Полковник танковых войск

Глава 1

Обычно две угловатые, похожие на одновременно состарившихся сестер, «тридцатьчетверки», какие он еще застал в пору своей курсантской юности, выползали из леса и, сминая прибрежный кустарник, плюхались бронированными мордами в неширокую украинскую речушку.

Люди в черных комбинезонах выбирались из люков, стягивали пропахшие потом шлемофоны, неторопливо закуривали и, под урчание работающих на холостом ходу моторов, долго глядели на медленную воду и на холмистый противоположный берег, поросший низкой густой травой.

Он видел, как вода лениво гладила шероховатую броню', и рыбья мелюзга крутилась возле гусениц. Он чувствовал запах летнего большого леса и теплое солнце на обветренной коже; слышал жаворонка высоко над танкодромом.

...Лес порядком поредел и на этот раз был он рыжего цвета.как будто осень уже настала, а небо было, конечно же, низким и серым, и оттуда падал на холодную землю мелкий нудный бесконечный дождь.

Танки «Т-72»— в количестве двух - выскользнули из леса и, терзая траками кустарник, песчаное дно речушки

и низкую густую траву противоположного берега, скрылись за вершиной холма.

Рев двигателей ворвался в удивленный мозг, и полковник проснулся. За окном, в обнимку с тишиной, стояло позднее летнее утро.

«Сегодня мне пятьдесят один год, — подумал Павел Николаевич Пожарский, полковник запаса танковых войск. — Надо бы...».

- Три танкиста, три веселых друга! - бодро гаркнул стоящий на полке

трехпрограммный радиоприемник, не работавший последние два года, с тех пор, как у полковника умерла жена.

От неожиданности тяжелый том сочинений графа Льва Толстого, который Павел Николаевич листал накануне,

оказался в его руке, затем стремительно пересек воздушное пространство комнаты и врезался в приемник. Оба

предмета громко упали на пол.

— Ура, — сказал полковник и поднялся с постели.

Он размял поясницу, провел короткий бой с тенью, отжался десяток раз от пола и, довольный на сегодня своим телом, отправился умываться.

— Здравствуйте, Павел Николаевич, - улыбнулась ему соседка-ровесница, когда он,гладко выбритый, с двумя сырыми яйцами и чашкой кофе в желудке, одетый в светлые брюки и темно-синюю рубашку, запирал дверь своей квартиры.

- Здрасьте, Пал Николаич, — скороговоркой протарахтел тринадцатилетний сын соседки, обгоняя полковника на лестнице.

— Здравия желаем, товарищ полковник! — дружно грянули трое заядлых дворовых доминошников-пенсионеров,

при этом шестерочный дубль, припечатанный лихо к столу одним из них, произвел звук, отдаленно напоминающий

артиллерийский салют.

Возле автомобиля «ВАЗ-2109», при¬надлежавшего полковнику, сидел незнакомый, средних лет пес и чихал на солнце.

— Здравствуйте, Павел Николаевич, - сказал ему полковник и сел за руль.

В цилиндрах двигателя успело сгореть не более тридцати миллилитров бензина, когда впереди на обочину дороги ступила загорелая девушка в

желтом сарафане и подняла руку.

- Вы не в кооперативные гаражи, случайно? – спросила девушка.

В её голосе к вопросительной интонации забавно примешивалась утвердительная, и это понравилось полковнику.

- Именно туда.

Она села рядом и сразу же спрятала в сумочку пудреницу, которую держала до этого в правой руке.

Но автомобиль уже двигался, и полковнику пришлось успокоиться. Он ехал, как всегда, быстро, и казалось ему, что незнакомка когда-то часто сиживала в его машине, но он забыл и теперь думает, что это — впервые.

Густые темно-русые, со светлой прядью сзади — бог шельму метит, — волосы попутчицы пахли молодостью, и

этот запах зачем-то ассоциировался у полковника со свежим — только с грядки — зеленым огурцом.

Он едва не пропустил нужный поворот, но вовремя стащил взгляд с маленьких округлых коленей. «Как старый пыльный мешок. — подумал полковник и удивился сам себе. — Мешок, в котором был песок», — продолжил он мысленно, въезжая на территорию гаража. Откуда-то пришло слово «сыпется» и вместе с ним короткая, как перочинный ножик, злость. Полковник резко повернул и затормозил у своего бокса.

— Неужели все, — произнес он вслух и выключил зажигание.

Когда-то на восточной окраине города разрабатывали песчаный карьер. В один прекрасный летний день машинист экскаватора вместе с бульдозеристом отправился обедать. Надобно заметить, что времена для всяческих обедов, незаметно переходящих в ужин, были самые что ни на есть благодатные, и когда наутро двое доблестных

представителей пролетариата вернулись к своим машинам, их не особо ясному взору предстала широкая водная гладь. За ночь неожиданно открывшиеся родники превратили песчаный карьер в озеро для полноценного отдыха горожан.

А экскаватор и бульдозер так и остались ржаветь на дне.

С западной стороны этого рукотворного во всех смыслах водоема громоздились на берегу величавые в своей индустриальной силе сооружения городской ТЭЦ; с восточной, вплотную к воде, спускались мертвые крутые отроги бывшего карьера; с юга озеро огибали водоводы большого диаметра, а с северной стороны прочно стояли на земле триста кооперативных гаражей, загораживая узкий проход к озеру, будто спартанцы — проход Фермопильский.

Вода в озере была на удивление чистой, и владельцы личного автотранспорта летом с удовольствием купались, а некоторые даже ловили рыбу, которая здесь почему-то водилась.

Пять бетонных стойл из пятидесяти на четвертой улице гаражного городка были распахнуты настежь. Четырехколесные их обитатели нежились на солнышке, а двуногие хозяева восхищенно наблюдали загорелую женщину юного возраста и в желтом сарафане, которая вышла из машины Павла Николаевича Пожарского, полковника танковых войск в запасе. Некоторая странность для наблюдателей заключалась в том, что сам Павел Николаевич оставался в машине.

Женщина прикоснулась к виску, как бы вспоминая о чем-то, улыбнулась всем и никому и легко направилась к «Мерседесу» образца 44-го года.

Обладателем сего достопочтенного транспортного средства являлся Валерка Терехов — бывший психолог, а ныне фотограф.

— Ленка приехала, — сообщил он воздушному фильтру, и стал вытирать руки.

— Здравствуй, Валера, — сказала женщина и погладила черное мятое крыло автомобиля.

Фотографу-психологу показалось, что машина тихонько заурчала.

— Не приручай механизм, — сказал он и незаметно пнул ногой колесо. — Игоря я не видел ни вчера, ни сегодня, ни завтра. Он в Москве.

— В Москве... А зачем, Валерочка?

— За удачей, наверное. Зачем они еще в Москву ездят?

Он заметил, наконец, что до сих пор вытирает руки замасленной тряпкой, и швырнул ее на сиденье.

— А как же любовь? — спросила Лена.

— Любовь, как известно, волнует кровь.

— Он мне ничего не сказал.

— А почему ты уехала к синему морю, когда ему было плохо?

— Ему всегда плохо, —наигранно закапризничала Лена. – Мне хотелось отдохнуть.

— Тебе всегда хочется отдохнуть, — жестко сказал Терехов. — А он ранимый.

И невпопад добавил, — Ты вообще слишком красивая. Тебя нельзя снимать фотоаппаратом. Тебя писать надо. Маслом. В духе концептуализма.

— Меня уже пишут. Маслом.

— Кто это?

— Так, художник один. Правда, ему не портрет мой нужен.

— Да уж... — неопределенно пробормотал Терехов и посмотрел за спину собеседницы.

Полковник выбрался из машины и шел к ним. Расстояние сокращалось, и Лена, обернувшись, разглядывала высокую для танкиста крепкую фигуру полковника, заметила, что он чуть хромает на правую ногу, и что волосы у него густые и темные, без признаков седины, а ярко-зеленые глаза живут своей особой жизнью на крупном бесстрастном лице.

Полковник танковых войск Павел Николаевич Пожарский шел по твердой, редко поросшей сухой травой земле. Он уже тысячу лет находился в этой, богом и аллахом проклятой долине, «духи» вели по нему огонь из всех видов стрелкового оружия и, судя по всему, хотели убить.

Спрятаться было нельзя. Во-первых, негде, — разве что за одиночными кустами верблюжьей колючки, — а во-вторых, справа и слева полковника обгоняли солдаты. Они стреляли на ходу, падали, вставали и опять, нажимая на спусковые крючки своих коротких, с откидными прикладами АКМ, бежали вперед. Кто-то из них, упав, уже не поднимался, судорожно обнимал землю длинными юношескими руками или мертво глядел в белесое жаркое небо. Раненные кричали.

Десять минут назад при первой же попытке атаки был убит командир десантников, а еще через девять минут полковник лично повел их в бой. Он должен был это сделать, чтобы отвлечь внимание банды, в тыл которой тогда вышли наши мотострелки, и в результате она была выбита из укрытий и уничтожена. Полковника ранили первый раз. а десантники потеряли убитыми и ранеными

шестнадцать человек.

— Я сегодня родился, — сказал полковник. — Меня зовут Павел и я прошу вас быть моей гостьей. Валеру я уже приглашал.

— Сколько же вам лет, Павел?

— Пятьдесят одно лето и пятьдесят зим. Это много?

— В самый раз, — коротко улыбнулась она.

Мужчины могут быть отличными кулинарами, если захотят. Шашлык хорош, когда мясо выдерживается в маринаде хотя бы одну ночь. Водку нужно пить охлажденной, а температура хереса, наоборот, должна быть комнатной. Правда, водку с хересом лучше не мешать, из соображений будущего здоровья собственного организма.

Все эти общеизвестные, но, тем не менее, полезные истины. Елена Ивановна Строкова, преподаватель сольфеджио в одной из музыкальных школ города, постигала на берегу озера из уст Павла Николаевича Пожарского, полковника танковых войск в запасе.

— Лена, — говорил полковник, внимательно разглядывая мясо на шампурах, — вы должны понять, что водку летом употреблять вредно. - Она хороша зимой, с мороза, в количестве ста—ста пятидесяти граммов, когда мужчина вошел в дом и валится с ног от усталости и голода. Ну и, конечно, затем должен следовать горячий наваристый борщ с пампушками. Это, знаете ли, такие булочки, облитые чесночным соусом. Я не люблю водку, хотя приходилось мне ее пить в любое время года и суток.

— Я слышала, что вы, военные., вообще много пьете, — сказала Лена, и опять в ее голосе вопросительные интонации восхитительно смешались с утвердительными.

— Много? Сейчас не знаю, а когда-то... Да, действительно, много. Впрочем, тогда все много пили, не только военные.

— А теперь?

— Теперь готов шашлык. Идемте, нас ждут.

Большая клеенка в виде цветной карты военных действий СССР и милитаристской Японии в августе 45-го года, лежала на ровном участке песчаного берега и честно служила скатертью. Автолюбители выпивали и закусывали. К тому времени, как Павел Николаевич с Леной принесли шашлыки, празднование достигло апогея.

Пенсионер Семен Семенович, сдвинув тарелку с малиной, добытой в соседних садах, внимательно вглядывался в район боевых действий 1-го Дальневосточного фронта.

— Погоди, погоди... 35-я армия... Ага, вот она! Начали от Имана. Восточно-Манчжурские горы... Ох, и работка была в этих самых горах! Сплошняком тайга. Танки валили деревья, а мы следом дороги расчищали. Вот где-то здесь был мощный укрепрайон. Артиллерия, тяжелые пулеметы и прочее... Дружка моего, Вовку Итилива тут убило. Та-ак, 17-го взяли Боли. Правильно! Эх, было дело! Японцы...

— Тогда я закрыл дверь на ключ и говорю...

— Два червонца! Представляешь?! Два, можно сказать, кровных червонца отдал этой...

— Николаич, твое здоровье!

— ...парень один делает. Золотые руки. Не хуже штатовских.

— Что не хуже? Руки?!

— Перестройка, перестройка... В гробу я видел. Ты дай человеку заработать!

Время летело, опережая надежды, и солнце коснулось трубы ТЭЦ, и автомобиль именинника, стоящий у самой воды, отбросил на песок синюю густую тень, а сам виновник торжества уже накинул на плечи старую форменную рубашку. Гости постепенно расходились, и полковник все чаще заглядывал в серые, с едва заметной косинкой, глаза Елены. Он уже набрался духу, чтобы сообщить юной женщине о том, какая она красивая, в приличествующей ситуации форме, когда кто-то сказал рядом громко и внятно; «Ага, вот они», и человек сел на песок. Был он еще молод, одет в джинсы и светлую рубашку. Зачехленная гитара легла возле него.

— Меня зовут Игорь, — произнес человек, внимательно глядя на полковника.

— Павел, — сказал Павел Николаевич, и протянул человеку стакан.

— Ты же в Москве! — вскричал опомнившийся Валерка Терехов.

— Уже.

— Что «уже»? — тихо спросила Лена.

— Уже вернулся, как видишь. Кое-что взяли, кое-где послушали в очередной раз, но в целом — глухо. Так. окололитературщина. Устал.

Он как бы взвесил стакан в руке.

— С днем рождения, товарищ полковник. Я, собственно, искал Терехова, и какой-то крепко выпивший субъект из

гаражей сообщил мне ваше местонахождение и причину веселья. Подарка у меня, правда, нет... Хотите новую песню?

Он выпил вино, поставил стакан в песок и .раздел гитару.

В городе, полном квартир коммунальных

и старых ворон.

Серые стены домов создают нам

эффект бытия...

Этот город был там, за крутым откосом бывшего карьера, за дачными садами, которые уже скоро, скоро полягут под ножом бульдозера, освобождая место безликим панельным девятиэтажным уродцам. Этот город был там, вне времени года и вообще вне времени. В нем тесно толпились кривые столетние дома, и неряшливые улицы старались пересечь друг дружку под прямым углом. Казалось, стоит закрыть глаза, весело и крепко тряхнуть головой, и он исчезнет, этот недоразвитый, огромный город, а ты останешься один на холме и будешь стоять в траве по щиколотку и глядеть далеко за реку на необъятную, буйную дикую степь. Этот город был там, а здесь полковник увидел, как вдруг постарело лицо певца и как восторженно приоткрылись губы Елены.

Песня кончилась.

— Мне понравилось, — сказал Павел Николаевич,— спасибо.

— А мне нет, — Валерка Терехов кинул в рот горсть малины и, причмокнув, продолжил.

— Ну о чем ты, скажи на милость, поешь? Я ничего не понял. Мало того, я ничего не почувствовал. А должен был. Должен! Понимаешь? Песня, если она, конечно, песня, а не эстрадная однодневка, просто обязана меня заставить что-то почувствовать. А если я даже не понимаю смысла этой песни... То есть отдельные слова понимаю, конечно, но в целом... Нет, Игорек, это неудача. Вот, помнишь, у тебя была эта... это… как там…

Он принялся невнятно мычать и прищелкивать пальцами.

Ч-черт, забыл.Хорошая песня. Про осень.

— У меня много песен про осень, — сказал Игорь.

- Ты, Валерочка, вообще плохо понимаешь современную поэзию. Особенно, когда выпьешь, - сказала Лена.

- Поэзия! - взорвался фотограф-психолог. — Что значит поэзия, да еще и современная впридачу?! Поэзия или есть или ее, извините, нет. Или есть — или нет. Понимаешь? Вот послушай, чьи это строки?

Он уставился на заходящее солнце, - темно-красный овал медленно исчезал за сооружениями ТЭЦ, и продекламировал.

Весенним днемна берегу покатом

Цветы переплелись сплошною чашей.

Шагаю, опьяненныйароматом,

Поистине боюсьвесны пьянящей.

В стихах или вине — была б охота—

Сравнюсь с любыми сыновьями века-

Так что не надо сбрасывать со счета

Меня уже седого человека*.

* Ду Фу, VIII век н.э. Китай

- Мне всегда казалось, — промолвил Павел Николаевич, —что если стихи про тебя, то это хорошие стихи. Эти стихи про меня.

Игорь улыбнулся и отложил гитару.

— Конечно, стихи написаны пожилым человеком.В данном случае человеком в возрасте, а не поседевшим, скажем, от бед. Они хороши, несомненно, но сам я молод и отнюдь не седой. Где же критерий?

— Может быть, эти строки как бы состарили вас... Хотя бы на мгновение, — произнес Павел Николаевич.

— Браво, товарищ полковник! —- захлопала в ладоши Лена.

— Вот видите, — продолжил Игорь, и улыбка на его губах приобрела какой-то неестественный оттенок, — мы уже нашли два свойства, присущих настоящей поэзии. А ведь их гораздо больше, и они очень тесно и сложно переплетены между собой. Метастиль как раз и...

— Метастиль. метастиль! — фотографу -психологу явно не терпелось развенчать одно из направлений современной поэзии. — А в результате? В результате вы громоздите трактор ДТ-75 на банкетный стол, предварительно его, то бишь стол, укрепляя бетонным фундаментом, и восхищаетесь изысканной сервировкой и качеством продуктов питания. Трактор тем временем сильно пахнет железом и капает в блюда соляркой, на адрес юбиляра или там лауреата — не знаю, идут отчаянные телеграммы из колхоза с требованиями вернуть механизм, поскольку в разгаре, скажем, косьба...

— Ну, хватит, хватит, Валерочка, — Лена дотронулась до плеча Терехова, и тот как-то неожиданно замолчал.

Павел Николаевич осмотрелся. Солнце исчезло, а вода в озере превратилась во второе небо, украшенное яркой вечерней зарей. Вглядываясь в потемневшие берега, он заметил, что со стороны склонов бывшего карьера к ним приближается группа молодежи. Около сотни метров было до них, и полковник уже хорошо слышал резкие выкрики и визгливый смех. «Мальчики отдыхали с девочками», — подумал он с неприязнью и ощутил беспокойство. Повинуясь скорее интуиции, чем разуму, он подошел к машине, открыл дверцу и размотал тряпки, в которых лежало с недавней охоты его старое ружье.

Поэт с фотографом уже разожгли небольшой костер, и Лена собрала в стопку грязные тарелки, когда молодые люди подошли совсем близко.

— А вот и пикничок! — заорал кто-то из них.

— Пикничок с водочкой! — подхватил другой.

— Пикничок с девочкой!

«По анашой», - уверенно определил состояние компании полковник, достал из кармана, положенную туда ранее сигарету, и закурил.

- Что нужно, ребята? — спросил Игорь, поднимаясь на ноги.

— Гитарку дай поиграть, завтра вернем, — пискнул совсем мальчишеский голос.

— А дядя даст нам закурить, — трезво сказал сутулый широкоплечий парень, видимо, старший в этой стае.

— Ну что ж, — произнес весело Павел Николаевич, — закурить так закурить.

Он сделал два шага к машине, открыл дверцу, нагнулся и взял в руки теплое оружие. «Нагрелось за день на солнце», — подумал он и, повернувшись, шагнул вперед. Щелкнули взведённые курки.

— А ну-ка, парни, — негромко сказал полковник. — Мотайте отсюда.

— Да ты чё, в натуре... — загнусавил было вожак, но умолк, — ствол ружья был направлен ему в грудь.

Боковым зрением полковник заметил, как один из подростков резко нагнулся. Он выстрелил в воздух.

Через несколько секунд полковник и его гости остались одни.

— Вовремя стреляете, полковник, — сказал Игорь.

— Это моя бывшая профессия, — пожал плечами Павел Николаевич, укладывая на место ружье.

— Профессия убивать людей? - тихо, но отчетливо спросил Игорь.

Один бронетранспортер горел, второй слетел с дороги под откос, и полковнику были видны только его передние колёса и часть днища. Атакованная по всей длине колонна, вела бой за поворотом дороги. БТР, в котором ехал Павел Николаевич Пожарский, был предпоследним в колонне, и полковник, теперь лежа с десятком солдат и лейтенантом из последнего, — горящего, — БТРа по другую сторону шоссе, тихо материл молодого солдатика - водителя, который со страха не справился с управлением.

Они стреляли по атакующим душманам, выжидая момент, когда можно будет одним броском достичь поворота дороги и соединиться со своими.

Слева, по ходу движения колонны, к шоссе почти вплотную прижимались отвесные скалы, справа тянулась неширокая долина речушки, откуда и атаковали «духи». Скалы теперь находились за спиной обороняющихся, и отступать было некуда.

— Товарищ полковник, товарищ полковник, смотрите! — Павел Николаевич взглянул по направлению вытянутой руки лейтенанта и вздрогнул. В суматохе боя никто не заметил, что в скалах, на высоте двух с половиной-трёх метров пробита тропинка. По ней сейчас и шли несколько десятков душманов. «Еще десять—пятнадцать минут, и они спрыгнут на наши головы», — подумал полковник.

— Держите оборону, лейтенант, и дайте мне ваш пистолет с глушителем.

Он пополз назад вдоль дороги к уже не горящему, а чадящему бронетранспортеру. Там скалы под прямым углом отступали от шоссе метров на восемьдесят. Полковник забрался под днище, устроился за колесом и взял на прицел поворот тропинки. Первый душман появился через восемь минут. Он осторожно выглянул из-за скалы и, осмотревшись, шагнул за поворот спиной к полковнику. Павел Николаевич спокойно, как на стрельбище, нажал на спуск. Душман даже не вскрикнув, полетел вниз. Рядом стреляли, поэтому никто не услышал звука падения тела. Второй «дух», уже не глядя по сторонам, ступил на тропинку спиной к дороге и с пробитой головой упал на первого ...

Четвертый не появился, и через некоторое время полковник увидел, что вся группа поспешно отходит.

Павел Николаевич молча разливал чай по стаканам. Ему требовалось время для ответа, потому что он не привык, отвечать в гневе.

Если бы в Афганистан не пришли мы, — сказал он наконец, — то пришли бы американцы.

— Вот пусть бы американцы и позорились, — быстро оказал Игорь.

— Слишком близко к нашим границам, — сказал полковник,— слишком опасно.

— Опасно не это. Опасно вести неправедную войну в чужой стране. О чем вы, полковник?! Скажите лучше, что должны были выполнить приказ.

— Да, — сказал Павел Николаевич. — Я должен был выполнить приказ. Но, поверьте мне, Игорь, я не знаю, что перевесит на чаше весов истории — моя присяга Родине или ваш пацифизм.

— Все-таки надеюсь, что мой пацифизм, — жестко сказал поэт.

— Надеяться ваше право, — грустно произнес полковник и положил в костер несколько сухих веток.

— Мальчики, я вас люблю. — звонко сказала Лена. — Не ссорьтесь. Давай те лучше пить чай.

Уже совсем стемнело. Лена пошла к воде мыть посуду, Игорь настраивал гитару, полковник, не мигая, смотрел на костер, огонь которого согревал его еще не старое сердце.

А неугомонный Терехов задремал, уронив голову на руки, и ему привиделись море и плоский берег, из которого торчала кирпичная полуразрушенная стена. На внутренней стороне стены чудом сохранился кусок выцветших обоев, и к нему тремя кнопками была прикреплена большая глянцевая фотография: приземистый новенький танк, на башне которого сидит Игорь с гитарой, чуть ниже Лейка положила руку на ствол орудия, у правой гусеницы — полковник, а у левой — он, Валерка Терехов: и все четверо улыбаются прямо в объектив.