магистр Полудня — они менялись едва ли не после каждого столкновения в Амфитеатре, потому что, в отличие от иных Магистров, всегда принципиально выходили сражаться во главе своего войска — прохаживался на фоне казарм, где рыцари отмокали в ледяных ваннах, фехтовали друг с другом, раздетые по пояс, и боролись на влажных от пота татами.

Скорее всего, в новых агитационных роликах показывали то же самое — затянутый в суровую военную форму Магистр вещал о тлетворном влиянии Заката, религиозном психозе Сумерек и популизме Рассвета, а за его спиной румяные и мускулистые рыцари Ордена излучали тестостерон, обнимаясь то за общим столом, то на ковриках для единоборств.

Менялось только лицо — но запоминал ли его хоть кто-то?

Запоминал ли хоть кто-то лица рыцарей, выступавших в Амфитеатре? Или все они, едва смерть опустошала их физические оболочки, становились частью цифрового мусора, смешиваясь с низкопробным нейроконтентом и бесконечными новостными сводками, где работающие по принципу “глухого телефона” политические порталы пережевывали один и тот же инфоповод до тех пор, пока не перевирали его до неузнаваемости.

Галахад втянул ноздрями сырой воздух трущоб и вынул Брата Милосердия из ножен. По его черному, покрытому нефритовым узором лезвию прокатился ослепительный блик.

Блодвен сделала выпад, но тотчас отпрянула, выбросив вперед страшный, покрытый зубчатыми пластинами хвост. Она была в разы сильнее и ловчее Галахада — к тому же, в отличие от него, она действительно желала драки.

Но все же это был поединок один на один. И сколопендра, в которую была наполовину превращена рыцарка, собиралась руками того, кто теперь должен был повергнуть ее.

Галахад успел уклониться, но лишь отчасти — хвост мазнул его по боку, оцарапав кожу. Под халатом, куда мерзко задувал ветер, скользнули теплые струйки крови. Домашние гэта скользили в лужах, и все же Галахад, оттолкнувшись, прыгнул на хвост Блодвен. Изогнувшись, она бросилась на него сверху, целясь резаком в горло, но Галахад отразил удар — как и следующие, посыпавшиеся на него градом.

Блодвен была жестокой фехтовальщицей и даже с неуклюжим широким лезвием резака, предназначенным срезать омертвелую плоть и распиливать хрящи, управлялась так, будто в руках у нее был боевой серп или сабля. Рассвет всегда славился кровожадностью своих берсерков, и, казалось, не терял позиций до сих пор. Зрители на стримингах особенно обожали наблюдать за тем, как берсерки толпами бросались в мясорубку боя и оказывались разметаны в стороны киборгом или взорвавшимся над их головами дроном. Это было похоже на детскую игру, где в какой-то момент ребенку все надоедало, и он просто разбрасывал игрушки по комнате.

Сегменты экзоскелета ходили под ногами, но Галахад балансировал, отражая удары. Пот катился по его телу, смешиваясь с кровью, а искры от оружия, сцепляющегося с лязгом и стоном, слепили глаза. Блодвен дернулась, пытаясь сбросить Галахада в кольцо и сжать хвостом, раздавить и перемолоть, словно виноградину, попавшую в тиски жующих челюстей, но этот маневр лишь создал тот самый миг промедления, который был нужен.

Хвост содрогнулся и пошел волной. Вместо того, чтобы прыгнуть на землю и попасть в ловушку, Галахад сделал рывок вверх и, воздев меч над головой, вонзил его между двумя верхними сегментами, соединяющими человеческое тело с биополимерной конструкцией. Его веса и инерции от прыжка, усиленного волновым движением хвоста, хватило, чтобы Брат Милосердия впился глубоко под панцирь.

Сколопендра обмякла и замерла.

Блодвен ничком упала на мокрый асфальт. Она успела выставить вперед руки и еще некоторое время пыталась ползти, таща за собой огромный парализованный хвост. Галахад наблюдал за ней, стоя позади.

— Ладно, — наконец сдалась Блодвен и со злостью отшвырнула резак. — Я готова принять смерть. Вы победили. Надеюсь, Сумеречный Орден высоко оценит ваш подвиг…

— Нет больше никаких Орденов! — не выдержал Галахад. Блодвен вздрогнула от неожиданности: она не могла даже перевернуться на спину, поэтому не заметила перекосившееся лицо синсёку, за которым последовал крик. — Забудьте об этом, как ваши командиры и собратья забыли о вас. Ордены существуют только в поднебесной сфере, где вас больше нет. Вы умерли в Амфитеатре. Для них вы умерли. Но здесь у вас есть шанс жить свободно.

Несколько секунд Блодвен лежала неподвижно. Затем вздохнула.

— Был шанс. Если все действительно так, как вы говорите, я его уже потеряла и опозорила себя тем, что посмела вызвать на поединок своего спасителя.

Она вытянула руки вдоль туловища и легла щекой на асфальт. Мокрые волосы облепляли ее лицо.

— Избавьте меня от этого позора, сир.

Галахада объяла гневная дрожь. Исступленно рыча, он вырвал меч из тела рыцарки. Послышался хруст, брызнули голубоватые искры и капли спинномозговой жидкости.

Лопатки Блодвен вздрогнули, и она замерла.

— Но я не мертва, — растерянно произнесла она спустя несколько секунд.

— А я больше не убийца, — Галахад вытер меч о полы халата, а затем наклонился к Блодвен и, с трудом перевернув ее на спину, посмотрел ей прямо в глаза. — Вы — первая прекрасная дама, которую мне довелось спасти, и я, черт подери, сделаю это снова — не переломлюсь.

— Вы обрекаете меня на бесчестную жизнь, — замотала головой леди. — Если рыцарь проигрывает поединок, он должен быть убит соперником, либо закончить жизнь самостоятельно, дабы не очернять Орден и само рыцарство своим бесславным, бессмысленным и постыдным существованием.

Галахад задумался. Сжимая плечи Блодвен, он глядел ей в глаза и в отражении видел свое собственное, побледневшее от гнева и негодование лицо со сдвинутыми бровями и струйками пота, текущими по вискам. Кусая нижнюю губу, он задумался.

— Тем не менее, — быстро произнес Галахад, — Я спас вас. Может быть, как прекрасную даму, но! — вы ведь еще и посвященный рыцарь.

— Именно об этом я и рассуждаю, сир Галахад, — раздраженно напомнила Блодвен.

Ее пальцы легли на предплечья синсёку. Под ногтями все еще была грязь и запекшаяся кровь, которую никто не успел вымыть.

— Да. Поэтому вы должны мне по гроб жизни, — понял Галахад, глядя на эти пальцы, а затем обхватил Блодвен и поднял ее, тяжело вызвалив на плечо. Леди пристыженно опустила голову, но все же обвила его руками. — И я уже знаю, как вы будете возвращать мне долг.

— Так уж и быть, сир, — разочарованно пробормотала Блодвен. — Теперь я, кажется, понимаю, почему в рыцарских балладах воспевается смерть в юных летах. Это решает столь многие проблемы…