Полуденица

Глава 1

Симферополь остался за спиной — серый, пыльный, пропахший разогретым гудроном и выхлопами перегруженных пригородных автобусов.

Белый «Мерседес» S-класса шел по трассе мягко, словно утюжил податливое полотно. Двухзонный климат-контроль бесшумно гнал в салон стерильный, пахнущий дорогим пластиком холод (+20 °C), но стоило бросить взгляд за тонированное стекло, как в глаза ударяло белое, слепящее марево крымского полудня. Август выжег предгорья до состояния льняной пакли. Трава вдоль обочин полегла, ощетинившись колючками татарника и сизыми метелками полыни. Воздух над асфальтом вибрировал, дрожал, ломая прямые линии горизонта, будто мир за лобовым стеклом был нарисован акварелью по мокрой бумаге и теперь стремительно плавился под паяльной лампой.

Константин Котов — позывной «Кочан», бывший штурмовик с неистребимой привычкой сканировать обочины на предмет фугасов — держал баранку двумя пальцами левой руки. Правая лежала на подлокотнике, в паре сантиметров от рукояти пистолета, скрытого под расстегнутой легкой ветровкой. Раздробленный сустав, который Марго собрала ему заново в ее московском лофте на Патриарших, больше не ныл к непогоде. Но фантомная память тела — та самая, что въедается глубже армейских уставов, — заставляла его чуть припадать на правую ногу при ходьбе и непрерывно оценивать сектора обстрела.

Рядом, на пассажирском сиденье, полулежала Моргауза.

Валлийская чародейка, дочь Мерлина, старшая сестра короля Артура и головная боль Тринадцатого сенатского департамента сменила свой привычный шелковый гардероб на свободное льняное платье кремового оттенка. На коленях покоилась дизайнерская сумочка, из которой сиротливо торчал флакон «Ambre Nuit» от Dior. Глаза её — обманчиво-карие, скрывающие истинную, опасную для смертных сапфировую синеву, — были прикрыты. Марго казалась спящей, но Кочан знал: она не спит. Она слушала мир. Точнее — изнанку этого мира.

— Убавь звук, — не открывая глаз, бросила она.

— Новости, — отозвался Кочан, чуть приглушая радио, где диктор бодрым голосом докладывал об уборке зерновых и пробках на подъездах к Сакам. — Ты сама говорила, что тебе нужно оставаться в контексте. Чтобы якоря не рвало.

— Контекст пахнет жареной резиной и чужой тупостью, — поморщилась ведьма, поправляя на переносице темные очки. — В Лондоне сорок четвертого было веселее. Там хотя бы падали настоящие бомбы, а не отчеты о надоях. Далеко еще до Евпатории?

— Через сорок минут будем на объездной. Если без форс-мажоров, — терпеливо ответил Котов.

Форс-мажор материализовался ровно через четыре километра.

Дорога Симферополь — Евпатория — Мирный внезапно уперлась в хвост затора. Впереди, метрах в пятистах, над серым полотном шоссе поднимался жирный, смоляной столб черного дыма. Воздух прорезал надсадный, воющий звук полицейской сирены.

Кочан плавно притормозил, остановив тяжелый седан за пыльным рефрижератором. Выглянул в зеркало: сзади уже подпирал серый корейский кроссовер.

— Приехали, — констатировал ветеран.

Впереди творился классический трассовый ад: автоцистерна с надписью «Огнеопасно», судя по всему, попыталась уйти от лобового столкновения с легковушкой, снесла отбойник и легла на бок, перегородив обе полосы. Бензин из разорванного брюха цистерны не загорелся — пока, — но салон встречного седана был смят в гармошку, и вокруг него уже суетились медики и пожарные с пеногенераторами. Две патрульные машины ДПС с мигалками перекрыли проезд намертво.

Молодой лейтенант в светоотражающем жилете, мокрый от пота, яростно махал жезлом, отсекая поток и направляя машины в узкое боковое ответвление — старую двухполоску, убегающую на север.

Кочан опустил стекло. В салон ворвалась удушливая волна крымского пекла, пахнущая гарью, сырой нефтью и раскаленным железом.

— Командир, наглухо? — крикнул Котов, высунув руку в окно.

Инспектор подошел, промокнул лоб рукавом, бросил быстрый, цепкий взгляд на московские номера «Мерседеса», на холеное лицо Марго и короткую стрижку Кочана.

— Наглухо. Часа на четыре, пока пену не смоют и кран из Симферополя не притащат. Там разлив на двести квадратов. Разворачивайтесь или в объезд.

— А объезд куда ведет?

— Через Крымское уходите, — махнул полосатой палочкой гаишник. — Там по селам пройдете, через старый тракт выскочите за Саками аккурат на евпаторийскую. Дорога дрянь, асфальт еще при Брежневе клали, зато пусто.

Кочан посмотрел на Марго.

Та медленно сняла очки. На долю секунды в глубине её зрачков плеснула холодная, тяжелая лазурь — цвет грозового неба над древним Уэльсом. Она посмотрела на дымящуюся цистерну, потом — на узкую ленту объездной дороги, над которой марево стояло особенно густо.

— Поезжай, — тихо сказала она. — Здесь пахнет чужой смертью. Мне это сейчас не нужно

Кочан крутанул руль. «Мерседес» послушно нырнул в правый поворот.

Асфальт кончился через три километра. Точнее, он не кончился, а деградировал: широкое полотно федеральной трассы сменилось узкой, растрескавшейся дорожкой, сквозь которую победными пучками пробивался жесткий пырей и татарник.

Степь придвинулась вплотную. Она больше не казалась живописной декорацией за окном. Она навалилась — огромная, молчаливая, плоская, как могильная плита. Ни кустика, ни лесополосы, только столбы старой телефонной связи с оборванными, ржавыми соплями проводов, уходящие в бесконечность.

Кочан ехал со скоростью шестьдесят километров в час, аккуратно объезжая глубокие выбоины.

— Странно, — пробормотал он минут через двадцать.

— Что тебе странно? — отозвалась Марго. Она сидела очень прямо, неестественно прямо, вцепившись пальцами в край кожаного кресла.

— Машин нет. Перед нами на объезд свернуло как минимум пять тачек: «Гранта», две фуры и маршрутка на Евпаторию. Где они? Мы никого не обогнали. Нас никто не обогнал. И развилок не было.

Марго не ответила. Она медленно подняла левую руку, глядя на свои старинные механические часы с лунным календарем — единственный прибор, которому она доверяла. Стрелки замерли. Тонкая секундная стрелка из вороненой стали мелко, судорожно подергивалась на отметке двенадцати, словно билась о невидимое стекло, но перешагнуть его не могла.

Кочан бросил взгляд на электронное табло приборной панели «Мерседеса».

13:07.

Он нажал кнопку смены режима. Цифры мигнули, но не изменились.

13:07.

— Спидометр работает? — глухо спросила ведьма.

— Работает. Шестьдесят пять.

— А километраж?

Котов посмотрел на одометр. Суточный пробег застыл на цифре 47,3 км. За окном мелькнул покосившийся бетонный столбик с выцветшей синей краской: «Евпатория — 27».

Они проехали еще километров десять по ощущениям Кочана. Дорога петляла между пологими сухими балками. И снова — бетонный столбик. Та же щербина на правом углу. Те же выцветшие буквы: «Евпатория — 27».

— Твою мать, — спокойно, без злобы сказал ветеран. Рука сама скользнула под ветровку, нащупав рифленую рукоять пистолета. — Нас закрутило. Пространственная петля? Мы вернулись назад?

— Нет, — Марго покачала головой. Лицо её стало белым, как мел, а вокруг губ залегла жесткая, скорбная складка. — Хуже. Петля — это геометрическая аномалия, Кочан. В петле ты топчешься по собственным следам. В петле течет время, пусть и по кругу. А мы… мы выпали из ткани реальности.

Она резко опустила стекло со своей стороны. В салон больше не тянуло горячим степным ветром. Воздух был неподвижен. Он был тяжелым, сухим, абсолютно мертвым и пах… Так пахнет пыль в наглухо заколоченном склепе, куда триста лет не заглядывал луч света. В тишине не было слышно ни кузнечиков, ни далекого рокота моторов, ни шума ветра в траве. Только монотонный, приглушенный шелест покрышек их собственного автомобиля.

— Это Дорога Сна? — спросил Кочан, чувствуя, как внутри привычно подбирается холодный боевой ком. — Мы опять в сером тумане?

— Почти. — Марго закрыла глаза, словно прислушиваясь к внутренней боли. — Дорога Сна — это магистраль между мирами. А это… это трещина. Свищ. Складка на простыне реальности. И самое паршивое, Константин, — мы не просто провалились в карман. Мы въехали в чей-то сон.

— В чей?

— Не знаю. В чей-то очень старый, очень больной и очень страшный сон.

Она открыла глаза, и Кочан вздрогнул: радужка её глаз стремительно выцветала. Темный шоколад человеческой маскировки таял, обнажая ледяную, пронзительную лазурь — древнюю кровь Пендрагонов. Но в этой синеве не было торжества силы. Там был ужас, который он видел у нее лишь однажды — на Дороге Сна, когда стрелки ее механического хронометра отсчитывали последние минуты до амнезии.

— Сколько у нас? — коротко спросил Котов.

— На Дороге Сна мой лимит — три часа, — хрипло отозвалась Моргауза. — Здесь… здесь плотность кошмара чудовищная. Час. Может быть, полтора. Потом туман чужого сознания начнет разъедать мои воспоминания. Я забуду заклинания. Забуду, зачем мы здесь. Забуду лицо сестры. А потом…

— Я не дам тебе забыть, — отрезал Кочан. — Мы выберемся. Где выход?

— В центре нарыва, — Марго указала тонким пальцем вперед. — Сны такого типа всегда держатся на узле. На травме. На том моменте, где спящий умер или сошел с ума. Мы должны найти этот узел и разрубить его. Или этот карман переварит нас, как желудок удава. Смотри.

Дорога перевалила через пологий курган, и впереди, в неглубокой чаше древней балки, открылось селение.

Оно не было похоже на крымские татарские деревни с их глухими глинобитными заборами, не напоминало и современные курортные поселки с аляповатыми вывесками «Сдаются номера с удобствами» и спутниковыми тарелками на жестяных крышах.

Деревня лежала строгим, идеальным крестом.

Широкая центральная улица, по обеим сторонам которой выстроились добротные, монументальные дома из серого пиленого ракушечника и бутового камня. Высокие фундаменты — явная защита от подтопления. Крутые двускатные крыши, крытые потемневшей от времени, замшелой марсельской черепицей с клеймами латинскими буквами. Правильные прямоугольники приусадебных участков, высаженные когда-то по линеечке тополя и акации — сейчас наполовину высохшие, скрученные судорогой безводья. В самом центре, на возвышении, виднелась островерхая башенка небольшой кирхи с пустым провалом колокольни.

— Немецкая колония, — тихо сказала Марго, подтверждая его догадку. — Поволжские и причерноморские немцы. Их Екатерина звала, потом Александр подтверждал привилегии. Трудолюбивые, строгие, набожные. Они строили на века. Думали, что навсегда.

— Прошлый век какой-то, — сказал Кочан, вглядываясь в детали. — Смотри на столбы. Ни одного телевизионного кабеля. Нет асфальта — только плотно укатанный щебень и булыжник. И заборы… штакетник. Никакого профнастила. Мы провалились в прошлое?

— Я же сказала: прошлое мертво. Прошлое — это слой золы. А это — фантом. Восковой слепок с чужой трагедии. Похоже поселок застыл в прошлом веке. В том самом мгновении, когда здесь всё оборвалось.

Кочан заглушил двигатель. Щелчок замка зажигания прозвучал как выстрел в пустом соборе. Тишина навалилась на машину со всех сторон — густая, душная, осязаемая, от которой мгновенно заломило перепонки.

Он вышел первым, привычно пригнув голову и придерживая дверцу, чтобы не хлопнула слишком громко. Жара стояла нечеловеческая. Солнце не просто грело — оно прижимало к земле, как тяжелая раскаленная наковальня. Тени от домов были короткими, куцыми, вбитыми под самые фундаменты. Полдень. Бесконечный, застывший тринадцатый час дня.

Марго ступила на пыльную землю. Её тонкие кожаные босоножки на плоской подошве казались здесь дикими, нелепыми пришельцами из другого измерения. Она брезгливо передернула плечами.

— Воздух… — прошептала она. — Он пропитан железом и отчаянием.

Они двинулись по центральной улице. Дома стояли мертвыми, слепыми коробками. Окна без занавесок, за пыльными стеклами — сплошная, непроглядная тьма. Ни лая собак, ни кудахтанья кур. Ни единого движения занавески. Земля под ногами была сухой, растрескавшейся на миллионы мелких полигонов, похожих на чешую гигантской рептилии.

На стене крайнего дома Кочан заметил темные щербины. Подошел ближе, провел пальцем.

— Пулевые, — констатировал он. — Били очередями, от бедра, снизу вверх. Штукатурку срезало.

Чуть дальше, в дорожной пыли, что-то блеснуло. Кочан нагнулся, поднял продолговатый предмет. Зеленоватый от окислов латунный цилиндрик с замятым дульцем.

— Немецкая винтовочная гильза, — сказал он, поднося ее к глазам. — «Маузер», 7,92×57. Клеймо на донце: «P25», сорок первый год.

— Форменная, — раздался тихий голос Марго за его спиной. Она стояла, глядя на круглый металлический кругляш, валявшийся у порога калитки. Пуговица с зернистым полем. — Вермахт. Я помню этот металл. Дешевый цинковый сплав. В сорок первом они еще делали его на совесть, а к сорок третьему он начал крошиться, как сухой сыр.

— Ты была здесь? — Кочан резко обернулся к ней.

— Я была везде, Кочан, — с невыносимой, древней усталостью ответила ведьма. — Но в Крыму в сорок первом меня не было. Я пила бурбон на террасе в Санта-Монике и делала вид, что меня не касается европейское безумие. Но вонь этой формы… этот запах дешевого табака, эрзац-кофе и немытого солдатского пота — он одинаков во всех мирах.

Вдруг воздух впереди дрогнул. Из-за угла полуразрушенного каменного сарая бесшумно выскользнула фигура.

Кочан среагировал мгновенно: мгновенно выхватил пистолет, палец лег на спуск. Но выстрелить он не успел.

Перед ними стоял ребенок.

Мальчик лет десяти, худенький, с тонкими, как высохшие ветки, руками и острыми ключицами, выпиравшими из-под ворота застиранной холщовой рубахи. Короткие штаны на помочах, сшитые из грубой дерюги, сбитые босые ноги в серой дорожной пыли. Волосы светлые, выгоревшие на солнце почти до белизны, а глаза — огромные, прозрачно-серые, полные такой невыносимой, взрослой скорби, что у Кочана перехватило горло.

Оперативник невольно опустил оружие. Перед ним стоял не монстр из тумана. Перед ним стояло эхо.

— Стой, малец, — тихо сказал Кочан, делая шаг вперед и раскрывая пустую левую ладонь. — Ты чей? Где взрослые?

Мальчик не отшатнулся. Он смотрел на них не мигая. Его губы дрогнули, приоткрылись, обнажая мелкие зубы, но вместо звука из горла вырвался лишь сухой, сиплый свист — как будто гортань ребенка была обожжена или разорвана. На тонкой детской шее, чуть выше ворота рубахи, виднелся страшный, багрово-черный след — рваная полоса от грубого лезвия или проволоки.

— Он не говорит, Кочан, — тихо произнесла Марго, подходя ближе. Её рука легла на плечо ветерана. — У него нет голоса в этом сне. Спящий отнял у него голос, чтобы он не мог позвать на помощь.

Мальчик медленно поднял руку. Тонкий, перепачканный в саже палец указал сначала на центральную площадь, где высился темный каменный сруб колодца.

Затем палец сместился вправо — на пепелище большого дома с обрушившейся черепичной кровлей и закопченными оконными проемами.

И, наконец, рука ребенка указала на островерхую башенку кирхи.

Три точки. Три координаты трагедии.

— Чистота, — прошептала Марго, и в ее голосе впервые прозвучало что-то похожее на благоговение. — Это не призрак мести. Это чистая память. То единственное, что в этом кошмаре еще помнит свет. Кто ты, мальчик?

Ребенок не ответил. Он посмотрел на Марго долгим, всепонимающим взглядом, приложил ладошку к своей немой груди, а затем повернулся и побежал — легко, бесшумно, не поднимая пыли, — огибая колодец и растворяясь в белом мареве за кирхой.

— Стой! — дернулся Кочан.

— Не беги за ним, — остановила его ведьма. — Он показал нам карту. Колодец. Сгоревший дом. Церковь. Нам нужно понять, что здесь произошло. Иди к дому. Там пахнет чужой кровью.

Они свернули к пепелищу.

Дом когда-то был богатым: фундамент из тесаного дикого камня, остатки дубовых балок перекрытий, массивный кованый засов на обгоревшей двери. Но огонь пожрал его жадно, яростно, оставив лишь каменный остов. Внутри, среди груд битой черепицы и спекшейся золы, валялись обломки домашней утвари: медный таз с пробитым дном, искореженная чугунная швейная машинка «Зингер», фрагменты фаянсовых тарелок с синим мейсенским узором.

И запах. Запах старой гари, смешанный с тошнотворно-сладковатым духом тлена.

— Сюда, — Кочан указал на земляную насыпь за садом, где когда-то, видимо, был сухой погреб или траншея-щель.

Там кто-то был.

Котов взвел курок пистолета, мягко ступая по битому кирпичу. Заглянул в пролом.

В тени полусгнивших бревен настила, привалившись спиной к земляной стене, сидел человек.

На нем был изодранный, перепачканный засохшей сукровицей и степной пылью китель. На левом рукаве темнел орел со свастикой, воротник с петлицами пехотинца вермахта расстегнут. Правая штанина была разрезана до паха, обнажая чудовищно раздутое, почерневшее бедро, сквозь которое торчал желтый осколок раздробленной кости. Рана кишела белыми, жирными личинками, но человек был жив — если к этой сущности было применимо понятие жизни.

Он дышал — с клокотанием, с бульканьем в пробитых легких. Лицо его, покрытое трехдневной щетиной и серыми трупными пятнами, было сведено судорогой безумной, иссушающей злобы.

Услышав шаги, нацист дернулся. Его рука в грязной перчатке метнулась к кобуре, но она была пуста. Тогда он вскинул на вошедших воспаленные, налитые кровью глаза.

— Zurück! — прохрипел он по-немецки, брызгая серой пеной. — Zurück, russische Schweine!

Кочан не знал немецкого, но тон перевода не требовал. Он опустил пистолет, глядя на это порождение чужого бреда с тяжелой брезгливостью солдата, видевшего слишком много смертей.

— Не дергайся, вояка, — ровно сказал Котов. — Отвоевался. Кто тебя так?

Немец, казалось, не слушал его. Он уставился на Марго, и в его глазах вспыхнул суеверный, утробный ужас, пополам с яростью.

— Du… — засипел он, пытаясь приподняться на локтях, но бессильно опадая обратно в грязь. — Das ist alles wegen dir… Hexenbrut! Проклятые унтерменши! Мы пришли спасти их… дать им порядок… Великую Германию! А они… скоты! Дикари!

Он захлебнулся кашлем, выплюнул сгусток черной запекшейся крови и заговорил быстрее, срываясь на визгливый фальцет. Марго слушала его, не шевелясь. Ее лицо превратилось в каменную маску.

— Она всё врала! — хрипел раненый, судорожно скребя ногтями сухую землю. — Девчонка… эта святоша Эльза! Она смотрела на нас, как на ангелов! Молилась на наши кресты! А потом… ночью… О боже, эти крики… Она взбесилась! Она не человек! Она перерезала своих! Всех до единого! А когда мои пошли проверить… когда гауптман вошел в дом… О Господи! Там не было людей! Там была бойня!

Он забился в припадке, его пальцы царапали гнилое дерево настила.

— Партизаны? Нет! Это были взбунтовавшиеся унтерменши! Соседи! Они обезумели от ужаса! Они похватали вилы, косы, топоры… Они убили девчонку, а потом набросились на нас! Мой взвод… они резали нас прямо на улице, как свиней на бойне! За что?! Мы же несли им цивилизацию! Мы были их кровью! Будь проклята эта степь… будь проклята эта деревня… будь проклята Эльза Шмидт!

Немец выгнулся дугой. Последний крик, полный первобытной, слепой ненависти, застрял у него в горле. Его глаза остекленели, уставившись в глиняный свод погреба.

А затем тело начало таять.

Оно не сгнило, не рассыпалось костями. Оно просто истаяло, как тает клочок грязного тумана под прямыми солнечными лучами, оставив после себя лишь горстку серого, жирного пепла и неистребимый запах серы и паленой шерсти.

— Ненависть, — тихо произнесла Марго, нарушая повисшую тишину. — Второй полюс этого места. Они оба заперты здесь, потому что спящая не может их отпустить.

— Эльза Шмидт, — повторил Кочан имя, прозвучавшее в бреду нациста. — Он назвал ее по имени. Она убила свою семью? За что?

— Ответ в кирхе или в доме пастора, — Марго развернулась к выходу. — Пошли, Константин. У нас мало времени. Я уже чувствую, как в висках начинает пульсировать серая муть. Дорога Сна берет свое.

Дом фельдшера стоял напротив церкви.

В отличие от сгоревшей усадьбы Шмидтов, он сохранился почти идеально: побеленные известью стены, ставни с прорезанными в форме сердечек вентиляционными отверстиями, палисадник с высохшими до звона мальвами. Внутри пахло сушеной ромашкой, спиртом и плесенью.

На деревянном столе под слоем вековой пыли лежали стеклянные мензурки, ржавые хирургические зажимы и стопка пожелтевших конторских книг.

Кочан подошел к столу, смахнул рукавом паутину. Верхняя тетрадь в дерматиновом переплете с тиснением «Tagebuch» раскрылась легко, будто ждала этого прикосновения восемьдесят лет.

Страницы были исписаны мелким, убористым готическим курсивом, но с середины почерк срывался на нервную русскую скоропись — писавший, видимо, был местным врачом-колонистом, свободно владевшим обоими языками.

— Марго, — позвал Котов. — Посмотри.

Она подошла, склонилась над тетрадью. Ее тонкий палец скользнул по пожелтевшей бумаге. Глаза ведьмы быстро бегали по строчкам, переводя и считывая не просто слова, но эмоциональный отпечаток, въевшийся в волокна целлюлозы.

— Это хроника, — тихо заговорила она. Голос ее стал ровным, отрешенным, каким говорят пророки или чтецы псалмов. — Слушай, Кочан. Слушай историю девочки, которая построила этот ад.

Она перевернула страницу назад, к аккуратным записям двадцатых годов.

«1924 год. Семья Шмидтов — благословение нашей общины. Иоганн и Мария истово веруют. Каждое воскресенье в кирхе, десятину отдают до последнего зернышка. Маленькая Эльза родилась в день Святой Троицы. Тихий ребенок с глазами цвета льна. Она поет в детском хоре так чисто, что пастор Франц плачет. Говорит, что в этой девочке живет особая благодать. Они называют себя русскими немцами, берегут язык дедов, но любят эту землю. Господь хранит …»

Марго перелистнула несколько десятков страниц. Бумага стала грубее, чернила — темнее, фиолетовее. Сороковые.

«Осень 1941 года. Пришли наши. То есть — германцы. Вермахт. Боже, какое ликование было на улице! Старики вынесли хлеб-соль. Молодежь пела старые швабские песни. Эльза — ей уже девятнадцать, красавица, коса ниже пояса — надела лучшее белое платье, вышитое матерью. Она стояла у ворот и плакала от счастья. Она думала, что пришли братья во Христе. Защитники. Освободители от безбожников-комиссаров…

Какое страшное, слепое заблуждение…

Они посмотрели на нас не как на братьев. Для них мы были колониальным скотом. «Фольксдойче третьего сорта». А девчонки… офицеры расквартировались в лучших домах. Начались пьянки. Солдаты выгребли все амбары. Тех, кто пытался возражать, пороли шомполами на площади. Но самое страшное случилось на Покров.

Трое пехотинцев из 46-й дивизии затащили Эльзу в сарай за мельницей. Они держали ее там всю ночь. Отец пытался пробиться с топором — его избили прикладами до полусмерти, выбили зубы. Утром ее выбросили на улицу в разорванном платье, босую, в крови.

Она не плакала. Вот что ужаснуло всех: она не проронила ни слезинки. Она сидела на пороге дома, смотрела на полуденное солнце и улыбалась. Страшной, мертвой улыбкой. Пастор пытался молиться с ней — она зашипела на него, как змея. Рассудок бедняжки сгорел тогда…»

Кочан стиснул челюсти так, что скрипнули зубы. Рука на рукояти пистолета побелела в костяшках.

— Дальше, — глухо бросил он.

Марго перевернула дрожащую страницу. Почерк врача здесь стал ломаным, чернила местами расплылись от высохших капель — слез или пота.

«Ночь на 12 августа 1942 года. Кошмар. Нет слов в человеческом языке, чтобы описать то, что открылось на рассвете.

Эльза сошла с ума на почве веры. Она решила, что этот мир окончательно осквернен сатаной, что скверна въелась в плоть ее семьи, и единственный способ спасти их чистые души от ада и поругания — немедленно отправить их в Царствие Небесное. Пока они безгрешны. Пока не потеряли веру.

Она сделала это ночью. Глухо, без шума. Зарезала спящих родителей кухонным ножом. А маленького Иоганна… братика… задушила подушкой, пока он спал. Но этого ее воспаленному мозгу показалось мало. Она решила совершить ритуал очищения. Расчленила тела в корыте для стирки и сбросила останки на дно глубокого колодца на площади. Она считала, что колодец — это врата. Прямой путь в Небесный Иерусалим.

А потом… Господи помилуй… она стояла на коленях у сруба, зачерпывала ведерком эту оскверненную, кровавую воду и пила. Пила жадно, взахлеб, и кричала на всю улицу, что это — Святое Причастие. «Сие есть тело Мое, сия есть кровь Моя… Приимите, ядите…

Односельчане проснулись от ее пения. Когда поняли, ЧТО произошло… поднялся бунт. Люди обезумели от ужаса и омерзения. Те, кто вчера еще здоровался с ней за руку, соседи, староста, полицаи — все смешалось. Толпа взревела. Они схватили колья, камни. Погнали ее к колодцу. Она не сопротивлялась. Она хохотала, запрокинув голову к полуденному солнцу, и кричала, что они все останутся гнить на земле, а ее семья уже в раю.

Ее забили камнями насмерть. Прямо у колодца. Били долго, с жестокостью загнанных в угол зверей. А потом завалили колодец булыжниками с могильными крестами, чтобы эта скверна никогда не вышла наружу. Но было поздно. Проклятие легло на поселок. Через два дня сюда вошли каратели…»

Запись обрывалась жирной кляксой.

Марго медленно закрыла тетрадь. Пыль взметнулась в луче неподвижного полуденного солнца и повисла в воздухе золотистыми блестками.

— Пазл сложился, — прошептала ведьма. Ее голос дрожал, а в глазах снова закружилась опасная, дикая лазурь. — Это не просто неупокоенный дух, Кочан. Это Полуденица.

— Кто? — переспросил Кочан, выходя вслед за ней на раскаленное крыльцо.

— Полуденица. Славяне звали ее ржаницей, немцы — Миттагсфрау. Древнейший, хтонический дух зноя и безумия. Она рождается там, где соединяются три вещи: невыносимый полуденный солнцепёк, невинно пролитая кровь и тотальное помрачение рассудка. Эльза умерла ровно в полдень, под палящим солнцем, в абсолютной уверенности, что спасает любимых через кровь. Ее предсмертный ужас, религиозный бред и ярость толпы породили чудовище. Она свернула этот кусок реальности вокруг своего колодца и крутит его уже восемьдесят лет.

— И мы…

— И мы внутри ее кошмара. И самое паршивое — она не где-то там. Она была рядом с нами с той самой секунды, как мы свернули на объездную. Она смотрит на нас прямо сейчас.

Кочан медленно повернул голову.

Воздух над каменным срубом колодца в центре площади дрожал так сильно, что каменные стены домов за ним казались текучими, как расплавленный воск. И в этом мареве начала проступать фигура.

Сначала это был просто вихрь пыли — узкий, высокий смерч, кружившийся на сухой земле. Но секунду спустя пыль сгустилась, обретая очертания человеческого тела.

На краю каменного парапета стояла женщина.

Босая. В простом светлом ситцевом платье, заляпанном бурыми, давно высохшими пятнами. Русые волосы выбивались из-под съехавшего на затылок белого платка. Лицо ее… Кочан повидал много страшного на передовой, но от этого зрелища холодная игла страха вонзилась ему под лопатку.

Лицо было юным, почти девичьим, но кожа на нем высохла и натянулась на скулах, как старый пергамент, сквозь который проступали черные вены. А глаза… глазниц не было. Вместо них зияли две глубокие, сочащиеся белым полуденным светом дыры, из которых непрерывно сочилась густая, серная сукровица. В правой иссохшей руке она сжимала тяжелую крестьянскую косу с зазубренным, ржавым лезвием.

Она не двигалась. Она просто стояла и «смотрела» на них.

И в голове Кочана зазвучал голос. Не звук — давление, тяжелое, вибрирующее, от которого к горлу подступила тошнота:

«Приимите… ядите… Чистые не осквернятся… В колодце спасение… Идите ко мне…»

— Марго, — сквозь зубы процедил Кочан, поднимая пистолет. — Она подходит под определение цели?

— Опусти оружие, идиот! — прошипела ведьма, хватая его за руку. — Свинец для нее — как горох для танка. Она нематериальна! Это сгусток воли и бреда! Если ты выстрелишь, она просто разорвет твое тело кинетическим ударом, а душу затащит в колодец!

— Твои предложения?!

Марго лихорадочно огляделась.

— Она была фанатичкой. Ее сломали через веру, и верой же она пыталась оправдать чудовищную резню. Нам нужно ударить по ее догмату. Вернуть ее в ту секунду, когда она совершила грех, и показать ей истинную цену ее «причастия»!

— Как?

— Церковь! — крикнула Марго, увлекая его за собой к каменной кирхе. — Быстро! Она начинает движение!

Тварь у колодца шевельнулась.

Она не пошла — она заскользила над землей, волоча за собой острие косы, оставлявшее в растрескавшейся пыли глубокую дымящуюся борозду. Воздух вокруг нее раскалился докрасна. Деревянные стропила на крышах ближайших домов начали тлеть, испуская едкий сизый дым. Они ворвались в кирху, захлопнув за собой тяжелую дубовую дверь. Кочан с грохотом опустил массивный кованый брус засова. Дверь тут же содрогнулась от страшного, нечеловеческой силы удара снаружи. Дерево затрещало, посыпалась штукатурка.

Внутри царил полумрак. Свет пробивался сквозь узкие стрельчатые окна, расчерчивая пространство на косые пыльные полосы. В центре алтарной части, среди обломков скамей и птичьего помета, чудом уцелел аналой. На нем стояла старая деревянная икона в потемневшем медном окладе.

Кочан подбежал ближе. С доски на него смотрела Богородица с Младенцем. Лики были строгими, византийского письма — видимо, русские переселенцы когда-то подарили местной общине или немецкая семья принесла ее в дар.

— Икона! — тяжело дыша, крикнула Марго. Она прислонилась спиной к каменной стене. Лицо ее покрылось испариной, а в сапфировых глазах начала клубиться мутная, страшная серость. — Кочан… Я не могу подойти к ней.

— В смысле — не можешь? — рявкнул Котов, проверяя патрон в патроннике.

— Я ведьма! Я порождение старой магии, дочь Мерлина! — в отчаянии бросила она. — Если я прикоснусь к освященному дереву своими чарами, оно вспыхнет! А нам нужен не огонь! Нам нужно Таинство!

Новый удар сотряс двери кирхи. Толстые доски треснули пополам, в образовавшуюся щель хлынул ослепительный, невыносимый жар полуденного солнца и показалось острие косы.

— Ты крещеный?! — Марго впилась ногтями в его плечо.

— Крещеный, — опешил Кочан. — Бабка в детстве в деревне крестила, тайком от отца-коммуниста.

— Встань перед иконой! — приказала ведьма. Ее голос звенел от ярости и подступающего ужаса. — Встань и читай Евхаристический канон! Слова Тайной Вечери! То, что она бормотала над телами своих родных! Она должна услышать эти слова не из своего безумного бреда, а от живого человека, перед лицом Бога! Читай, Кочан! Нараспев!

— Марго, я штурмовик, а не поп! Я не помню молитв!

— Вспоминай! — взвизгнула она, когда дверь с оглушительным треском вылетела внутрь, осыпая притвор градом горящих щепок. — «Приимите, ядите…»! Читай, или мы сгорим здесь к чертовой матери!

В проломе стояла Полуденица.

Она казалась гигантской. Ее ситцевое платье раздувалось, как парус на штормовом ветру, белые дыры глазниц пылали адским фосфором, а лезвие косы раскалилось до белого каления. Она оскалила черные, гнилые зубы и издала визг — звук, от которого зазвенели и лопнули оставшиеся витражи в окнах.

Кочан развернулся к алтарю.

Он стоял перед темной доской иконы. Внутри него все сжалось. Но память… странная штука память. Она спала сорок лет, заваленная армейскими уставами, матом ротных командиров, свистом мин и грохотом разрывов. А сейчас — проснулась. Голос старой бабушки Варвары, запах ладана в деревянной церквушке под Воронежем, мерцание лампадки.

Кочан выпрямился во весь рост, расправил плечи, как перед строем, и запел.

Голос его — хриплый, прокуренный, надтреснутый — ударил в своды кирхи:

— «Приимите, ядите: сие есть Тело Мое, еже за вы ломимое во оставление грехов!..»

Полуденица замерла на пороге.

Ее коса дрогнула. Яростный вой захлебнулся, сменившись утробным, захлебывающимся хрипом. Она сделала шаг вперед, но неловко, криво, будто наткнулась на невидимую стену плотного, холодного воздуха.

— «Пийте от нея вси: сия есть Кровь Моя Новаго Завета, яже за вы и за многия изливаемая во оставление грехов!..» — гремел Кочан, не сводя взгляда с темного лика Спасителя на руках Богородицы.

— Эльза! — закричала Марго, делая шаг из тени. — Ты слышишь?! Это не твоя чаша! Ты напоила их не жизнью — ты напоила их смертью! Твоя жертва не принята! Твой рай — это гнилой колодец!

Полуденица взревела.

Это был рев раненого зверя, осознавшего капкан. Она поняла, что ее раскрыли. Безумие схлестнулось с остатками человеческой души. С диким визгом тварь вскинула косу и бросилась не на Кочана — она кинулась на Моргаузу, целя раскаленным лезвием прямо в горло древней чародейки! У Марго не оставалось выбора.

Переговоры кончились толком не начавшись. Рассудок призрака отказывался сдаваться без боя.

— Arianrhod! — выкрикнула ведьма древнее имя на языке, на котором не говорили на Земле уже добрых две тысячи лет.

Она не стала плести защитные круги. Она ударила наотмашь — чистой, первородной силой своей крови.

Из ее тонких ладоней вырвался сноп ослепительного, льдисто-синего пламени. Магия древних бриттов, ударила в Полуденицу, сбивая ту с ног, пригвождая к каменному полу кирхи. Воздух вокруг затрещал, пошел озоном и жженым волосом. Тварь билась в синих путах, истошно воя, а Марго стояла над ней, с распущенными волосами, с глазами, в которых бушевал океан первозданной лазури, и вдавливала ее в плиты пола.

Но цена. Цена была чудовищной.

Использование боевой магии такого уровня внутри искаженного кармана Дороги Сна сработало как детонатор. Кочан увидел, как лицо Марго внезапно дрогнуло.

Синее пламя в ее руках вспыхнуло в последний раз и погасло, рассыпавшись холодными искрами. Полуденица осталась лежать на полу, спеленутая мерцающими нитями остаточных чар, а Марго… Марго покачнулась.

Она медленно опустила руки. Глаза ее стали огромными, пустыми, круглыми. В них больше не было ни лазури, ни шоколадного тепла. Там стоял белесый, серый туман Дороги Сна — Проклятие Забвения ударило со всей своей беспощадной силой, смывая пласты ее вековой памяти, как океанский прибой смывает детские замки из песка.

Она повернулась к Кочану.

Взгляд ее скользнул по его лицу — и не узнал.

Котов похолодел. Он сделал шаг к ней:

— Марго?..

Она отшатнулась, прижав руку к груди. На ее лице блуждала детская, растерянная, ошеломленная улыбка.

— Кто… — прошептала она на чистом, безупречном английском, а потом с трудом перешла на русский. — Кто вы? Где я?

— Марго, это я! Кочан! Константин!

Она моргнула. Губы ее беззвучно шевелились, перебирая обрывки понятий:

— Я… Моргауза. Да. Моргауза Пендрагон. Дочь Игрейны. Москва… Я служу в департаменте. Тринадцатый сенатский департамент. Линдт… Эрнест дал мне человека. Солдата. Чтобы… чтобы охранять меня. Но… как твое имя?

Она смотрела на него в упор, мучительно морща лоб, пытаясь пробить серую вату, затопившую мозг.

— Я не помню твоего имени… — в ее голосе прорезались слезы бессилия. — Не помню! Кто ты?! Почему… почему мне кажется, что если ты погибнешь, я… я тоже умру? Почему ты мне так дорог?!

Она не помнила его имени. Дорога стерла буквы, выжгла словесную оболочку. Но глубоко внутри, в той неизведанной части души древней ведьмы, которую не могли разрушить никакие проклятия, остался якорь — слепая, иррациональная преданность этому хромому русскому солдату, который держал ее за руку над бездной.

— Тихо, — мягко сказал Кочан, подходя ближе и осторожно, но крепко сжимая ее холодные пальцы своей мозолистой ладонью. — Тихо, командир. Всё в порядке. Потом вспомнишь. Сейчас моя очередь работать.

Он повернулся к лежащей на полу твари.

Спеленутая угасающими чарами Полуденица больше не рычала.

Она лежала на каменных плитах, мелко вздрагивая. И пока Марго стояла за его спиной, потерянная, Кочан опустился на одно колено перед монстром.

Он убрал пистолет в кобуру. Оружие здесь было бессильно. Здесь нужно было другое.

— Эльза, — тихо сказал он.

Тварь дернулась. Имя обожгло ее сильнее магического пламени.

— Эльза Шмидт, — повторил Кочан, глядя прямо в черные провалы ее глазниц. — Хватит. Война кончилась. Слышишь меня? Кончилась. Восемьдесят лет назад.

Полуденица замерла. Из ее горла вырвался тихий, жалобный всхлип.

— Нет больше твоего поселка, — мерно, спокойно говорил русский солдат. — Нет людей, которые тебя обидели. Они все сгнили в этой земле. Их кости давно распахали тракторами. И односельчан твоих нет. И Союза нет. Другой мир на дворе, девочка. Ты спишь. Ты застряла в своем кошмаре и держишь здесь тех, кого любила.

Она попыталась приподнять голову, коснуться скрюченными пальцами его сапога.

— Ты думала, что спасаешь их, — продолжал Котов, и голос его дрогнул, вспомнив собственную сгоревшую жизнь — дочку, которую не удержал за руку на перекрестке, жену на больничной койке. — Ты сошла с ума от горя и боли. Ты совершила страшный грех, Эльза. Чудовищный грех. Но ты не монстр. Ты просто сломанный ребенок, которого втоптали в грязь.

В тишине разрушенной кирхи послышался легкий шелест.

Из солнечного света, бившего сквозь пролом в стене, бесшумно выступили две фигуры.

Первым шел немой мальчик — братик Иоганн. Он больше не выглядел испуганным. В его серых глазах стоял ясный, теплый покой.

За ним, прихрамывая, держась за пробитую грудь, вышел немецкий солдат в истлевшем мундире. В его лице больше не было звериной злобы. Только бездонная, вековая усталость существа, уставшего ненавидеть.

Они подошли и встали по обе стороны от поверженной Полуденицы. Чистота и Грех. Жертва и Палач.

Кочан посмотрел на них, потом — снова на Эльзу.

— Они здесь, — сказал он. — Они ждут тебя. Бог… я не знаю, простит ли Он тебя по Своим законам. Я в богословии не силён. Но Он рассудит всех нас. Сама ты себя уже наказала так, как ни один ад не накажет. Пора уходить, Эльза. Отпусти эту дорогу.

И произошло то, чего не могла сотворить никакая магия.

Черные дыры глазниц Полуденицы начали затягиваться. Призрачная плоть на ее лице дрогнула, морщины и язвы тлена стали разглаживаться, возвращая черты девятнадцатилетней крымской немки с русой косой. И из этих пустых прежде глазниц покатились слезы — настоящие, чистые, прозрачные человеческие слезы.

Она вспомнила.

Она поняла, что мертва.

Эльза протянула руки. Тонкие, девичьи пальцы легли в ладонь маленького брата. Другую руку осторожно, с неуклюжей солдатской неловкостью, взял раненый нацист.

Они подняли ее с каменного пола.

Трое призраков сорокового года повернулись спиной к алтарю и медленно, не касаясь ногами пыли, пошли к выходу из кирхи — прямо в слепящее, белое зарево полуденной степи.

И в ту секунду, когда их силуэты растворились в солнечном свете, мир вокруг Кочана и Марго лопнул.

Звук был таким, будто разбилось гигантское зеркало толщиной в метр — хрустальный, оглушительный звон, прокатившийся от горизонта до горизонта.

Реальность закружилась в диком водовороте. Стены кирхи поплыли серыми потеками. Черепичные крыши домов взмыли в небо черным пеплом. Неподвижное, приклеенное к зениту белое солнце сорвалось со своего места и резко покатилось на запад.

Кочан инстинктивно прижал Марго к себе, закрывая ее широкой спиной от невидимой взрывной волны.

А потом наступила тишина.

Но это была другая тишина. Живая.

В уши ворвался стрекот миллионов степных цикад — оглушительный, яростный, победный гимн жизни. Лицо обдало горячим, сухим, но свежим ветром, несущим терпкий, горьковатый аромат цветущей полыни и чабреца.

Кочан открыл глаза и медленно выпрямился.

Церкви не было.

Не было добротных немецких домов из ракушечника. Не было вымощенной булыжником улицы, пепелищ и штакетников.

Они стояли посреди бескрайней, залитой золотым предвечерним солнцем крымской степи.

Вокруг, насколько хватало глаз, колыхалось бурое море ковыля и полыни. И только под ногами, сиротливо возвышаясь над травой, темнела бесформенная груда замшелого бутового камня — остатки древнего фундамента, да неглубокая, заплывшая глиной воронка на месте бывшего колодца, густо заросшая ядовито-синими цветами татарника.

Времени не существовало для этого места. Время вернулось и забрало свое. Трагедия наконец стала историей, а история — прахом.

Кочан посмотрел на женщину в своих руках.

Марго стояла, прижавшись лбом к его ключице. Ее плечи мелко подрагивали. Льняное платье было перепачкано настоящей, современной степной пылью.

— Марго? — тихо позвал он, боясь услышать пустоту в ответ.

Она медленно подняла голову.

Ее лицо было бледным, осунувшимся, под глазами залегли глубокие тени. Но цвет… В радужку медленно, капля за каплей, возвращался привычный теплый карий оттенок, пряча за собой сапфировую бездну.

Она посмотрела на него. Взгляд сфокусировался. Брови ее дрогнули, губы скривились в слабой, почти незаметной, но такой знакомой саркастичной усмешке.

— Кочан… — прошептала она хрипло. — Ты… ты ужасно пахнешь дешевым порохом и потом.

Котов выдохнул. Колоссальная тяжесть, давившая на грудь последний час, рухнула вниз.

— Живая, — вырвалось у него.

— Живая, — она поморщилась, потирая виски тонкими пальцами. — Но моя голова… Боги древности, такое чувство, будто по моему мозгу промаршировал целый полк. Я… я многое забыла?

— Ты забыла мое имя, — не удержался от легкого укола ветеран.

Марго замерла. В ее глазах мелькнула тень искреннего, глубокого смущения, которое она тут же попыталась спрятать за надменной осанкой.

— Ерунда. Я просто… вычеркнула его из оперативной памяти за ненадобностью. Константин Котов. Позывной «Кочан». Старший штурмовой группы, комиссован по ранению, любитель дурацких армейских шуток и фастфуда. Доволен?

— Вполне, командир. Идем к машине. Нам еще до моря пилить.

Белый «Мерседес» стоял на обочине узкой проселочной дороги, метрах в двухстах от каменных руин.

Он выглядел совершенно нормальным — сверкающий, немецкий, современный, памятник сытой цивилизации XXI века. Только тонкий слой белесой степной пыли на капоте напоминал о том, что они только что перешагнули через порог преисподней.

Кочан усадил Марго на пассажирское сиденье, достал из багажника бутылку минералки, смочил чистую салфетку и протянул ей. Она молча взяла ее, промокнула лицо и шею, жадно сделала несколько глотков.

— Сколько? — спросила она, кивая на приборную панель.

Кочан повернул ключ зажигания. Двигатель отозвался сытым, благородным урчанием.

Электронные часы мигнули:

14:15.

Стрелка на часах снова шла. Мир тикал. Секунды падали в копилку бытия, как им и положено.

— Прошел час и восемь минут по нашему времени, — сказал Кочан, выруливая обратно на разбитую грунтовку. — Ты на пределе шла. Еще минут двадцать — и мы бы получили атомную бомбу с амнезией.

— Не каркай, — слабо огрызнулась ведьма, откидывая голову на кожаный подголовник. — Я Пендрагон. Нас так просто не вычеркнуть. Хотя… — она замолчала, глядя в боковое окно на убегающую назад степь.

— Что?

— Ты спел красиво, — тихо сказала она. — Я не знала, что ты умеешь петь.

— Это не пение, Марго. Это память. Мы все за что-то держимся, чтобы не сойти с ума. Эльза держалась за свой бред. Ты — за чужие эмоции и слепки в своем музее. А я… я за то, что мне в детстве бабка в голову вбила. Каждому свое.

Они выехали на старый асфальт, миновали указатель «Крымское» и еще через пятнадцать минут выскочили на широкую, залитую солнцем и забитую машинами трассу перед Саками.

Реальность накатила шумом моторов, запахом шашлыка из придорожных кафе, мельканием рекламных щитов и радостным гомоном курортников.

— Кочан, — позвала Марго через полчаса, когда впереди, за полосой соленых озер, блеснула узкая, ослепительно-синяя полоска открытого Черного моря.

— А?

— Как зовут нашего начальника?

Кочан тяжело вздохнул, не отрывая глаз от дороги.

— Эрнест. Эрнест Александрович Линдт.

— Линдт… — медленно повторила она, пробуя фамилию на вкус. — Точно. Линдт. Ненавижу его галстуки. Спасибо, Константин.

Белый «Мерседес» прибавил ходу, унося их на запад, к древней Керкинитиде, к шуму прибоя и жизни, которая, несмотря ни на что, продолжалась. А позади, в выжженной крымской степи, над безымянной кучей камней, заросших полынью, наконец-то наступил вечер. И тени, спавшие восемьдесят лет, наконец-то обрели свой вечный, долгожданный покой.