"Полонез Огинского"

Глава 1

В тёплом городе сгущались влажные приморские сумерки. Поезд стоял на первом пути как имеющий особые привилегии в ряду других. В честь его отправления каждый вечер традиционно звучал марш «Прощание славянки». Он проникал через приоткрытые окна вагона, разливаясь из динамиков, привинченных к вокзальным столбам. Состав вот-вот должен был качнуться невесомо, отпуская тормоза, и, медленно набирая скорость, уйти сквозь городской туннель на вольные просторы Транссибирской магистрали.

Николай Алексеевич Нестеров сидел в двухместном купе «Люкс», по старинке называемом «СВ». Он смотрел на привокзальную суету и втайне надеялся, что попутчика в этот раз не будет. Нет, он совсем не социопат, как раз наоборот, по должности − общительный человек, преподаватель в институте. Но ведь никогда не знаешь, кто отодвинет вправо дверь и скажет:

− Здравствуйте! Я ваш сосед.

И начнёт пристраивать саквояжи под своё спальное место.

Впрочем, в этом фирменном поезде с коротким, в одну ночь, маршрутом, пассажиры обычно едут налегке. Большей частью командированные по служебным делам люди. Дорожная сумка, портплед (чтобы не мялся деловой костюм), ноутбук в чехле. Иногда рюкзак.

Николай Алексеевич отправился в поездку в костюме, пиджак от которого он уже повесил на плечики. В дорожной сумке с твёрдыми стенками лежат ещё две чистых, отглаженных женой рубашки и смена белья. Завтра весь день научная конференция, а вечером этот же поезд, только с чётной цифрой в номере, повезёт его обратно, в родной город. С собой ещё доклад в брошюрованном переплёте (так удобнее листать, стоя за кафедрой).

Пейзаж за окном вдруг двинулся и медленно поплыл, скрадывая редкие кусты, разбросанные в хаотичном порядке по крутому склону вдоль перрона. Музыка ещё гремела, ускользая поочередно из каждого всё быстрее удалявшегося столба с динамиками.

«Кажется, соседство миновало», − только подумал про себя Нестеров, как купейная дверь резко подалась в сторону, а из коридора внутрь тесного пространства шагнул невысокий крупный мужчина в военной форме.

− Успел, слава тебе, Господи, − военный поставил большой портфель на край дивана, снял кепку и протянул руку для приветствия. − Здравия желаю, так сказать! Приятно познакомиться, подполковник Мовчан! Иван, по батюшке Андреевич.

Николай Алексеевич привстал, пожал руку попутчику и тоже представился.

− Ну, как говорил Мальчиш-Кибальчиш, «нам бы ночь простоять, да день продержаться». Так же ведь? Стоять мы с вами не будем, я полагаю, а вот поспать под стук колёс не мешало бы.

Иван Андреевич снял куртку-ветровку и остался в футболке цвета хаки, камуфляжных брюках и до блеска начищенных шнурованных ботинках. Он энергично потёр руки, протиснул своё массивное тело с большим животом ближе к окну, между столиком и диваном, и спросил:

− Как вы насчёт того, чтобы поужинать?

− Нет, спасибо, − откликнулся Николай. − Меня жена перед отъездом накормила пельменями, я сыт.

− Это хорошо. А я весь день, как тигр, по вашим сопкам − туда-сюда, туда-сюда. Служба, понимаете ли. Инспекционная проверка. Пообедать я успел, накормили в части, а вот ужинать тут придётся.

Подполковник нажал кнопку вызова проводницы и сделал заказ.

− Пойду, ополоснусь немного, санитарную зону уже проехали. − Иван Андреевич, распаковав полотенце из дорожного набора, вышел из купе.

Николай Алексеевич немного досадовал, что сосед всё-таки объявился. Он хотел за пару часов до сна ещё раз пройтись по докладу, расставить карандашом акценты. А завтра с утра заселиться в гостиницу, без спешки погладить брюки, позавтракать в ближайшем кафе и отправиться на конференцию.

«Сосед попался разговорчивый, − подумал он, перебирая варианты дальнейшего сосуществования в ограниченном пространстве. − И отказать в общении неудобно, и вовлекаться не хочется. Да и какие у нас могут быть общие темы? Наверняка будет спрашивать: «А ты где служил?» Что тут, всю правду с детских лет выкладывать? С чего и зачем? Не заладится у нас разговор. Не скажу же я, что мне было всё равно куда идти учиться, лишь бы не в военное училище? Зачем обострять ситуацию?»

Пересечься с этой профессией Николаю в юности всё-таки пришлось, хотя и косвенно. Учёба в университете включала и курс на военной кафедре. Занятия шли по субботам и были совершенно не интересны будущим преподавателям и партийным работникам. Парни шутили: «Военка нам дана, чтоб не казалась мёдом студенческая жизнь!» Два месяца после пятого курса на сборах — и вот уже в руках военный билет с пометкой «лейтенант запаса». Все понимали, что никакие они не лейтенанты, а, скорее всего, «бойцы идеологического фронта». Как в песне: «Замполиты, политруки. А по-прежнему − комиссары!» Студенты-историки только на это в армии и сгодились бы. Какие из них бойцы... Хорошо, что не пригодился военный билет в действии.

Зашла проводница, принесла горячий ужин на подносе, разложила приборы.

− А вы? Не желаете? − обратилась она к Нестерову.

− Нет, спасибо! После шести не ем, ужин отдаю врагу! − пошутил он.

Проводница удивилась:

− Что, и мужчины уже на диете?

− Да нет, конечно же, какая диета? Ем всё подряд. Если только соли поменьше, говорят, она мешает обмену веществ, − откликнулся на вопрос Нестеров. И пояснил:

− Сытый я, жена накормила перед поездкой. Спасибо за предложение. Воздержусь. Утром кофе если принесёте, буду рад.

− Конечно, не беспокойтесь. И булочку, всё, как положено по комплекту услуг, — улыбнулась девушка.

Проводница пошла к выходу, дверь для неё галантно придержал вернувшийся с моциона подполковник:

− Покорнейше благодарю, сударыня! Я голоден, как сто волков.

Дверь заехала в пазы, щёлкнула замком, и в купе повисла пауза.

− Так я и не знаю, предлагать вам или нет? − военный потянулся к кожаному портфелю, достал оттуда металлическую фляжку с гербом и надписью «СССР». − Коньячок? Удобно во фляжке, не разобьётся и не разольётся среди бумаг.

− Спасибо, Иван Андреевич, − Нестеров даже приложил руку к груди для убедительности отказа. − Но у меня завтра важный день, много встреч, надо быть в форме. И я, пожалуй, выйду в коридор, пока вы ужинаете, чтобы не стеснять.

− Меня? Стеснять? — подполковник принял за шутку интеллигентное предложение учёного. − Я могу есть стоя, лёжа, и вообще на боку. Армия научит!

И добавил, отвинчивая крышку на фляге:

− А вы служили?

Николай Алексеевич всё-таки встал, пожелал приятного аппетита спутнику и вышел в коридор вагона.

Темнота уже сгустилась до чёрно-синих красок. Там, где между деревьев ещё проблескивало затухающее небо, была синева. А лес, вереницей гигантских карандашей проносившийся мимо окон, уже потемнел. И не различишь: берёза, дуб или сосна? Перегон был прямой, поезд мчал на полной скорости. Ни светящихся огней далёких деревень, ни звёздного неба, закрытого пологом из туч, ни семафорных огней − ничего не было видно. Просторы Дальнего Востока огромны и полны загадок.

Одна из них станет завтра предметом обсуждения с коллегами на конференции под названием «Роль крестьянства в колонизации дальневосточных окраин». Осваивая пространства, земледельцы шли вслед за воинскими отрядами. За линией укреплений вырастали русские деревни. Только такое расширение земель считал прочным царский чиновник Чиркин, отвечавший за переселенческую политику.

Нестеров положил руки на поручень и обхватил его с силой. В этой сцепке ощущалось единение пассажира с летящим поездом. "Интересно, как выглядит дорога из кабины машиниста? Перед путниками в вагоне пейзаж всегда в профиль, а у него ведь − в анфас", - подумал Николай.

«Похоже, сегодня заняться докладом мне не суждено. Сосед решит, что я демонстративно отгораживаюсь. Зайду в купе и лягу спать, пусть думает, что хочет».

Историк постоял, для верности, ещё с полчаса в коридоре. Из соседнего купе вышла немолодая женщина с полотенцем и отправилась в конец коридора. Больше в немноголюдном комфортном вагоне движения не наблюдалось. Подумав, что с трапезой сосед скорей всего уже закончил, Нестеров открыл дверь в купе.

На столе стояли пустые тарелки, предусмотрительно обёрнутые в целлофан, снятый с полотенец. Фляги с гербом не было видно, а подполковник спал, как и пришёл, в камуфляже, поверх не расправленной постели. Нестеров позавидовал такому быстрому погружению соседа в сон. Для него же мучением был каждый вечер. И причиной тому − бессонница.

«От старости, что ли? − думал он, в очередной раз переминая дома подушку под головой. − Так ещё даже пенсию не назначили, какая старость?»

Но сон не шёл. Таблетками он пренебрегал, считая их не полезными. Придумал себе способ, как заснуть. Мысленно начинал читать лекцию студентам. Но не ту, привычную, которая годами почти одна и та же. А новую, не по учебному плану, из собственных профессиональных наработок. Из таких ночных импровизаций потом получались неплохие статьи в специализированные научные журналы. Но не из всех, а только тех, что вспоминались утром в подробностях.

Николай Алексеевич тихонько вынес тарелки в коридор, расправил постель, выключил верхний свет, снял одежду и повесил рубашку и брюки на плечики. Укрывшись лёгким одеялом, погасил нижний свет.

Он надеялся, что в темноте, под мерный стук колёс на стыках рельсов и покачивание вагона на поворотах, сон придёт быстро. Не так мучительно и безнадёжно, как дома. Повернувшись к стене, Николай Алексеевич начал привычно уговаривать себя, что завтра важный день и надо выспаться. Надо выспаться... Надо выспаться…

Мантра не работала. Повернувшись лицом в проход, он снова начал убеждать себя в необходимости сна. Увы, не получается. Считать баранов или слонов? Мысль сурово оборвала попытку: не поможет, стократ проверено! А если завтрашний доклад повторить? Да уже зазубрено всё, сколько можно. И дело-то не в докладе, важно ведь, что коллеги скажут после него, в обсуждении. Какие вопросы зададут, чем поделятся сами?

Николаю Алексеевичу почудился неясный, но как будто уже встречавшийся когда-то давно в жизни запах. Густой, тягучий, как смоль на сосне. Такой — вкусный и отталкивающий одновременно, настойчивый, перебивающий все остальные. Так необычно пахнут новые книги на развороте, или растёртые между пальцев ёлочные иголки, или сгоревший миксер, который жена недавно передержала в колдовстве над ягодным сиропом.

Он открыл глаза. Сквозь вентиляционную щель внизу двери пробивалась узкая полоска приглушённого света из коридора вагона. На полу, под столиком, он увидел пару армейских ботинок, аккуратно стоящих напротив его лица. Гуталин, пропитавший кожу, в жарком купе источал не сильный, но характерный аромат.

«Где я этот запах уже слышал? Где он мне встречался так близко?» − Николай Алексеевич даже потянул носом воздух к себе, пытаясь уловить ассоциацию. Новая задачка вытеснила из подкорки насущные потребности сна.

На Камчатке, после одной из многочисленных в жизни учёного встреч, местные коллеги возили его на экскурсию в лесной распадок между холмами. Там, среди деревьев, текла мелкая речушка, в русле которой были кучно оборудованы искусственные запруды из белых камней. Неглубокие, по пояс. Фокус состоял в том, что в этих местах из-под земли били термальные источники, и вода в реке была горячей. С характерным запахом сероводорода.

«Похожий запах, да. Но нет, не совсем такой, как здесь. Наверное, в состав гуталина тоже входит сера. Из чего вообще эту ваксу делают? Каждый день чищу себе туфли, и ни разу не задумывался, из чего эта субстанция. Здесь, конечно же, запах острее. Пока в купе витал запах котлет и кофе, не так сильно по обонянию било. А сейчас навязчиво. Может, военнослужащим специальный крем для обуви выдают, без современных ароматизаторов? Такой, как мама с работы приносила, в плоских железных баночках. Мы потом с ребятами песком их отчищали, наливали внутрь воды, чтобы замёрзла, для придания веса, и использовали как хоккейные шайбы на катке. Мать ругалась тогда сильно, что отморожу себе ноги в коньках, и меня не примут в военное училище.»

Николай Алексеевич даже усмехнулся в темноте. Для себя. Никто же не видит всё равно.

Он представил себя − военного, на месте соседа по купе.

«Похоже, ровесники мы. Такое звание молодым не присваивают, да и седина на голове, явно за пятьдесят уже, как и мне. Комплекция только совсем разная. С моим ростом ноги, вон, упёрлись в коридорную стенку купе, и в объёме ремень на последнюю дырку тяну. Килограмм двадцати, точно, во мне не хватает до настоящего вояки. Выправки нет, опять же. Всё за столом, да за компьютером.

Мать, помнится, про таких пузатых говорила: «Ишь, отъел живот — поперёк шире!» А в пример приводила статную фигуру своего начальника, Ивана Кузьмича Козаренко. Высокого, стройного подполковника, с портупеей через мощную грудь, с красным околышем в фуражке и в чёрных хромовых сапогах...

− Вот каким должен быть настоящий мужик! А не то, что твой отец — колхозник-недомерок из Валуевки! Ни виду, ни пейзажу; ни вздохнуть, ни охнуть. Угораздило же меня за него замуж выйти. Мыкай горе теперь всю жизнь с ним! − мать выражений не выбирала и не стеснялась этого. — Если б не сестра твоя старшая (да тоже не пришей кобыле хвост!), я давно бы развелась. Сидит у нас на шее, не сбросишь это ярмо, и мне жизни не даёт. Ты ещё, недоросток. Ну, ничего, вот пойдёшь в военное училище, там из тебя человека сделают. Будешь в погонах, с уважением, и при деньгах.

Нестеров вдруг вспомнил. Вот! Такой же запах исходил от хромовых сапог маминого начальника. Да, армейская вакса, чёрная, тягучая, несмываемая с первых двух раз, а только на третий, да и то с песком. Так они оттирали руки, которые были безнадёжно испачканы после заготовки очередной хоккейной шайбы. Именно этот запах впечатался в детское сознание и записал свой ядрёный гуталиновый код на какие-то лабиринты мозга.

А сейчас память услужливо предложила: не хотите ли вспомнить?

Николай Алексеевич снова повернулся к стенке купе, надеясь таким образом обмануть обонятельные рецепты. Уловка не сработала. И ботинки − не тарелки, не вынесешь в коридор. Надо как-то смириться с этим запахом и уснуть...

Что же здесь такого-то? Подумаешь, крем для обуви. Хуже было бы алкогольное амбре, но нет, не злоупотребил сосед. И на том спасибо. Интересно, в каком году в армии сменился вид обуви? Знаменитые кирзачи, продукцию Кировского завода из прочной многослойной ткани, пришлось недолго носить и ему самому. Тогда, на коротких сборах после университета. Значит, уже после девяностых годов появились эти шнурованные ботинки у военных.

Выглядят они не по-армейски, скорее, как снаряжение для альпинистов или модная молодёжная обувь. Те сапоги у Козаренко, хромовые, с высокими, почти под самую коленку, голенищами, смотрелись куда внушительнее. Мать даже рассказывала, чем отличаются яловые от хромовых, а те — от юфтевых. Вела на складе учёт, всё знала по этой части. Но Николай не запомнил разницы между ними, только эти странные кожаные названия.

Зато запомнил настойчивые упоминания о начальнике: Иван Кузьмич, да Иван Кузьмич. Козаренко уехал, Козаренко приехал. Военная дисциплина распространялась и на гражданских лиц, наверное. А может, мать видела в офицерском положении пример удавшейся жизни и для своего сына.

В небольшом городке, расположенном в стратегически важном районе, размещались представители разных родов войск. Танкисты, пехота, лётчики, строительный батальон, мотострелковые войска. Пацаны с детства учились различать род войск, количество звёзд на погонах, и даже по звуку определяли, какой самолёт сейчас взлетает с военного аэродрома. Гружёный транспортник-тяжеловес или лёгкий — истребитель-дальник?

Мать Николая, Зинаида Васильевна, работала на вещевом складе в одной из воинских частей. Для местных жителей такая работа считалась престижной. Если повезло устроиться на гражданские позиции у военных, то передавали эти ценные связи чуть ли не по наследству. А другой трудовой деятельности в посёлке почти и не было. Почта, телеграф, телефон − вот и все занятия для остальной массы трудоспособного населения. Отец, Алексей Демьянович, водил машину с кунгом. В нём перевозил бригаду электриков, обслуживающих линию электропередач от их посёлка до районного центра. Мощный ЗИЛ-130 пробирался по разбитым грунтовым дорогам до самых дальних опор, если подкосило дождями деревянный столб, или снег оборвал провода, облепив их своей тяжестью.

Каждое утро отца начиналось со звонка диспетчеру электросетей:

− Надя, здравствуй! Как провода?

В зависимости от того, какой ответ звучал в телефонной трубке, отец либо оставался дома, управляясь по хозяйству, либо шёл на работу: исправлять нарушенное где-то в полях течение тока по проводам. Начальство понимало бессмысленность выхода на работу от звонка до звонка, если нет производственной необходимости. А в частном доме всегда полно хлопот: напилить двуручной пилой списанные железнодорожные шпалы для растопки печи, сварить ведро соевой шелухи под названием «шрот» для откорма борова Васьки, накосить сена для его тёплой зимовки в стайке − небольшой сараюшке рядом с жилым домом хозяев. Бесконечные огородные грядки, на которых приходилось трудиться и Николаю, давали роздыху только поздней осенью, когда мелкие лужицы в меже покрывались тонкой корочкой льда.

Никогда он не видел отца праздно сидящим. Круговерть частного домохозяйства такой возможности не предоставляла. Но был неизменный ритуал короткого сна после обеда, когда папа доставал очки и прочитывал очередной репортаж в «Комсомольской правде» о старообрядчице Агафье Лыковой. Путевые заметки журналиста Василия Пескова его неподдельно восхищали:

− Ишь, гляди-ка! В такой глухомани пойди, попробуй вырастить пшеницу! Конечно, муку и масло в таёжный тупик не завезут, нету дороги туда, самой надо как-то выживать. А за дровами, если пойдёшь, − советовался он с сыном, − медведь из-за кустов может схватить за штанину, куда бежать там? Везде зверьё лесное. Домишко слепила себе, а морозы там не чета нашим, наверное, в Сибири-то!

Под чтение и засыпал ненадолго, на полчаса, чтобы снова пилить, строгать, копать, носить воду в вёдрах на коромысле за два квартала от дома...

Мать всегда была на работе. А в отпуске уезжала на курорты Крыма и Кавказа. Николай рассматривал фотокарточки, на которых впервые видел пальмы, море, белые пароходы. Кобулети, Евпатория, Сочи, Ласточкино гнездо... Когда она шла с чемоданчиком в очередной раз в сторону железнодорожного вокзала, Коля долго смотрел ей вслед. До самого конца улицы, которая уходила потом за поворот.

Это время они с отцом проводили по-мужски: ходили за маслятами в соседний сосновый бор, варили «студенческий» супчик, в котором была картошка, лапша и пара кусков мяса. Каждый день находилась работа на огороде, без урожая зимой было не прокормиться. А по вечерам вместе с соседями играли в деревянное лото.

Когда Николаю исполнилось десять лет, мать приняла решение отправить его в музыкальную школу. На чердаке дома валялся старый баян, может быть, он и натолкнул на мысль родительницу. А может, вращаясь в среде образованных офицеров, она хотела видеть такого же разносторонне развитого сына. Отец не препятствовал, наоборот, обрадовался:

− Давай, сынок, учись музыке. Сыграешь мне полонез Огинского. А если разучишь ещё и «Прощание славянки», то тебе за это... − отец сделал многозначительную паузу, как будто придумывал подарок, и неожиданно добавил:

− Ничего не будет!

Так, по-простому, по-деревенски шутил Алексей Демьянович. Но на самом деле сына баловал, любил, как можно любить только позднего ребёнка, рождённого к сорока отцовским годам. Из леса привозил ему ёлку на Новый год, водил за руку в районный Дом культуры на представления с Дедом Морозом и Снегурочкой. А летом брал на своём предприятии путёвку для сына в пионерский лагерь.

Отмучив первый музыкальный класс на старой развалюхе, Николай получил в подарок новенький баян. Ехать за ним пришлось в областной центр, куда Коля вместе с отцом отправились на поезде. Сияющий инструмент на какое-то время примирил пацана с ненавистной музыкой. Он даже не поленился и пересчитал все сто двадцать кнопок на левой клавиатуре.

Таланта у него не было, тяги к учёбе в музыкальной школе − тоже. Но мать заставляла, а отец только спрашивал: ну что, ты ещё не выучил Огинского?

Откуда шофёр с образованием в семь классов в маленьком городишке мог знать о польском композиторе? В детском возрасте у мальчика не возникал этот вопрос. Он только сказал учителю в музыкальной школе об этом желании отца и получил ответ:

− Рано тебе ещё, учи гаммы и аккорды. И левую руку не забывай! Следи за синхронностью басов с голосами! А полонез разберём позже, в третьем классе, − среди учителей в музыкальной школе попадались выпускницы Московской консерватории, поехавшие, как декабристки, за своими мужьями-офицерами на службу в дальневосточные военные городки.

О своих корнях он задумался гораздо позднее. И появилась ниточка к музыке, которую любил отец. Однажды, будучи студентом исторического факультета, Николай прочитал чей-то реферат о переселенцах на Дальний Восток. Нестеров узнал тогда, что в его родных краях в начале двадцатого века осели жители Белоруссии, бывшей в своё время частью то Великого княжества Литовского, то Речи посполитой, то Российской Империи.

Он знал также, по семейному преданию, что прадед и его многочисленные родственники в начале двадцатого века перебрались из Белоруссии, из города со странным названием Старые дороги на Дальний Восток, три года находясь в пути на лошадях к берегам Амура. Конечной точки достигали самые выносливые, они и составили тот костяк переселенцев, которые продолжили свой род крепкими мужчинами и красивыми женщинами. Какая причина послужила к переселению, осталось неизвестным. То ли желание сохранить особенности вероисповедания, то ли отсрочка от армии на десять лет, предоставляемая новосёлам, а может огромные просторы плодородных восточных земель звали к себе трудолюбивых жителей с запада России.

Когда Николай подрос, не осталось в живых никого, кто мог бы рассказать и другие семейные легенды. Он был уже четвёртым поколением переселенцев, дедов не застал, а родители, выросшие на сталинских довоенных запретах, не особо распространялись об этом.

После окончания исторического факультета Николай некоторое время занимался изучением своего рода, и даже составил генеалогическое древо. Но никак не мог сложить пазл, не совпадала картинка, не находил документального подтверждения рассказам родственников о белорусских корнях. За сто прошедших лет поменялись фамилии, смешались веры, нации, всё сплелось в единую общность − советский народ. Зов ли предков или профессиональный интерес вёл, но Николай нашёл разгадку.

На одной из научных встреч он разговорился с историком Синягиным. Учёный занимался исследованием религиозных течений на Дальнем Востоке в начале прошлого века. Он-то и поведал Николаю о духоборах, молоканах, субботниках, прыгунах и прочем разнообразии верующих, искавших на окраинах империи способы сохранить свою уникальность.

− А вы, кажется, из Ильиновского района? − коллега обратился к Николаю Алексеевичу. − помнится, вы как-то говорили мне об этом. У вас там из родных остался кто-нибудь?

− Да, именно так, − отозвался историк. − Но я давно уже там не был. Не к кому больше ездить. Отец умер от инсульта. А мать вернулась в своё родовое гнездо, в Воронежскую область. Её семья тоже из переселенцев была. Сестра моя в столице живёт. А что вы, говорите, в Ильиновском районе-то?

− Разбирал архивы, попались на глаза рассказы детей новосёлов, записанные нашими предшественниками в научных экспедициях. Я вспомнил о вас, когда увидел документы по этому району. Знаете ли вы или нет, откуда ваши корни? − задал неожиданный вопрос религиовед.

− Слышал от родственников, что мы из белорусов. Но подтверждения этому не нашёл. А теперь и спросить уже не у кого. И никаких намёков в топонимике деревень, − Николай Алексеевич развёл руками.

− А я поддержу вас, коллега. В записках со слов старейшего жителя этого района я нашёл предыдущие, досоветские ещё, названия деревень, в которые заселялись белорусские ходоки. В ваш район прибыли жители из местности, расположенной по пути из Минска в Вильнюс. Вот вы родились в Ильиновке, я правильно понял. А отец ваш?

− Отец, Алексей Демьянович, родом из Валуевки, я это точно знаю, хотя ни разу там не бывал. − Николай Алексеевич уверенно ответил знакомому, а про себя подумал: «разве забудешь, про «колхозника-недомерка».

− Ну, так, дорогой мой, деревня вашего отца в начале века имела совсем другое название! − Синягин заулыбался широко и сделал театральную паузу, как будто открывал Николаю большую тайну.

Впрочем, так оно и было.

− Валуевкой её назвали уже после революции, в честь какого-то областного чиновника. А в самом начале века первые поселенцы на этой земле нарекли её Минской слободой. Как вы понимаете, топонимика в данном случае имеет полное соответствие с географической категорией. Кстати, в тех же краях, недалеко от Минска, в Залесье, в самом начале девятнадцатого века проживал композитор Огинский. Ну, вы знаете, конечно, знаменитый полонез.

− Спасибо, коллега. Отгадали мне загадку, думал, останется уже навсегда нераскрытой.

Вот так совпадение. Ведь не «Лунную сонату» просил разучить отец. Не «Танец с саблями». И не чардаш Монти.

Откуда он впитал в себя любовь к этому произведению? В обозе переселенцев был патефон с пластинкой? Нет, он изобретён позже. Игралась ли эта музыка в гостиных на рояле в далёких краях? Может, просто нравилась красивая мелодия, нередко исполняемая на советском проводном радио? Или генная память хранила творчество знаменитого земляка, так эмоционально и трогательно описавшего на нотном стане расставание с родными землями?

Погрузившись в прошлое своей семьи, Николай тогда же прочёл всё, что касается композитора Михаила Клеофаса Огинского и его полонеза, имеющего официальное название «Прощание с Родиной».

А для него самого этот полонез стал прощанием с детством…

К четвёртому классу музыкальной школы Коля выучил, наконец, эту мелодию на баяне. Полгода битвы с нотами, которые упорно сопротивлялись ему. Пальцы разъезжались в разные стороны, соскакивали со скользких кнопок. То место, где плавная мелодия из синкопирующих восьмушек начинала сбиваться в непослушную стаю шестнадцатых, не давалось ему совсем. Раз за разом учил он рисунок расстановки пальцев, вбивал себе в память очерёдность их прикосновения к клавиатуре.

Когда же звук доходил до самой щемящей ноты «до» третьей октавы, он держал её долго, как вершину, которую только что покорил альпинист и, стоя на ней, испытывает чувство восторга, которое хочется длить ещё и ещё. Длить дольше, чем на это указывала точка чуть выше ноты, по правилам музыкальной грамоты. Потому что дальше музыка не становилась легче, а нарастала галопом, с которым ещё надо суметь справиться!

Ведь отец хочет услышать всю музыку, а не первых три строки...

Николай Алексеевич под одеялом украдкой подсветил свой телефон. Хотя, зачем? Военный крепко спал, и такая ерунда вряд ли могла его потревожить. Двенадцатый час ночи. Всё та же упорная бессонница, как и дома... Не убаюкивает мерное постукивание колёсных пар о стыки рельсов, не клонит в сон тихое сопение соседа по купе.

Разбередили душу армейские сапоги. Ботинки, если точнее. Кажется, их называют «берцами».

− Колька! Неси свой баян. Сыграй Ивану Кузьмичу что-нибудь! − мать позвала мальчишку из комнаты, где он делал уроки, на кухню.

− У меня контрольная работа завтра, конец года же, мам, учителя наказали повторить всё! − пацан попытался отвертеться от концерта, который ни ему, ни гостю был не нужен. Но приказания матери обсуждению не подлежали. Могла ухватить за загривок.

− Иди сюда, я сказала! Успеешь со своими уроками!

Вечерами с работы её нередко подвозил солдатик-шофёр на армейском УАЗике. Сегодня с ними приехал военный с большими звёздами на погонах. «Подполковник» − определил Коля, выйдя из комнаты с инструментом.

За обеденным столом сидел отец и наливал в гранёные стеклянные рюмки себе и гостю мутноватой домашней самогонки. Отец позволял себе по вечерам употребить. Не напиваясь, но в одиночку мог рюмку-другую за ужином пропустить, «с устатку и для настроения», как он говорил. Сейчас же он сидел мрачный, бутылка из-под спиртного была почти совсем пуста. Коля посмотрел на отца, как бы спрашивая «Что, играть мне? Или не надо?» Отец махнул рукой:

− Давай, сынок, мою любимую...

Коля сел на табуретку, что придвинула мать, и закинул ремни за плечи. Стал поудобнее устраивать баян на коленях, всё ещё надеясь, что взрослые заговорят между собой, да и забудут про его музыку. Но взрослые уже опрокинули внутрь себя рюмки, заели солёным бочковым огурцом. Осталась культурная программа для гостя.

Мальчишка начал играть полонез Огинского. Сначала он смотрел на невесёлого, подвыпившего и разомлевшего на жаркой кухне отца. Рвущие душу ноты растрогали его, он потирал нос, прикрывал ладонью глаза, а потом и вовсе отвернул лицо к стене, где висел большой настенный календарь, вырванный из какого-то журнала. Мать скрылась за занавеской, разделяющей кухню на две половины, с пустыми тарелками, чтобы пополнить их деревенским салом с мясной прослойкой и нарезать ещё хлеба.

Искать поддержки было не у кого.

Коля смотрел перед собой, продолжая закручивать спираль мелодии − то рвущейся вверх по нотному стану, то возвращающейся по лабиринту баянных октав к своей печальной тональности.

Военный с непроницаемым надменным лицом сидел напротив юного музыканта, положив ногу за ногу и скрестив руки на груди. Мальчик только один раз украдкой взглянул на него, в самом начале мелодии, и, не увидев дружелюбной улыбки в ответ, уставился на широкий офицерский ремень с двумя рядами дырок, будто пробитых школьным дыроколом.

Отыграв, как учили в школе, основной музыкальный рисунок дважды, парнишка принялся отстукивать септаккорды. Музыкальная окраска «стаккато» была бы бодрящим эпизодом для грустной в целом мелодии. Но не в этот раз. С каждым аккордом вместе с ненавистными нотами парнишка будто вколачивал жизненную программу в своё подсознание:

«Никогда, никогда, никогда! Слышите! Никогда я не буду военным!»

Подполковник же, заслышав знакомые ритмы военного марша, начал качать правой ногой в такт. Учитель музыки в школе тоже задавал ритм, легонько постукивая ладонью по столу, но он делал это по движению полонеза, отмечая паузы в нужных местах. А этот, в форме, качал ногой так, как было удобно ему.

Мальчишка боялся сбиться с ритма, боялся подвести отца, и чтобы мать потом не заругала. Он старался не смотреть на этот чёрный маятник, который блестел, начищенный ваксой, мотался перед его лицом, методично высвечивая мелкие гвоздики, вбитые с тщательной регулярностью в кожаную подошву. С каждым взмахом офицерской ноги, обутой в идеальный хромовый сапог, до мальчишки долетал запах расплавленного на жаре гуталина. Как будто подполковник только что, буквально перед заходом в дом, втирал его до зеркального блеска. А ещё — утюжил своё галифе, убирал складки кителя за спину, перепоясывая его диагональю портупеи, укладывал набриолиненные волосы, и, наверное, за спиной у него висит пистолет в кобуре...

Мальчик в тринадцать лет уже понимал разницу между большими блестящими звёздами на погонах военного мундира и скромной шофёрской тужуркой отца. Он носил её столько лет, сколько помнил себя Коля. Войлочные ботинки, надеваемые отцом на работу, почему-то назывались «прощай, молодость». На кожаные, наверное, не хватало скромных семейных денег.

Коля ещё играл эти несчастные, раскоряченные, не поддающиеся быстрой смене друг за другом, септаккорды. Он выдувал меха баяна с такой силой, будто хотел прогнать от себя удушливый запах гуталина, который становился ему всё более ненавистным с каждой последующей музыкальной фразой. Он колотил по кнопкам баяна четырьмя пальцами сразу с недетской силой, отчего было слышно, как стучат их железные основания по пластиковой отделке клавиатуры.

А когда в финале музыка опять пошла по плавным нотам, у парня уже была сформирована чёткая позиция по главному вопросу: кем быть?

Кем угодно, но только не офицером. Шофёром, как папка. Или как дядя Вова, сосед, электриком. Или машинистом тепловоза, как отец Серёги Стадникова, одноклассника. Или вообще пойти в музыканты. Да! Лучше заниматься ненавистной музыкой, чем быть таким, таким...

Мальчик не мог ещё подобрать слов, и тем более сформулировать понятие, чем же так не нравится военный, почему ему так не угодил этот запах воинских сапог. Он только забил его себе в подкорку, неосознанно, интуитивно, чтобы, если вдруг встретится где-нибудь ещё подобный, не сплоховать, открыть карту памяти и прочитать её правильно.

Коля доиграл. Подполковник три раза хлопнул правой ладонью о неподвижную левую и обратился к матери, вышедшей из-за занавески с полными тарелками:

− Так что, Зинаида, готовим парня в военное училище? Там надо, чтоб по физкультуре обязательно пятёрка была. Ты сколько раз на турнике подтягиваешься? − обратился он к Николаю.

Мальчишка съёжился весь, ему не доводилось раньше вступать в разговоры взрослых, он боялся сказать что-нибудь не то. Поднял глаза на мать:

− Мам, а что такое турник?

Та в ответ лишь пожала плечами:

− Раз подтягиваться, то наверно, та самая перекладина, что отец тебе за летним душем соорудил.

Военный покачал головой:

− Как плохо всё. И чему тебя только в школе учат! Ничего, в следующий раз приеду, покажешь мне, сколько раз отжимаешься от пола, а сколько на турнике подтягиваешься. Может, висишь там как сосиска. Без подготовки в армии делать нечего, ей слабаки не нужны. Нам Родину доверили защищать! − И обратился к женщине:

− Неси, Зинаида, горилки, выпьем ещё с твоим мужем. На посошок, так сказать.

Окончив музыкальную школу, Нестеров никогда больше к инструменту не прикасался. И полонез, так получилось, ни разу с тех пор не слышал. И лишь недавно уловил знакомые ноты из комнаты, в которой жена смотрела по телевизору концерт, приуроченный к юбилею какого-то силового ведомства. Он пошёл на эти щемящие, рвущие душу звуки. Сел в кресло, дослушал мелодию до конца.

Николай Алексеевич удивился тому, что у полонеза есть слова. Они точно легли на те самые синкопы и аккорды. Надо же! Вот как, оказывается, можно раскрасить инструментальное произведение смысловой картиной стихов. Подпись на экране высветила название ансамбля: «Песняры». Красивые, статные мужчины в расшитых серебром костюмах своими голосами исполнили полонез так, как не смог бы передать ни один музыкальный инструмент в мире. Он запомнил слова первого куплета, повторённого ансамблем дважды:

«Песня летит, как птица вдаль. Ведь где-то там, в тиши лесной, стоит у речки синей дом родной, где ждёт меня любимая и верная, где тихий мой причал, и вечером в саду из дома слышатся лишь звуки полонеза…»

Сейчас, качаясь в вагоне под мерный перестук колёс, повторяя про себя эти нежные и грустные слова с восхитительной мелодией, он, наконец-то, заснул.