Поклоны

Ф. М. Достоевскому. Идiотъ

В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу. Было так сыро и туманно, что насилу рассвело; в десяти шагах, вправо и влево от дороги, трудно было разглядеть хоть что-нибудь из окон вагона. Из пассажиров были и возвращавшиеся из-за границы; но более были наполнены отделения для третьего класса, и все людом мелким и деловым, не из очень далека. Все, как водится, устали, у всех отяжелели за ночь глаза, все назяблись, все лица были бледно-желтые, под цвет тумана. Обращала на себя внимание парочка у окна, не единожды прерывавшая дрему соседей звонким смехом и несколько фривольными высказываниями. Вот и сейчас чернобровая красавица – откуда только силы берутся? – смеялась, а молодой человек в чине поручика самодовольно покручивал жиденький ус. Сидящий напротив весельчаков маленький человечек, обмотанный по самую макушку клетчатым шарфом, неодобрительно и зябко передернул плечами и устремил выцветший взгляд наружу, где, впрочем, кроме тумана ничего и не было. Старуха изрядных лет, помещавшаяся через проход наискось от парочки, чопорно поджала губы и покачала головой, приглашая взглядом своего спутника разделить благородное негодование от столь небонтонного поведения. Спутник, так себе мужчина средних лет с надменно выдвинутой вперед нижней челюстью, был одет в гражданского, хоть военная выправка, цепкий взгляд и общая подтянутость, пожалуй, говорили о недавней отставке, никак не отреагировал, хоть и посмотрел на троицу внимательно.

– Прохладно, не правда ли? – отсмеявшись, обратилась к человечку девушка.

– Да-да, вы правы, жуткая стужа, - промямлил тот, и поскорее отвернулся обратно к своему туману.

Поручик бросил выразительный взгляд на свою попутчицу, и они тотчас заговорили о чем-то своем, как казалось, живом и волнующем. Человечек неотрывно смотрел в окно и по-видимому боролся с каким-то внутренним желанием, о чем говорили его руки, нервно прыгающие по коленям, и судорожно сжимающиеся пальцы. Наконец, он решился.

– М-м-милостивый государь, виноват-с, сударь, – обратился он к поручику, негаданно для себя самого пустив петуха. – Кха! Кха! А что-с, Петербург большой город-с?

Поручик удивленно приподнял брови, но тем не менее ответил учтиво:

– Вестимо большой. Хоть конечно и не Европа, откуда вы, сударь, по-видимому едете.

Лесть была достойной военного, а точнее, грубой, поскольку человечек был настолько скудно и запущено одет, что даже для вагона третьего класса выглядел бедно. Впрочем, он сам не преминул обратить внимание собеседника на ошибку.

– Ну что вы, что вы, я из провинции-с. Позвольте представиться, бывший земский начальник, Аристарх Митрофанович Скудельников, – человечек пожевал губами и понизив тон до полушепота добавил: – Идиот-с.

Обязательные при знакомстве улыбки начали сползать с лиц молодых людей, уступая место совершеннейшему недоумению. Старуха громко причмокнула, ее сосед уставился на человечка.

– Как вы сказали? – неучтиво и слишком громко переспросил поручик, забыв представиться, чем привлек внимание скучающего люда вокруг. Человечек огляделся, заметил множество устремленных на него глаз и привстал.

– Позвольте представиться, – ясно и не без позерства сказал он, – Аристарх Митрофанович Скудельников, бывший земский начальник, – и не сбавляя тона присовокупил: – Идиот-с!

Послышались смешки и чьи-то негромкие, но явственные аплодисменты. Студенты, ехавшие теплой компанией в конце вагона, с живым интересом приподнялись со своих мест, чтобы взглянуть на новоявленного шута, скрасившего последние версты опостылевшей дороги. Старуха перекрестилась, достала из обширного дорожного ридикюля облезлый лорнет и с явным неудовольствием посмотрела на нарушителя общественного порядка. Ряженый гражданский рядом помрачнел, вытащил из кармана блокнот, черкнул в нем пару строчек и задумчиво воззрился на говоривших. Запахло чем-то интересным и вокруг маленького сгорбленного человечка уже начали собираться пассажиры, изнывавшие от скуки на протяжении всего пути. Поручик, оглянувшись на спутницу, медлил. Ему не хотелось участвовать в балагане, который затеял, по-видимому, действительно нездоровый человек, но правила приличия требовали продолжить разговор. Молодой человек решил притвориться, что не расслышал.

– Позвольте, я что-то не совсем...

– Не надо, не утруждайте себя! – перебил поручика человечек, – я вам объясню. Это не займет м-много времени-с, тем более мы уж и подъезжаем, так что буду краток-с. Я, видите ли... – он встал на скамеечку, бог весть откуда взявшуюся в вагоне третьего класса, которую господа обычно подставляют под ноги, но со всем этим все равно остался много ниже военного, – я действительно идиот. Да-с, господа, Идиот!

Аристарх Митрофанович размотал шарф, обнаружив изрядную плешь и нездоровую синеву щек.

– Все дело в том-с, что я болен, увы, неизлечимо и тяжело, мне осталось совсем немного пожить в этом безнадежном мире-с. И вот, вместо того чтобы достойно доживать последние деньки у себя в деревне, я-с, как видите, одержим бесом странствий. Продал все, что имел, деньги сложил вот в этот саквояж и... еду-с, в столицу, посмотреть, так сказать, напоследок, промотать все и помереть.

Глаза слушателей явственно заблестели, как это бывает, когда в обществе упоминается о приличной денежной сумме, один из студентов дернул говорившего за рукав – не распинайся, мол, о своем богатстве при этаком собрании – но человечек погладил по блестящему боку приличный дорожный саквояж, лежавший рядом, и продолжил.

– Пока я ехал, понял, что пустое это, прожил я жизнь пусто, гнусно, бесполезно-с. И вот сейчас дал мне Господь способ умножить добро на земле, – он оглядел безмолвных слушателей и закончил: – и деньги эти я хочу раздать всем вам.

Поднявшийся вслед за этим гомон без труда бы охладил пыл любого лектора (первой вскочила со своего места старуха, и подобралась прямо к оратору, с силой отпихнув двух студентов), но голос Аристарха Митрофановича удивительным образом приобрел какую-то неземную силу и накрыл весь этот гул своим густым звучанием.

– Господа-с! Я хочу, чтоб вы взяли эти деньги, поделили меж собой и потратили по своему усмотрению. Мне же от вас надобно только одно – вспоминайте иногда в своих молитвах раба божьего Аристарха.

Поезд уже вползал на станцию. Сосед старухи резко встал и расталкивая образовавшуюся вокруг Скудельникова толпу, неожиданно глубоким басом обратился к оратору.

– Послушайте, вы, благодетель наш негаданный. Позвольте-ка взглянуть на ваши документы.

Окружающие замерли. В возникшей снова тишине человечек трижды перекрестился, набожно пошевелил губами и снова обратился к своим зрителям, не глядя на мужчину:

– Я оставляю вам сей груз, который в могилу, как справедливо говорят, не унесешь. Поделите эти деньги по-братски, не ссорясь, и не забывайте о…

Мужчина крепко ухватил человечка за локоть и зашипел:

– Хватит комедию ломать, господин хороший. – Он смотрел на Аристарха Митрофановича не отрываясь, и лишь бросил в сторону остолбеневшего поручика: – Возьмите саквояж и не спускайте с него глаз. У меня есть основания предполагать…

Что именно предполагал мужчина с надменной челюстью осталось неизвестным, поскольку его перебила завизжавшая во всю силу своих немаленьких легких старуха:

– И-и-и-и-и, люди добрые, глядите как этот разбойник денежки ваши прикарманить хочет, и-и-и-и!

Она вцепилась железной хваткой в ручку саквояжа, и что было сил рванула на себя.

Толпа встречающих на перроне с криками бросилась врассыпную, когда взрыв приподнял вагон нумер четыре едва остановившегося на втором пути Варшавского вокзала поезда, и почти расколол надвое, позволяя крепчающему пламени беспрепятственно пожирать все на своем пути. Молодцеватый детина лет тридцати с пышной щеткой усов и румяными крепкими щеками, стоявший поодаль от других встречающих у черного легкого экипажа, пошатнулся и едва не упал. Рука его сама полезла в карман и вынула служебную записку, где значилось, что после важнейшего задания с внедрением в ряды Земли и Воли в Петербург возвращается секретный сотрудник Департамента полиции N., соблюдающий строжайшее инкогнито. Румяному молодому человеку предписывалось встретить N. и сопроводить его на конспиративную квартиру для встречи с начальством.

Словесное описание агента включало в себя военную выправку, средний рост и выдающуюся вперед нижнюю челюсть.

Нилу Гейману. Гений

С тобой невозможно жить. Даже находиться в одном помещении больше десяти минут опасно, что уж говорить о постоянной жизни в соседней комнате! Сам того не замечая, ты стал ядом, отравляющим души тех, кто тебе близок. И вместе с тем ты бог для всех остальных, абсолютно чужих нам людей, восхищающихся каждым новым всплеском гениальности их идола.

Ты не просто неприятен, не просто раздражаешь или заставляешь злиться, а будишь желание убивать, ломать, крушить, резать. Ни в одном из твоих отточенных рассказов нет и тени описания того, что с тобой готов сделать человек, отвечающий на письма и звонки поклонников, ведущий переговоры с издательствами, укутавший тебя таким мирком, чтоб не было ни малейшего повода среагировать на что-то извне, на что-то, отвлекающее тебя от гениальных творений.

Я расскажу, какие мечты посещают голову этого человека, что он чувствует, о чем думает, что ему снится. Этот человек сделал из графомана, каких сотни тысяч, кумира миллионов, каких единицы, и получил за это боль, железными когтями рвущую сердце. Этот человек – я, и имя мне Ненависть.

Ты заперся у себя, я слышу пулемет клавиш сквозь приглушенного Вивальди. Ты опять поставил на повтор его "Зиму" из "Времен года", я ненавижу эти 8 минут, идущие по бесконечному кругу, превращающиеся в 16, 24, 32... Но тебе так легче писать.

Что ж, и мне так легче, стискивая зубы, с силой давя на клавиши ни в чем неповинного ноутбука, посыпая все вокруг пеплом, оставляя следы от затушенных сигарет на полироли стола и питая рвущуюся наружу ярость; так легче писать о картинах, которые встают перед моими глазами во сне и наяву.

Я мечтаю о бессмертии. Для нас обоих, не только для себя. Мне не доставит удовольствия твоя смерть, хотя бы потому, что после нее тебя немедленно возведут в ранг высшего существа, бога, вернувшегося на небо после недолгого земного пути. Кто заметил, когда умер Джордж Харрисон? Станислав Лем? Поль Мориа? Марлон Брандо? Они были гениями, но им не посчастливилось – они дожили до старости. И весь мир был в трауре после смертей Элвиса, Леннона, Меркьюри, Кобейна... Поэтому я хочу, чтоб ты старился, хочу смотреть, как расползаются пигментные пятна по твоей коже, как укрупняются родинки, выцветают глаза, горбится спина, становятся узловатыми суставы, обвисают щеки, выпадают зубы и волосы, слабеют ноги, стираются подошвы туфель от непрерывного шарканья и как дрожит рука, подносящая ко рту ложку с протертым овощным супом.

Но я желаю нам бессмертия не только для того, чтоб упиваться твоим старением, я хочу сделать смерть мечтой, главным словом в твоих молитвах, единственным, чего бы ты алкал каждый миг своего существования. Человечество, довольно изобретательное в этом плане, не придумало еще таких пыток, которыми была бы заполнена твоя жизнь. Главный инквизитор был бы лентяем и невеждой по сравнению со мной, а древние китайцы – мальчиками на побегушках. Для самых сильных ощущений были бы наняты писатели и сценаристы фильмов ужасов, сам Стивен Кинг написал бы несколько новых рассказов специально для меня, потому что благодаря твоей графомании и делу всей моей жизни от денег сейчас можно прикуривать, не ощущая при этом никакого дискомфорта.

Закрываю глаза, и погружаюсь в сладостный мир грез, с счастливой улыбкой на губах.

...В подвале, к стене которого ты прикован, светло, сухо, тепло, нет ни малейшего намека на застенки иранских тюрем или пыточные камеры. Перед тобой стоит аппетитная еда, горячий кофе, наполняющий все помещение чудесным ароматом. Но цепь, ведущая от твоих рук и ног к кольцу в стене слишком коротка, так, что не дотянуться. Еда и кофе стоят на металлическом горячем поддоне, чтоб они не прекращали источать запах, от которого желудок переворачивается после трехдневной голодовки. На твоих запястьях прикрытое браслетами живое мясо: кожу ты содрал во время многочисленных попыток дотянуться до еды. Внезапно свет гаснет. Вскакиваешь, гремя цепью. Свет исчезает первый раз за многие дни; измученный бессонницей, ты уже научился спать при включенных лампах. Слышен скрежет ключа в замке, скрип, шаги, звон посуды, снова шаги, хлопает дверь и... тишина.

Ты еще не знаешь, что твоя тюрьма абсолютно герметична и звуконепроницаема. Все время твоего заключения через спрятанные в потолке динамики ты слышал запись, имитирующую естественные шумы, в подвал через специальный шланг поступал кислород, ты видел людей в черном с закрытыми лицами, которые меняли тарелки и выносили твой горшок, пытался заговорить с ними, кричал, ругался...

А сейчас тебя окружает полная тишина и тьма – без малейшего источника света. К такой тьме глаза не привыкают, ты как будто ослеп. Испуганно шагнув в сторону, наступаешь во что-то мягкое. Шаришь руками. И кричишь от радости, нечеловеческим, животным рыком: тюремщики оставили тебе еду, несколько буханок хлеба и два больших кувшина воды. Ты, урча, впиваешься зубами в мякиш, не догадываясь, что значит этот подарок судьбы. В темноте ты съедаешь и выпиваешь все за несколько дней. Все это время ты слышишь чьи-то невнятные голоса, ведущие неспешную беседу, кажется, совсем рядом. Ты напрягаешь слух, но не можешь разобрать ни слова, тебя бесят эти разговоры, и твое бессилие. Разговоры постепенно стихают, потом вновь возобновляются, и ты гадаешь, слышишь ли ты вообще хоть что-нибудь, или это просто галлюцинации. Раз в день тебя поливают то обжигающе-горячей, то ледяной водой, струи со страшной силой бьют то с потолка, то из стен, а инфракрасные камеры помогают угадывать направление неожиданного душа.

Свет зажигается снова через две недели. Ты лежишь пластом, перемазанный экскрементами, сорвавший голос от крика, с закатившимися, мутными глазами. Последние крошки хлеба ты подобрал с пола языком три дня назад. Безмолвные люди разбивают цепь, завязывают тебе глаза и несут оживлять. Тебя парят в бане, делают массаж, ставят капельницу с раствором глюкозы, предварительно обездвижив, обрабатывают раны антисептиком и колют витамины.

А спустя неделю возвращают в подвал, где появилась широкая мягкая кровать, к которой тебя приковывают, широко раскинувшего руки, закрепив голову и сорвав повязку с глаз. И с последним оборотом ключа в замке начинает играть музыка. Вивальди. "Зима". Ее играет очень плохой оркестр, крайне фальшиво, с несоблюдением тональностей, темпа, ритма. Музыка играет постоянно, без малейшей паузы между повторами. За последующие сутки ты слышишь эту мелодию 170 раз, сходя с ума от желания закрыть уши. Тебе в лицо бьет мощный галогеновый свет, и закрытые глаза не спасают от ожогов сетчатки и головной боли.

Тишина, казавшаяся когда-то столь ненавистной, сейчас мнится благословенной. И сутки спустя она все же наступает. Прерывают ее лишь звуки падающих капель воды. Одна в десять секунд. Скоро твой мозг подстраивается под эти звуки, ты механически считаешь про себя до десяти, начиная снова и снова. И вдруг... Капля падает лишь на двадцать четвертой секунде. Потом на восьмой. Потом почти через полторы минуты. Потом через шестнадцать секунд. Тебя приводит в ярость то, что ты не можешь угадать, когда упадет следующая капля. Ты ждешь, напрягая слух, боясь пропустить этот краткий, ничтожный миг удара капли воды о твердую поверхность. В памяти уже не всплывают ни рой комаров, два дня пивший кровь из неподвижного тела, ни страшная жара, когда ты собирал и пил собственные пот с мочой, ни желудочный грипп, которым тебя заразили намеренно, ни сигаретный дым, наполнявший помещение, заставляющий судорожно сокращаться легкие завзятого курильщика... Твоей вселенной стали "Кап... Кап... Кап..."

...Я вынырнула из своих грез, услышав, как ты, очевидно не в первый раз, зовешь меня из соседней комнаты. Быстро закрыла крышку ноутбука, и приподнявшись со стула, пробормотала:

– Иду... Иду...

И уже подойдя к двери и откашлявшись, крикнула в ответ:

– Уже иду, иду... сынок...

Антуану де Сент-Экзюпери. Время

Одним тихим летним вечером, когда случайные звуки приобретают особую прозрачность, а очертания предметов становятся зыбкими и непрочными, в заброшенной беседке по ту сторону Закатной горы встретились пять человек. Это были Очень Старый Учитель, Веселый Моряк, Добрый Ученый, Строгий Доктор и Молчаливый Путник. Очевидно, они давно сговорились о встрече, потому что после рукопожатий и обоюдных приветствий на шатком столике в центре беседки появились, как по волшебству, дымящиеся термосы с кофе, сладкие булочки и пирожки, кто-то даже прихватил с собой пепельницу, выточенную из причудливого куска дерева. По углам беседки кто-то уже расставил зажженные керосиновые лампы, отчего маленькое помещение обрело удивительно уютный вид.

Насытившись, Моряк и Путник закурили трубки, Ученый сигару, а Доктор демонстративно пересел поближе к выходу из беседки, делая вид, что его бесконечно раздражает дым, идущий, между прочим, совсем в другую сторону. Лишь Учитель не стал ничего делать, а просто разглядывал всех по очереди, опершись подбородком на видавший виды посох.

– Ну что, – сказал Веселый Моряк, выпустив особенно большой клуб дыма, – по-видимому, все наелись и можно приступать к нашей беседе?

Все закивали.

– Учитель, – продолжил он, – начинайте вы.

Очень Старый Учитель неторопливо откашлялся и принял другую позу.

– Что ж, – начал он неожиданно сильным и глубоким голосом без малейшего признака старческого дребезжания, – если никто не против, то я, пожалуй, начну. Уже в седьмой раз мы собираемся здесь, а это значит, что с нашей первой встречи прошло ни много, ни мало двенадцать лет.

Веселый Моряк хмыкнул.

– Время-то как летит! – заметил он.

– И правда, – подхватил Добрый Ученый.

– Тише, – нахмурился Строгий Доктор. – Позвольте же Учителю продолжить.

– Спасибо, Доктор, – ответил тот. – Итак, двенадцать лет… Сегодня я буду говорить о них, а не о двух годах, что прошли со времени последнего собрания.

Ученый улыбнулся. Моряк с интересом взглянул на говорившего и тут же перевел взгляд на свою трубку. Молчаливый Путник вздохнул, а Доктор пожал плечами. Все приготовились слушать.

– Все изменилось с того времени, – продолжал Очень Старый Учитель. – Все изменилось, да и мы уже не те, что были тогда, двенадцать лет назад. Боюсь, кому-то может показаться странным, что я так зацепился за эту цифру. Двенадцать. Для меня это уже немного, а для нашего уважаемого Ученого почти треть жизни. Не смущайтесь, дорогой друг, не в вас дело, я просто хотел привести пример, насколько разным для нас всех может оказаться значение этого времени, пролетевшего, как вы заметили, очень быстро. Вы, быть может, не заметили, что с каждой нашей беседой меняется цель наших встреч, по-другому оцениваются слова, сказанные каждым из вас, наконец, меняемся мы сами. И сейчас все совсем по-другому.

Строгий Доктор отрицательно мотнул головой, но промолчал, оставаясь верным негласному правилу: рассказчика не перебивают.

– Вспомните, ведь мы условились тогда, двенадцать лет назад, каждые два года встречаться здесь, на этом месте в один и тот же день и час, чтобы рассказать, как мы прожили это время, что сделали, чем можем гордиться, а чего стыдиться, мы поклялись говорить друг другу только правду и ни за что не осуждать. Вы ведь помните об этом, правда?

Все снова закивали.

– Но сегодня, говоря о времени, я сам нарушаю законы нашего маленького общества. Я обманывал себя и вас все эти двенадцать лет.

Четыре пары глаз впились в Учителя, четыре рта раскрылись, четыре человека подались вперед, ловя каждое слово.

– Я каюсь перед вами сегодня, дорогие мои. Я прошу прощения за свою ложь и хочу рассказать, в чем она заключалась, – Очень Старый Учитель на миг прикрыл глаза. – Я и сегодня солгал, не сдержался, не смог смолчать. Это были самые долгие двенадцать лет в моей жизни. После каждой нашей встречи я бесконечно анализировал каждое свое и ваше слово. Я думал о том, что я скажу через два года, и будет ли мне что сказать. Вся моя жизнь была подчинена одному желанию – вместить в получасовую речь все самое лучшее, что может сделать человек за два года, все то, чем может гордиться любой представитель нашего общества. Я не спал ночами, и все мечтал, видел перед собой картины моих вымышленных подвигов, великих деяний, затмевающих поступки любого из вас. Время тянулось бесконечно, а я по-прежнему оставался все тем же Очень Старым Учителем, берущим каждый день стопку тетрадей с письменного стола и шагающего в школу, на работу. На обычную, рутинную работу. Я мечтал воспитать поколение героев, людей-гигантов, которым все по плечу, которые перевернут Землю и навсегда изменят вашу и мою жизни. Я пытался учить их добру, прививать общечеловеческие ценности, увлекал их рассказами о выдающихся отпрысках рода человеческого. Но тщетно. Из моего кабинета выходили рядовые военные, скучные госслужащие, обычные коммерсанты. И я вновь и вновь понимал, что приду в эту беседку ни с чем. Простите мне, друзья, я ведь еще могу вас так называть? Простите мне мою зависть и неприятие себя самого, что, в свою очередь, подвигло меня на ложь. Я виноват перед вами…

В беседке воцарилась тишина. Из-под прикрытых век Учителя медленно выкатилась тяжелая слеза и, проплутав во множестве морщин, успокоилась, наконец, в скорбной складке у губ. Четыре человека, не отрываясь, смотрели на эту слезу, боясь нарушить тишину хоть словом, хоть движением. Молчание затягивалось.

– Я э-э-э… - не выдержал, наконец, Веселый Моряк, - мне кажется, что я вас.. . понимаю. Я ведь и сам, бывало, думал о том же.

И эти слова будто прорвали плотину отчуждения, которую тишина выстроила между этими людьми. Все, даже Молчаливый Путник, задвигались и заговорили, громко, в голос, словно стараясь убедить прежде всего самих себя. Ненадолго общий гам перекрыл баритон Ученого:

– …представляете, синтез еще не завершился, а я уже возомнил, что мое имя стоит в одном ряду с… – и его голос вновь потонул в шуме, создаваемом остальными тремя, наперебой вспоминающих подобные

Очень Старый Учитель удивленно смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого, пока его губы не тронула слабая улыбка. Дождавшись, пока собеседники остановились, чтобы перевести дух, он спросил:

– Так значит, вы прощаете меня?

– Не о чем и говорить, дружище, – поспешил отозваться Веселый Моряк. – А теперь, если позволите… Я неделю готовился к своей речи, и будь я проклят, если помню хоть одно подготовленное мной слово.

Дружный смех был ему ответом. И никто не расслышал осторожных шагов, удалявшихся от похожей на китайский фонарик беседки.

Это было Время, снова потерпевшее поражение.

Евгению Гришковцу. Никотин

Я проснулся сегодня довольно поздно. Не то что бы совсем поздно, в час или в два, но довольно – ненамного раньше полудня. Пробуждению моему, вовсе не такому приятному, предшествовала долгая и упорная вечеринка, начавшаяся, кажется, еще в прошлом столетии, а чем она закончилась, я не знаю. Потому что Олег…

Олег. Я рывком сбросил с себя одеяло и резко поднял с подушки болезненно гулкую, как ржавый колокол, голову. Это незатейливое движение отозвалось во всем теле мучительными искорками боли, со скоростью света пробежавшими между всеми моими нервными окончаниями. Скрипнув зубами, я мужественно спустил ноги с постели на холодный пол и заставил те мышцы, которые еще не совсем взбунтовались, установить свое тело в вертикальное положение. Олег. Это имя металось в голове, отскакивая от твердых стенок черепа, все время, пока я натужно совершал обычные действия: писал, умывался, чистил зубы, брился, одевался, попутно ужасаясь царящему в квартире беспорядку, который, уже окончательно закрепившись в углах комнат, брал на приступ и места вроде центра спальни, обеденного стола, стульев, кресел, коридора и прихожей. Кухня и ванная сдались уже давно. Олег. Натянув тенниску, я мрачно уставился на себя в зеркало. Ужас. Мешки под глазами, начавшие обвисать щеки и кожа под подбородком, живот, который согласно шутке "не ОТ пива, а ДЛЯ пива". Ха-ха-ха. В общем, из зеркала на меня, насупившись, смотрел среднестатичный такой дядька, со всеми признаками наступающего сорокалетия и уже наступившего похмелья.

Чуть не плюнув в собственное отражение, я прошел на кухню, включил кофеварку и принялся шарить по карманам в поисках сигарет. Естественно, пачка обнаружилась только после долгих поисков под кроватью (и как она туда попала?) и, конечно же, она оказалась пустой. Не дав бессмысленному гневу охватить себя полностью, я довольно аккуратно пнул ножку стола и громко выматерился. Стало отнюдь не легче. «Олег», – вяло подумал я, и поплелся обратно на кухню, чтобы выбрать в пепельнице бычок подлиннее. Выходить из дому без сигареты и чашки кофе я не собирался. Отхлебнув порядочный глоток и скривившись от вкуса полусгоревшего табака, я бездумно глянул в окно.

В окне была зима.

Не та, когда ты веселый, с румянцем во всю щеку, тащишь за собой санки, только что скатившись с крутой горки. И не та, когда ты, насквозь мокрый, празднуешь победу на развалинах ледяной вражеской крепости, машешь шапкой-ушанкой и орешь во все горло. Это была даже не зима, раскрасившая стекло красивыми узорами, на которые так хорошо смотреть в тепле, попивать горячий чай с лимоном и думать о каких-нибудь глупостях, ощущая приятное покалывание в пальцах ног оттого, что там, за окном, кому-то промозгло и холодно, а тебе здесь, дома, так хорошо. Почему такая зима бывает только в детстве?

Сейчас была другая зима. В этой зиме я должен был думать о зимних покрышках и о счетах за коммунальные услуги, о том, что заболеть я никак не могу, потому что на работе аврал, и о том, как бы не упасть со скользких ступенек, выходя из подъезда. Снеговики и снежные бабы, стоящие во всех дворах, уже просто раздражают, а вся эта новогодняя суета еще лет пятнадцать назад набила оскомину. И нужно купить всем подарки, решить «у кого встречать», скинуться «на стол», прийти и выпить сразу, потому что "с мороза", повосхищаться елкой, набить живот так, что и встать тяжело, выпить кислого шампанского и покричать "ура" после приветствия Президента Российской Федерации и пить, пить, пить… Заснуть прямо в каком-нибудь кресле и проснуться от крика в прямо в ухо, что "а вот и Женька!", и что меня долго искали, и выпить по этому поводу очередную штрафную и знать, как скверно отзовется во всем организме эта дикая смесь шампанского, водки, коньяка и чего-то еще потом, днем или вечером первого января, во Всероссийский День Страшного Похмелья. Иногда отчаянно тошнить в туалете, мутно удивляясь, и потом, решив, что майонез в оливье, очевидно, был несвежим. Да. И мандарины под кожурой скисли.

Горящий фильтр сигареты жег пальцы и губы, а я все смотрел в окно, не чувствуя на своем лице гримасу ненависти к зиме, Новому году, себе, Олегу… Олег! Закашлявшись от едкой вони, я отправил чадящий фильтр обратно в пепельницу, одним глотком, обжигая небо и язык, допил кофе и положил чашку на гору посуды, скопившейся в раковине. В прихожей я взял трубку радиотелефона, чудом оказавшуюся на базе, и сел на стул. Потом встал. Потом снова сел. Надо было просто набрать семь цифр, семь легких цифр, навечно вбитых в память, одно трехзначное и два двузначных числа, которые я набирал бессчетное количество раз и именно поэтому я не мог себя заставить набрать их сейчас. Что я скажу? Что ненавижу его? Что он подлец? Что я его убью?

Олег… И зачем он пригласил меня на эту вечеринку, на "генеральную репетицию", как он выразился, за пять дней до Нового года? Ха, зачем... За тем. "Приходите с Аней", – сказал он, и наверняка гаденько так ухмыльнулся. Приходите. Я вскочил со стула и, сжимая трубку, начал мерить шагами прихожую. Неплохое это изобретение, радиотелефон. Пронеслось в голове, как призрачное напоминание о том, что могут быть и нормальные, даже положительные мысли.

Своего старика с наборным диском я сменил года три назад. До этого мне как-то нравилось ощущать себя ретроградом, и я обожал этот полущелкающий, полужужжащий звук, издаваемый диском при его накрутке. И лишь когда помехи в трубке стали совсем уже невыносимыми, а пластмассовый, пусть и советский (а значит крепкий и толстый), корпус треснул в трех местах, стало ясно, что пора покупать новый аппарат. Сначала я хотел купить такой же телефон, но, походив по магазинам, понял, что кроме уродских изделий "под старину" с изогнутыми трубками, обильной позолотой и белым пластиком, призванным имитировать слоновую кость, аппаратов с наборными дисками больше не купить. "С рук" покупать я не любил – не то что бы брезговал, но… Порасстраивавшись дня три, я пошел и купил радиотелефон. С Олегом.

"Небось, давно спланировал все", – накручивал я себя. – "И с Котом, и с Прохиными, и с Кирой и с остальными договорился, чтоб напоить меня поскорее. А обставил-то как!" И рука снова потянулась к карману в поисках сигарет.

Олег позвал в свою холостяцкую квартирку в Черемушках всех наших университетских друзей с женами и подругами, когда выяснилось, что почти все мы будем отмечать Великий Зимний Праздник по отдельности, кто с семьей, кто с другой компанией, кто корпоративно. Компания выпускников МАИ должна была, по его замыслу, посидеть, попить, поесть и вспомнить молодость. "Ну, ты-то сидеть не собирался, – мстительно думал я. – У тебя в планах другое было, ага? АГА, С-СУКА?!" Он был в каком-то длинном вязаном свитере и с бородой, которая появлялась примерно раз в полгода и спустя месяц сбривалась начисто. Он был по-мужски, зрело, красив и знал это. Это знали все, и я в том числе, выгодно оттеняя его высокий рост и великолепные волосы и зубы своей середнячковой внешностью. Но соперниками на ЭТОМ фронте за всю нашу двадцатилетнюю дружбу мы не были никогда – так уж сложилось. Наверное, наше уважение друг к другу и по-настоящему крепкие дружеские отношения этого не позволяли. Раньше. А теперь…

С Аней я познакомился около пяти месяцев назад. Одинокая, спокойная, работала каким-то менеджером в какой-то фирме. После легкого флирта между нами установились приятные и необременительные для обеих сторон отношения. Кафе, рестораны, иногда кино и прогулки в парке, когда осенняя хлипкая погода позволяла. После месяца знакомства она мне отдалась – так же просто и спокойно, как делала все остальное, а после оделась и уехала домой. Аня жила со старенькой мамой, за которой ухаживала уже несколько лет, и которой я был представлен три недели назад. Мы посидели по-домашнему, за чаем с тортом, любимые мамины белые розы благоухали в вазе посреди стола, и к концу вечера я окончательно превратился из "молодого человека" в "Женечку". Я не предлагал Ане переехать ко мне, понимая, что это невозможно и вообще не задумывался о каком-то другом виде отношений. Мы встречались три-четыре раза в неделю, созванивались почти каждый день, я не был слишком требовательным в сексе, а она была в меру страстной любовницей, мы получали друг от друга все, что нам требовалось, у каждого из нас было по браку в прошлом, не было детей в настоящем, а о будущем мы не думали. И ничего не собирались планировать. Рядом с ней я чувствовал себя… мммм… ну, просто хорошо. И она, кажется, тоже.

А вот Олегу она сразу не понравилась. Хотя нет, как же, это он мне зубы заговаривал, уже тогда на нее глаз положил. Я плюхнулся обратно на стул. Черт, как хочется курить!

На следующий день после того, как мы посидели втроем в каком-то баре, Олег мне позвонил и сказал, что "Аня конечно очень милая, и тебе, старик, с ней явно здорово, но ты меня прости, это не мой тип" и наворотил еще кучу какой-то галиматьи. Я отшутился в том плане, что, мол, не невесту ему подсовываю, а просто знакомлю со своей девушкой. Он тоже пошутил, перевел разговор на другое, и я повесил трубку с каким-то осадком в душе. Но даже это не могло поколебать нашу дружбу: подумаешь, не приглянулась Аня лучшему другу, тем более, что сам Олег об этом больше не вспоминал и при встрече с ней всегда был искренне приветлив, и прямо-таки лучился доброжелательностью. Нет, не доброжелательностью он лучился. Похотью. Я упрекнул себя за то, что не заметил этого раньше и тут же мысленно заорал, что заподозрить его в чем-то таком после стольких лет было все равно, что уличить себя в краже денег из собственного бумажника.

Олег не был бабником, но женщины к нему тянулись, что неудивительно с такой внешностью, и он редко им отказывал. А еще он обладал редким даром расставаться со своими пассиями без скандалов и ссор, и ухитрялся поддерживать с ними впоследствии вполне дружеские отношения. Своих избранниц Олег именовал не иначе, как "малышками", и если на очередных посиделках рядом с ним сидела очередная красавица, он представлял ее "а это моя малышка, Галя! (Света, Жанна, Оля, Таня и еще десятка три имен)", и все его друзья привыкали к ней на ближайшие месяца два. Не меньше, но редко, когда больше. В молодости Олег чуть было не женился на очередной Лене, но вовремя дал по тормозам, и они сейчас, как ни странно, чуть ли не лучшие друзья. Не считая того, что он крестный отец ее сына и приятельствует с Лениным мужем, заместителем Главного в крупной строительной фирме, и я не удивлюсь, если Олег их и познакомил.

Что касается меня… Аня стала первой женщиной, обратившей внимание на скромного архитектора из Горплана за последние… Года три. Или четыре. Считая случайные связи. И вот теперь…

Я на нее даже не сержусь. И не обижаюсь. Потому что… Просто не могу. "Шлюха!" – сказал я жалобно, глядя в стенку, прекрасно понимая, что ни это слово, ни сама ситуация никак не могут относиться к Ане. К моей Ане. Она была просто женщиной, человеком, которому не чуждо ничего ничего человеческое. В голове закрутился веселенький мотив. "Люди встречаются, люди влюбляются, женятся…" Я постарался взглянуть на себя со стороны. Почти сорокалетний мужик съежился на краю стула, сжимая трубку радиотелефона, проигрывает в голове дурацкую песенку времен застойных семидесятых и смотрит прямо перед собой. Смотрю. И думаю. Нет, все-таки мне немного обидно. Аня, ты могла бы, наверное, сказать, или… Или просто порвать со мной, было бы больно, но не так. Ты ведь… ты. Но ты ладно, а вот Олег…

Олега я ненавижу.

Я постарался ненавидеть Олега. Не получилось. Хорошо, тогда так. Мой лучший друг, с которым тонна соли съедена, канистра вагонная водки выпита, увел у меня девушку. Сказал себе и прислушался к тому, что происходит внутри. Внутри была испугавшая меня пустота. Сейчас бы одну только сигарету! Олег…

Когда я, уже изрядно выпив, заглянул на кухню в поисках Ани и увидел, как они обнимаются, пустота пришла впервые, но быстро утонула в волне злобы, ревности, обиды и сам не знаю, чего еще. Ровным и спокойным, как мне казалось (на самом деле сиплым и жалким), голосом, я вопросил, не спросил, а именно вопросил: "Мне подождать поцелуя?" Сквозь туман, застивший глаза, я увидел, как Аня с Олегом буквально отпрыгнули друг от друга и… и глаза, блудливые, трусливые глаза моего лучшего друга сказали мне все. Потом я, кажется, заплакал, и побежал в прихожую. Вокруг мелькали лица, кто-то кричал, а я дрожащими руками натягивал пальто, шапку, повязывал шарф. Когда Олег попытался схватить меня за руку и удержать я хотел ударить его в лицо, больно ударить, но промахнулся. Бросившуюся ко мне Аню я просто оттолкнул, сильно, она чуть не упала. Потом закричал не своим голосом и бросился бежать из этого дома. Ссыпавшись по лестнице, я бросился в спасительную круговерть дворов, то шел, то бежал, шарф постоянно разматывался и, в конце концов, я его сорвал с шеи и бросил на снег. Я курил одну сигарету за другой.

Потом я, кажется, долго не мог понять, почему играет песня "My way" Синатры и сообразил, наконец, что это мой мобильный. Я вытащил телефон из кармана брюк и, увидев на дисплее "Olegek", сладострастно швырнул трубку в стену дома, возле которого я стоял. Крошево из дорогого пластика, стекла и микросхем окропило снег, и я пошел дальше. Помню круглосуточный киоск, возле которого я пил водку из пластикового стаканчика в компании какого-то мужика, которому долго рассказывал, как мне плохо, а он сочувствовал, и все уговаривал повторить, помню, как шел куда-то и пил ту же водку прямо из бутылки, потом поймал такси и предлагал водителю выпить со мной… Как я доехал, дошел до кровати и провалился в сон было скрыто черным провалом в памяти. Кажется, я плакал во сне.

Измученный воспоминаниями, я перевел взгляд на трубку радиотелефона, судорожно зажатую в руке, и обнаружил, что звук звонка почему-то отключен. Когда и как я его отключил, мне было неведомо. Я нажал на кнопку и почти сразу телефон обрадованно зазвонил. На дисплее стояло "Olegek". Я сбросил звонок и отключил звук, не отрывая глаз от трубки. Секунд через десять экранчик вновь зажегся. "Ania". Я снова сбросил. Олег и Аня продолжали звонить попеременно еще минут пятнадцать, а я каждый раз сбрасывал. Наконец, наступила пауза минут в пять, а потом на дисплее высветилось "Ania mob". Значит, едет сюда. Я выключил телефон, аккуратно поставил его на базу и прошел в спальню, приказывая себе выдержать характер и не открывать дверь. Ключей у нее (все еще!) не было. Я повалился прямо в одежде на неубранную кровать и ощутил спазм в легких. Они требовали никотина, причем срочно. Но снова закуривать бычок было противно. Я закрыл глаза и постарался не думать о сигаретах, об этих "раковых палочках", толщиной в полпальца, о самой сладкой первой утренней затяжке, о магии горения тонкой бумаги и табака, о дыме, насыщающим голодные легкие, наполняющем тело расслабленностью. У меня не получалось не думать об этом, но зато Аня и Олег отошли на задний план. Они отступили и растворились в одном желании: курить! Я лежал, и мысленно курил сигареты пачками, десятками пачек, разбавляя их толстенными сигарами, сигаронами, сигариллами…

Мои мучения прервал звонок в дверь. Я машинально привстал с кровати и сразу лег обратно. Из-за двери раздался приглушенный голос Ани: "Женя, открой!". Она постучала. "Милый, открой, пожалуйста, открой!" Милый! Против воли мне стало тепло. Она снова позвонила, продолжая что-то говорить. Я встал, на цыпочках прошел к двери и осторожно сел на пол, прислонившись к ней спиной. "Мы искали тебя вчера… приехали сюда, а ты все не открывал… я звонила тебе все утро… Женя, родной…" Сгусток тепла расползался из сердца по всему телу. "Женя, я просто сказала ему, что очень хочу за тебя замуж, а он обнял меня… просто, от радости… Женя, я люблю тебя, открой, пожалуйста…" Я попытался встать, но внезапно ослабевшие ноги отказались меня держать. "Я привезла тебе сигарет, Женя, у тебя закончились, наверное…" Замок щелкнул, оттянутый дрожащими пальцами.

Через два месяца я бросил курить. Беременным вреден никотин. Да и не только им.

Виктору Пелевину. Выход ко входу

Проснувшись утром, как обычно, на мокрой от слюны, стекающей из правого уголка рта, подушке, Толя скривился. С такой гримасы начинался каждый день, каждое действие, а каждая мысль вызывала собой внутреннюю гримасу, в которой кривились уже печень, сердце или легкие, иногда желудок и никогда – мочевой пузырь. Из такой, уродливо перекошенной нервными сокращениями мышц, жизни, следовало выйти, сделать решительно шаг наверх (или вниз?), чтоб исчезли кривляющееся сознание, нарисованная на радужке глаз брезгливость, чехарда с внутренними органами и ОСОБЕННО мокрая подушка; – звук, вроде «кпхыц!», и все. Толя представил себе розовую от набежавшей крови воду в ванне, привычно скривился изнутри (что сейчас – печень? нет- нет, желудок!) и сел на кровати. Спустил ноги вниз и угодил прямиком в тазик. Хорошо, пустой. Ни одна жидкость в Толином организме не задерживалась надолго, будь то слюна, моча, кровь, пот или что-то другое; ЦПЖ (цикл прокрутки жидкостей) происходил постоянно и безжалостно, в самых неподходящих для этого местах и в самое неудобное время. Так тело боролось с гипергидратацией, безжалостно выводя излишки жидкостей из всех возможных (и невозможных) отверстий. К необходимости следить за наличием средств и мест, относящихся к личной гигиене в непосредственной близости от себя, примешивались врожденная брезгливость и приобретенная ненависть к собственному организму, то и дело исторгавшему тот или иной продукт своей жизнедеятельности. Сквозь клочья физиологической пелены самоощущений Толя продрался к зеркалу в ванной, бесстрастно зафиксировавшему изнанку красоты человеческого лица. Обыденно мазнув тусклыми зрачками забрызганный зубной пастой прямоугольник напротив, двойник отражения уныло согнулся над раковиной. Из глаз и из носа нещадно текло, высохшая дорожка слюны, тянущаяся от уголка рта к подбородку, неприятно стягивала кожу. «Существо…» - подумалось вяло. Встряхнув головой, Толя сел на край ванны, взял ножницы и начал кромсать время представшего где-то в лобной доле перед мысленным взором дня.

Одеваться. Искать ключи. Потом бумажник. Выскочить из подъезда и вернуться домой за забытыми салфетками. Ехать. Нырнуть в вязкое болото работы. Вынырнуть на обеденный перерыв, нырнуть опять и снова вынырнуть уже вечером. Ехать. Вернуться домой. Допить начатую вчера бутылку. Рвать в туалете и начать следующую. Поставить у кровати тазик. Лечь спать.

Изрезав, таким образом, предстоящие 16 часов, Толя принялся кромсать крупные куски на более мелкие.

Одеваться - с трудом застегнуть на подгузнике для взрослых брюки, неловко рвануть ворот рубашки, чуть не оторвав пуговицу, мучительно кряхтя, согнувшись, натягивать носки, а потом, уже тяжело дыша, туфли.

Искать ключи – несколько раз похлопав себя по всем карманам, постоять пару минут у вешалки, тупо глядя на крючок, на котором должна висеть связка – и на котором она никогда не висит, пройти по всей квартире, хватая разбросанную одежду и проверяя карманы, шарить под кроватью, ванной, шкафом и столом и, наконец, найти разноцветные кусочки металла на двух кольцах с уродливым брелоком под газетой на холодильнике.

Потом бумажник – на мгновение похолодев от ужаса, не обнаружив бумажник в заднем кармане брюк, вспомнить, что доставал из него вчера бумажку с номером телефона, который никогда не будет набран Толиными длинными пальцами, потому что над номером на бумажке написано имя, заканчивающееся на "а". Пытаться вспомнить, куда потом был положен бумажник. Пройти по квартире маршрутом, который был проложен при поисках ключей, и найти сложенный вдвое плохо прошитый кусок искусственной кожи завалившимся за батарею.

Надеть маску и выскочить из подъезда и вернуться домой за забытыми салфетками – уже на улице, почувствовав влагу, с новой силой начавшую бежать по лицу, судорожно обшарить карманы и, найдя лишь ключи с бумажником, взбежать по лестнице на шестой этаж, не дожидаясь лифта. Отбывая положенное наказание в виде ударов сердца о ребра, уколов в боку и хриплой одышки, пытаться, тем не менее, вспомнить, был ли пополнен астрономический запас еженедельно покупаемых салфеток. Схватить пачку, открыть ее, спустить маску, вытереть слезы и, взглянув на часы, снова устремиться к выходу из квартиры, подняв маску обратно.

Ехать – обреченно вцепиться в тронутый ржавчиной поручень, позволять толкать себя неровно дышащей, горячей людской массе, периодически вытирать лоб, щеки, шею, комкая салфетки в кулаке, морщиться от боли в отдавленной ноге, изо всех сил сдерживать рвотные позывы, впитывая носовыми луковицами соцветья запахов одеколонов, духов, кожи, пота, чеснока, мятной жвачки, нагретой резины и сотен других. Не реагировать на взгляды, которые притягивает маска. Толкать и извиняться, чувствуя толчки и принимая извинения, пробираться к выходу и наконец выпасть из утренней переполненной разновидности общественного городского транспорта.

Нырнуть в вязкое болото работы – бездумно ощупать гору папок, накиданных на стол, уронить последовательно письменный прибор, мышку от компьютера и несколько документов, удержать в последний момент монитор и, наконец, со вздохом, открыть первое на сегодня дело. Обрабатывая папку за папкой, под цикаду клавиатуры и тумблер мыши, утираться, сменить рубашку, выходить в туалет и отвечать на телефонные звонки. Пересылать дальше готовые дела и ужасаться количеству еще неоконченных. Выходить в туалет.

Вынырнуть на обеденный перерыв, нырнуть опять и снова вынырнуть уже вечером – спуститься в столовую и, стараясь не дышать, заказать себе обычные вареные овощи и стакан чаю. Хлеб. Взять все это и выйти есть на лестничную площадку. Поев, бороться с соблазном выкурить строго запрещенную сигарету и все-таки попытаться стрельнуть ее, вожделенную, у пары сотрудников. Получить вежливый отказ (сам запрещал откликаться даже на самые настойчивые просьбы о куреве). Вздохнуть, вернуть в столовую посуду, подняться в свою каморку и, после пятиминутного созерцания накопившейся работы, открыть папку. Спустя несколько часов закрыть ее же, по нелепой случайности опять попавшую к нему, потянуться и встать из-за опостылевшего стола.

Ехать – чувствовать все прелести часа пик осязанием, обонянием, слухом. Закрыть глаза, чтобы хоть что-то осталось нетронутым. Стараться не думать о преобладании запаха пота над другими, стоять рифом среди колыхания людского бассейна, предвкушать возвращение домой и плотно закрывать дверь на пути растущего раздражения. Украдкой отжимать насквозь мокрую последнюю салфетку и запрокинуть к концу пути голову, удерживая пошедшую таки носом кровь.

Вернуться домой – хлопнуть дверью, бросить где-нибудь ключи и скрыться за дверью туалета, а затем ванной. Пройти голым в комнату, роняя на пол капли пота, натянуть просоленную домашнюю майку и, упав на диван, включить погромче телевизор. Отметить в программе передач два ток-шоу и документальный фильм, лечь поудобней, закрыть глаза.

Допить начатую вчера бутылку – разогреть очередной полуфабрикат в микроволновке, поставить на поднос тарелку, стакан, минералку без газа, достать вино из холодильника и поспешить обратно к телевизору. Плюхнуться на диван, вскочить, броситься в туалет, вернуться оттуда как можно скорее и налить первую за вечер порцию. Выпить ее залпом, налить следующую и пить ее гораздо медленней, смакуя и удерживая жидкость во рту подолгу. Поесть, запивая еду то вином, то водой. Вытряхнуть из бутылки последние капли прямо в рот во время титров фильма, и, прижав руку к груди, отнести поднос с посудой на кухню. Бросить его прямо в раковину, не замечая звона бьющегося стекла, опереться руками о кухонный стол, застыть в такой позе.

Рвать в туалете и начать следующую – прислушаться к происходящему внутри и, перебирая непослушными ногами, отправиться в туалет. Упасть там на колени и отдаться на волю одолевающих спазмов, извергая содержимое желудка в жерло унитаза, долго, с небольшими перерывами, врастая в белую фаянсовую чашу потными руками. Закончив, наконец, с трудом встать с колен, и, шатаясь, переместиться в ванную, а оттуда, благоухая зубной пастой и персиковым мылом, на кухню. Взять из шкафчика бутылку вина, открыть, и, перекосившись, сделать пару глотков. Заткнуть бутылку пробкой и бросить ее в холодильник.

Поставить у кровати тазик.

Лечь спать – судорожно стянуть с себя майку и повалиться на неубранную со вчера постель, закрыть глаза и кружить сознанием вокруг собственного тела. Провалиться в черноту.

Толя мысленно зарылся обеими руками в гору получившегося конфетти. «Склеить?» - мелькнуло между неосязаемых пальцев. А пальцы настоящие уже заткнули слив пробкой и открутили до отказа кран с горячей водой. Оставалось только вытащить лезвие из старомодной бритвы.

И выйти ко входу.

Михаилу Зощенко. Фиялки

Какие дела нонче деются братцы – страшно и подумать! Эвон, раньше-то оно как, при царском-то режиме было: просто, да скучно, будто и жизни-то нету. Так, название одно. Зато сейчас – красота! Хошь, по панели при, хоть до Лигова, и ни одна сволочь тебе ничего худого не сделает, ну, обругает маленько по матери, да и все, пожалуй. А хошь, в тиятр там, али на фильму какую иди, и опять-таки, знай, за кошелек держись, да получай культурное удовольствие. Не жизнь, товарищи, а прямо сказка какая-то!

А все ж таки и при такой, например, сказке происходят неудобства всяческие. Ну, оно и понятно, чай, не Америка, чтоб, с буржуями ихними на одних удобствах пузо растить.

Кондратий Иванович Сыромятников, такой себе ничего мужичок, в енто самое неудобство попал случайно. Вляпался, можно сказать. И все бы ничего, если б не некая гражданочка М., сердешная, к которой Сыромятников подкатить пытался. Заскочил он, конешно, после службы на квартирку к себе, рубашку нижнюю сменить, да исподнее, да и шею вымыть, чего уж там, коли такое дело. Прифрантился по возможности, пиджачок, у соседа Зуева одолженный, набросил, влез в "парадные" Джимми, которым и всего-то три года и только чуток поцарапанные, и попер к ентой самой гражданке подкатываться. Шурует он, значится, по трантуару, чинно-благородно, зажимает в кулачишке два целковых, заначенные по такому случаю, а в башке в это время думу думает. Как бы мне, думает, мои кровные потратить повыгоднее, чтоб на барышню впечатленье произвесть покультурнее. Первым делом, думает, натурально цветы нужны. Без цветов нонче как без рук, особливо с барышнями. И только он это все успел помозговать, как тут же на углу старушку углядел, божий одуванчик. Чистенькая такая старушенция, в платочке. А у ейных ног корзинка с букетиками. Дрянь, конешно, цветочки, синенькие, мелкие какие-то, однако, других об ту весеннюю пору не наблюдается.

Подходит Сыромятников к старушенции, держится, ясно дело, индифферентно, без интересу. Знаем, мол, все ваши штучки, лишь бы с трудового человека деньгу содрать. Глянул строго.

– А что, говорит, может, и продаешь эту мелочь синенькую?

Обиделась старушка.

– А, может, отвечает, и продаю. Только, отвечает, это не мелочь, а цветы, фиялки зовутся.

Крякнул тут Сыромятников, в затылке почесал, да и спрашивает сызнова:

– А почем, говорит, старушка божий одуванчик, такой, например, букетик мелкий?

– И-и-и, милый, отвечает, и не спрашивай. Так незадорого, мол, отдам, что и сказать не могу.

Помолчали.

– А ты, говорит Сыромятников, все ж таки скажи.

– Всего только и прошу, отвечает, что рупь, да двухгривенный на баранки, да гривенник на чай положи.

Заскрипело тут в башке у Кондрать Иваныча, закрутилось. Это чего это получается, это значит отдаст он свои кровные за эту мелочь синенькую, и останется с полтинничком да двумя гривнами? Это, выходит, на трамвае барышню покатать и крембрюлю какую-нибудь выкушать только и останется? И стало тут неинтересно Сыромятникову думать про такие траты.

– Ты, говорит, старушечка, полтинничек-то сбавь, тогда, может, и куплю твой веник.

А старушечка не сдается.

– Я, говорит, не для того фиялки растила, чтоб полтиннички сбавлять да про веники выслушивать. Плати, говорит, рупь тридцать, да бери букет с моим тебе удовольствием. А не хочешь, говорит, платить, иди себе, милый, не задерживай торговлю.

Экая вредная старушенция попалась, прямо пережиток какой-то!

– Мне, говорит Сыромятников, на цветы твои, извиняюсь, натурально плюнуть и растереть. Я, говорит, их только для барышни и спрашивал, чтоб культурно и с подходом. Сбавь, говорит, полтинник, да и разойдемся.

– Ишь ты, отвечает, плюнуть ему! Да это, отвечает, может, во всей Москве первые фиялки. Ты понюхай, милый, понюхай, чистый мед ведь! Для барышни, отвечает, я, может, гривенник и сбавлю, но больше и не проси!

Бросил тут Сыромятников картуз оземь.

– Давай, говорит, старушка божий одуванчик, свой веник, черт с тобой, пущай рупь двадцать будет!

Завернула ему старушенция букетик, да так ловко, что и не видать его. Только запах идет, и взаправду - сладкий, закачаешься! Отдал Кондрать Иваныч свои кровные, да заторопился к барышне своей – ждет уже поди, сердешная. Приперся к конторе, где барышня та машинисткой, и, верно, стоит, сердешная, и ножкой притоптывает.

– Я, говорит, не в смысле упрека, Кондрать Иваныч, но однако же барышень ждать не заставляют, нехорошо.

И губки надула. А Сыромятников ужом вокруг вьется, да уговаривает.

– Я, отвечает, может, и опоздал, но по обстоятельствам, через эти вот цветы – и букетик показывает. – Я, говорит, самолично их для вас и искал, чтоб вам всенепременно доставить. Вот, фиялки, извольте полюбопытствовать.

Протягивает ей букет завернутый и еще ручкой так делает, мол, не за спасибо, и не пытайтесь. Взяла барышня фиялки, понюхала. И вдруг узрел Кондрать Иваныч на лице ейном гнев и даже презрение. Развернула барышня букетик, глянула, и вдруг как запустит в Сыромятникова!

– Вы, говорит, а губки дрожат, вы… Видеть вас не желаю, вот что!

Повернулась и пошла, только каблучки цокают.

Обомлевший Сыромятников цветы подобрал и взад поперся. Прет по панели как есть, в натуральном непонимании, а тут ему навстречу сосед Зуев, чей пиджак. Поручкались. Рассказал ему Сыромятников все без утайки и фиялки предъявил. Зуев, как фиялки увидал, да как понюхал, ржать начал. Ржет, сукин сын, еще и за живот держится. Вскипел тут Кондрать Иваныч, хотел в промеж глаз залимонить, да стерпел, Зуев мужчина в конплекции, еще и накостылять может. А тот, отсмеявшись, объяснил.

– Обмишурился ты, брат! Ох и ловко же тебя старушенция эта объегорила! Синенькие эти твои – не цветы-фиялки, а лавандой прозываются, травка такая, в белье совать, чтоб свежим пахло. Ей цена гривенник пара пучков в базарный-то день. Да и какие, брат Сыромятников, по Москве чичас фиялки, когда начало марта и эвон, снег еще не совсем сошел? То-то. А для сладости запаху спрыснула эта вредная старушка лаванду духами, вон, вся Москва, что попроще, ими духарится, в каждой лавке есть. Небось и сердешная твоя.

Тут только понял Сыромятников, что уж больно знакомым запах-то ему воспринялся. Кинулся он, конешно, на угол, где старушенция давеча фиялками торговала, да только ее ужо и след простыл. Зашел тут Кондрать Иваныч в пивную, да и просадил остаточки кровных.

В такие вот неудобства иногда нонешняя-то жизнь и втравливает.

А с гражданкой М. вон сосед Зуев гуляет, и даже, говорит, хочет построить с ней ячейку советского общества в плане семьи.

Ну и пущай.

Гарри Гаррисону. Неудачный день

"Какой ужасный день!" – подумал аналитик по сбыту молочного сектора компании "IBM" Маркус Самир Ли. И правда, с самого утра одна неприятность следовала за другой. Началось все с того, что домашний планировщик товаров заказал доставку не того зубного геля – вместо привычного "Интеллиджент Дент" доставили босяцкий "Дент энд Ителлидженс". Привычно сунув голову в нишу утреннего робота, закрыв глаза и разинув пошире рот, Натан ощутил отвратительное сочетание вкусов клубники, сабры и личи, вместо привычных ванильно-мангустиновых оттенков. Мысленно взяв себе на заметку отправить инфрачиповую жалобу, Ли уныло встал в одежную капсулу и приложил безымянный палец к экранчику анализатора. Через пять секунд компьютер выдал оптимальную на сегодня цветовую гамму бриджей и сандалий. Цвет майки варьировался от хаки до серо-голубого. Чувствуя, как щупы капсулы неловко затягивают портупею и закрепляют на ней знак Третьего транспортного потока, Маркус недовольно поморщился. Какие еще неприятные сюрпризы приготовил для него сегодняшний день?

Они не заставили себя ждать.

Стоя в силовом поле подъездной площадки, аналитик смотрел на струи сильнейшего дождя, хлещущие по площадке в каких-нибудь десяти сантиметрах от него и чувствовал, что начинает закипать. Взглянув на карманный новостной дисплей, он убедился, что летний дождливый сезон в Центральном Вашингтонском Метрополисе (ЦВМе) продлен еще на три дня по причине аварии метеорологической образовывающей станции, которая должна была отогнать циклон на запад, в бывшие пустыни Аризоны. Вдобавок, из-за реорганизации Третьего транспортного потока, воздушное управление предлагало воспользоваться Вторым, что означало минимум семиминутную пробку на стыке Балтиморского и Питтсбургского направлений Седьмого района ЦВМ. Ли хмуро взглянул на подлетевшее служебное такси "IBM" и прошел внутрь по образовавшемуся силовому коридору. Лучи пропускной системы облизнули знак на портупее и на плазменном дисплее позади кресла робота-водителя высветились слова: "Добро пожаловать, Маркус Самир! К сожалению, сегодня вы будете вынуждены воспользоваться Вторым транспортным потоком. Приносим свои извинения за причиненные неудобства". Стоя перед дисплеем, Ли выбрал маршрут, соответствующие настроению пейзаж за окном и музыку – одно из последних выступлений группы Muse почти столетней давности. Аналитик любил архаику, с удовольствием слушал древний клауд-рэп, ностальгировал по живым выступлениям старушки Билли Айлиш – еще до того, как она отправилась на Марс в криокамере – и любил щегольнуть знанием давно позабытых старых групп вроде Red Hot Chilli Peppers из бывших Соединенных Штатов или U2 (последние, вроде бы, обретались в Ирландии еще до Всеевропейского Объединения).

Устроившись в машине и активировав массажный диван, Маркус угрюмо посмотрел сквозь прозрачную крышу наверх, где в фиолетовых сполохах рабочие реорганизовывали его законный Третий транспортный поток. Отогнав от себя мрачные мысли, аналитик заставил себя сосредоточиться на предстоящей работе. Сегодня предстоял тяжелый – четырехчасовой! – рабочий день, включающий в себя две презентации, пять деловых встреч, беседу с сотрудниками отдела, детальный разбор деятельности молочного сектора за прошедшую неделю и неизменный контроль за анализирующим графики продаж компьютером. Вспомнив, что вчера ему пришлось самому вносить изменения в выстроенный машиной голографический отчет, Ли тяжело вздохнул. Для полного счастья не хватало еще какого-нибудь срочного вызова в один из отделов сбыта, а это означало переработку минимум на час.

Тем временем такси преодолело Девятнадцатый и Четвертый районы и приблизилось к Седьмому. Маркус вывел на экран неутешительную спутниковую съемку пробки впереди и рассчитал примерное время ее ликвидации – не менее двенадцати минут. Аналитик вздохнул еще горше прежнего, сел, свесив ноги с дивана, и опустил на глаза искусственные инфравеки для выхода в Сеть. Зайдя в свою виртуальную комнату, Ли упал в кресло и принялся просматривать личную электронную почту, к которой не было доступа у имплантированного в висок чипа от "IBM". Открытка от виртуальной жены из Австралии, Стеллы Юань, отчет домашнего планировщика расходов, бесконечные рекламные листовки и непонятного происхождения видеописьмо с засекреченными именем и сервером отправителя. Сканирование виртуальным вирусологом не выявило ничего подозрительного, спам фильтр утверждал, что письмо адресовано лично аналитику, и Маркус решил просмотреть послание. Из стилизованного концерта выплыл голографический лучик и превратился в представительного пожилого мужчину в официальных шортах.

– Уважаемый Маркус Ли! – начал мужчина мягким голосом. – Данное письмо не содержит эротических, расистских, религиозных и каких-либо других материалов, оскорбляющих вас и ваше достоинство.

Произнеся ритуальную фразу, стандартная голограмма исчезла и уступила место изображению миловидной лысой девочки, со вращенными в голову ушными раковинами и без бровей и ресниц по последней моде.

– Мой папа всегда говорил, - начала девочка тонким голосом, – что дети должны пить не только синтезированное молоко, чтобы вырасти здоровыми и крепкими, но я никогда его не слушала. А совсем недавно я попробовала натуральное молоко компании "IBM" и...

Маркус, чертыхнувшись, вышел из Сети и запустил оправой с инфравеками в ничем неповинного водителя. Даже ему, ведущему аналитику, приходят обязательные рекламные рассылки этой чертовой компании!

– Пассажир Маркус Самир Ли, потрудитесь оплатить причиненный вами ущерб казенному имуществу и выплатить штраф за хулиганское поведение в размере...

Не дослушав женский голос бортового компьютера такси до конца, пристыженный Ли приложил ладонь к сенсору оплаты, мысленно проклиная свою несдержанность.

– Спасибо, - спустя несколько секунд отозвалось такси, - в ваш электронный банк отправлена платежная квитанция. Возьмите запасные инфравеки в отделении справа от ортопедического кресла.

– Нет уж, обойдусь, – проворчал аналитик и вздохнул. Определенно пора брать отпуск. И обойтись без всех этих новомодных запланированных отдыхов, а просто слетать в банальный подводный отель на марсианский Южный полюс на недельку-другую. И никакой работы! Вспомнив, что он обходился без отпуска целых три месяца, Ли почувствовал себя каким-то Нижним. Говорят, они до сих пор самостоятельно водят машины, передвигаются по земле и работают по восемь часов в день и пять дней в неделю. "Нет уж, - подумал Маркус Самир Ли, – подумаешь, неудачное начало дня! Зато вечером стрихну в "Радиохолл", надо же наконец посмотреть на клонированную Сайрус вживую!" И, окончательно успокоившись, аналитик снова лег на диван и потянулся к импульсному минибару.

Такси, выбравшись, наконец, из пробки, подлетало к площадке пятьсот сорок восьмого наземного этажа офисного здания у Делаверской развилки Одиннадцатого района ЦВМ.

142-й день 36-го года Единого календаря продолжался.

Роберту Шекли. Темный Угол

Джеймс Бертис боялся. Одолженная у соседа бейсбольная бита выскальзывала из потных рук каждый раз, когда Джим пытался перехватить ее поудобней, и глухой стук дерева о цементный пол подвала казался ему громче барабанной дроби, что извлекал из пустых ведер парнишка из бакалейной лавки старика Холдинга, сидя в обеденный перерыв под старым деревом на Грин-стрит. Пару раз негодная деревяшка даже пыталась укатиться в тот самый Темный Угол, и лишь нечеловеческая, обостренная страхом реакция Бертиса позволяла остановить биту в самый последний момент. Он цеплялся за нее как тот канадский рыбак за льдину. Рыбака Джим видел на прошлой неделе в какой-то передаче, он свалился в воду и полчаса держался на одних кончиках пальцев, пока его не вытащили подоспевшие товарищи и неизвестно как оказавшийся среди них корреспондент СиБиэС. Пальцы того рыбака разгибали всем больничным отделением, вспомнил Бертис, а три пальца и вовсе пришлось отнять. Его передернуло. Парнишка из бакалейной лавки, канадский рыбак… Что за ерунда лезет в голову, когда совсем рядом – Угол. Джеймс попытался перехватить биту, та покорно упала, но на этот раз реакция, ослабленная посторонними мыслями, подвела. Взором, полным отчаяния, Джеймс Бертис провожал последний оплот своей надежды, изрядно поцарапанную бейсбольную биту, укатившуюся в Темный Угол его собственного подвала.

… Все началось каких-нибудь полторы недели назад. Подумать только, всего одиннадцать дней скромный клерк неприметной деловой конторы Джеймс Бертис с окладом двадцать два доллара в неделю плюс надбавки и сверхурочные живет в снедающем все его существо страхе! Одиннадцать дней, а кажется, будто целую вечность. 28-го марта 1965 года в его жизни началась новая глава, которую несчастный клерк с удовольствием бы вырвал из добропорядочной и, в общем-то, скучноватой книги своего жизненного пути. В этот злосчастный день, проверяя, как обычно, замок на входной двери перед сном, Бертис услышал какой-то странный Звук. Звук доносился из подвала и был достаточно громким, чтобы, пройдя через закрытую дверь и поворот коридора ввинтиться в уши клерка. Отчего-то Джим сразу понял, что это именно Звук и он доносится именно из подвала, а не откуда-нибудь с улицы, где дети, скажем, Майлзов, решили поскрести чем-нибудь металлическим по куску жести. Это понимание отозвалось дрожью в коленках, переместившейся на кисти рук, породило мурашки на спине и осело холодным комком где-то внизу живота. Бертис с шумом выдохнул и, демонстративно насвистывая, подошел к двери подвала. "Это твой дом, старина, – успокаивал он себя, – с закладной, счетами, плохо подстриженным газоном и твоим подвалом. Ну что здесь такого, сейчас ты выгонишь эту треклятую кошку, или енота, или, упаси бог, скунса, потом позволишь себе граммульку виски и спокойно заснешь, забыв навсегда о…" – с этими мыслями он открыл дверь и споткнулся на пороге от четких слов, появившихся в его мозгу и перебивших вялый аутотренинг. "КАКИМ ОБРАЗОМ чертова кошка могла оказаться в чертовом подвале, если в нем нет даже окошка, которое можно забыть закрыть?!". Коленки, совсем было успокоившись, снова заходили ходуном, а мурашки вольготно забегали по всей спине, забираясь даже на шею. И это несмотря на то, что Звук прекратился, едва клерк скрипнул давно не смазывавшимися петлями. "Так, – сказал себе Джеймс, – сейчас не время и не место чтобы предаваться глупому страху. Вот что действительно страшно – так это те квартальные проценты, что я обещал пересчитать мистеру Бэйли еще вчера, да так и не собрался."

Мысли о несделанной работе и грозном начальнике странным образом помогли Бертису. Он даже замурлыкал себе под нос какой-то модный мотивчик, услышанный вчера в заведении "У Чарли", где Джим изредка позволял себе расслабиться и пропустить кружечку-другую, не больше, разумеется. Рука сама нащупала выключатель и подвал неохотно озарился сорокаваттной лампочкой, лишь слегка рассеивавшей тьму. Бертис спустился по девяти ступенькам и огляделся. "Ну-ка, что у нас здесь? – расслаблено сказал кто-то у него внутри. - Хм, и вовсе не страшно. Чего это я дурака валял, спрашивается?" И в самом деле, подвал выглядел абсолютно обычно, также, как и сотни его сородичей в сотнях других домов. Покосившийся стол, на котором его хозяин собирался "столярничать, как руки дойдут", покрытый таким слоем пыли, что становилось ясно – столярничать тут и не начинали. Висящие на стенах инструменты должны были подтверждать миф о рачительном мужчине, делающем все в доме своими руками, и глядя на них, конечно же, никоим образом нельзя было увидеть чертыхающегося Джеймса Бертиса, отброшенный в противоположную стену молоток и кровоточащий палец во рту. Этой картиной завершилась попытка "повесить в подвале пару полочек". "Полочки" стояли тут же, прислоненные к стене, рассыхаясь и покрываясь пылью. Еще у стен лежал, стоял и попросту валялся всякий хлам, который давно надо бы выбросить, да "рука не поднимается".

В общем, Джим оглядывал самый обычный подвал. На лице его начала проступать улыбка, а в голове замелькали положенные в таком случае "показалось", "надо же, что только привидится перед сном" и даже "ф-фу, да это же ветка дерева по крыше скребла, а я-то, дурак, испугался", когда, заканчивая осмотр своих подвальных владений, он случайно глянул в дальний левый угол. Этот угол отличался от прочих тем, что при взгляде на него на глаза как будто одевали светонепроницаемые черные очки – настолько он был темен. Казалось, что его не осветить даже самым мощным прожектором. "Что у меня там было? – лихорадочно подумал Джеймс. – Кажется, стремянка? Да нет, вот она. Может, рабочая одежда? Нет, я ее за дверью повесил. Тогда что?" Пришлось признаться самому себе, что он решительно не помнит, ЧТО же там находится. Бертис сделал маленький шажок по направлению к углу. Потом еще один. И еще. И когда он уже готовился переступить границу светы и тьмы, оттуда донесся короткий Звук, будто что-то – "или кто-то?" – в панике пронеслось в голове у клерка – царапнуло ногтем по школьной доске. На сегодня впечатлений явно было достаточно, и Джим бросился прочь из подвала, не забыв, впрочем, выключить свет и тщательно закрыть за собой дверь на два оборота. Перед сном он принял "граммулечку", вылившуюся в два двойных виски, да еще и без содовой и льда, а потом долго ворочался, прислушиваясь к каждому звуку. В доме царила тишина.

На следующий день, невыспавшийся и злой, клерк Джеймс Бертис приступил к работе. Вяло выслушал положенный ему нагоняй от мистера Бэйли, пересчитал проценты, получил выговор за ошибку в расчетах, без аппетита пообедал, а в мысли в голове вертелись лишь вокруг подвала и таинственного Темного Угла. К концу рабочего дня Бертис твердо решил покончить с этим "непонятством", как он назвал про себя вчерашнее происшествие. Однако, несмотря на всю свою решимость, клерк постыдно бежал, едва увидев в тусклом свете сорокаваттной лампочки, что Темный Угол по-прежнему остается таковым, и даже луч карманного фонарика, предусмотрительно захваченного с собой, не смог пробиться сквозь плотную темную завесу. В эту ночь Джим снова долго не мог заснуть.

Шли дни. Бертис побледнел и осунулся, под глазами появились темные круги, и от него все чаще попахивало виски. На уикенд он поехал в Огайо к сестре, чего не делал уже лет восемь, но одна мысль о том, что ему предстоит провести два дня в доме с Темным Углом и Звуком могла довести до истерики. Джим все чаще ловил на себе недоуменные взгляды коллег и знакомых, а мистер Бэйли при виде самого скромного из его подчиненных недовольно хмурил брови и шумно втягивал ноздрями воздух. Кризис наступил в пятницу. Бертис возвращался домой после рабочего дня и беседой с грозным мистером Бэйли, заявившим, что вместо с нетерпением ожидаемого места заместителя начальника отдела статистики по индексам, клерка Джеймса Бертиса ожидает увольнение. "И это в лучшем случае! – провозгласил мистер Бэйли, внушительно шевеля бровями. Что может быть хуже увольнения Джим поинтересоваться не посмел.

И вот, возвращаясь домой вечером в пятницу, обмирая от страха перед перспективой остаться без работы и жить в доме где… ну, в общем, он решился. Перед тем, как зайти домой, Джеймс заглянул к соседу, и, криво улыбаясь, попросил на время бейсбольную биту. Племянник попросил обучить его парочке приемов, а биты нынче стоят дорого, да-да, конечно ненадолго, а апрель в этом году действительно солнечный на удивление, вот и мне бы пора подстричь газон, да, на выходных займусь, ну всего хорошего, еще раз спасибо, до скорого. Губы и язык сами произносили нужные слова, а в затылок колотилась одна мысль: "Сейчас. Сейчас я сделаю это. Еще немного, и я покончу с этим. Уже совсем скоро." Когда Бертис открывал дверь в подвал, исполненный мрачной решимости, ему казалось, что он сейчас горы свернет, не то что отдубасит какой-то там несчастный угол. Но, спустившись на девять ступенек и сделав два шага по цементному полу, Джим, смотревший до этого себе под ноги, поднял глаза. Темный Угол безраздельно царил в подвале, он подавлял и ослеплял, и ладони Бертиса немедленно взмокли.

…И вот, бита катится, описывая правильную дугу, медленно, но неотвратимо приближаясь к источнику кошмаров клерка Джеймса Бертиса. Еще две секунды, и она коснется плотной, будто осязаемой тьмы. Еще секунда и… Раздался негромкий не то скрип, не то всхлип – пораженный Джим не расслышал – и тьма пропала. В бывшем Темном углу подвала обнаружилась непонятная конструкция с торчащими во все стороны проводками и бегающими по ним искрами. А рядом с ней стоял человечек высотой не больше трех футов, с большой головой и огромными глазами на ней. Человечек сосредоточенно водил каким-то прибором над конструкцией, пытаясь, по-видимому, поймать искру. Когда это ему удавалось, раздавался Звук, обычный скрежет металла по металлу. Бертис вытаращенными глазами смотрел на человечка и чувствовал, что молчание затягивается.

– А-а-а, кха-кха, эгм… - наконец произнес он. – Я… э-э-э… в некотором роде…

– Шкрфц - не отрываясь от своего занятия сказал человечек.

Бертис так удивился, что выговорил совсем без запинки:

– Что-что, простите?

Человечек утомленно вздохнул, закатив глаза кверху, помахал сжатым кулачком у своего горла и ровным голосом без всяких интонаций произнес, глядя на Бертиса в упор:

– Приветствую тебя, о, житель Земли.

– А… э… здравствуйте! - первый контакт состоялся, пронеслось у Джима в голове. – А…

– Отвечу на твой невысказанный вопрос, доблестный землянин. Я с Марса, с красной планеты, мой корабль потерпел крушение на вашей гостеприимной Земле и мне пришлось стеснить тебя, чтоб починить его. Я приношу свои извинения за причиненные неудобства.

– О-о-о, я… ну что вы, конечно, располагайтесь, мда, может вам что-нибудь…

– Благодарю тебя, мой инопланетный друг, мне ничего не нужно. Осталось совсем немного и уже этой луной я покину твой гостеприимный дом.

– Что же вы… э-э-э… так мало погостили? Может… – Бертису под пристальным взглядом огромных глаз пришельца вдруг ужасно захотелось спать: сказывались бессонные ночи.

– Нет-нет, землянин, я и так задержался. Иди поспи, а я закончу работу и улечу к себе на Марс. До свидания, мой друг!

– До-о-о-а-а свидания, марсианин, – зевнул Джим, – я и в самом деле немного…

И, не окончив фразы, он растянулся на полу и захрапел. Дальний левый угол снова затянулся тьмой.

"Марсианин, как же, – думал на среднеземном языке человечек, пряча в складку кожи на груди портативный пульверизатор со снотворным. – Какой тут у нас год – 1965-й? Боже ну и дыра, скорее бы отсюда выбраться…"

И житель Земли образца 2647 года ожесточенно продолжил чинить свою машину времени.

Артуру Конан-Дойлю. Покойся с миром

Я удовлетворенно вздохнул, откидываясь на спинку кресла. Пальцы сами собой, не дождавшись соответствующего сигнала от утонувшего в послеобеденной истоме мозга, нащупали трубку и кисет. Следующий мой блаженный вздох, сопровождаемый сизым облачком ароматного дыма, по–видимому, переполнил чашу терпения моего друга, к числу добродетелей несомненных добродетелей которого никоим образом не относилось вышеупомянутое качество.

– Дорогой мой Уотсон, – услышал я из дальнего угла нашей гостиной, – боюсь, что мне придется сделать вам замечание.

– Какое же, Холмс? – полным неги голосом ответствовал я.

– Раньше вы не отличались чревоугодием и позывами к обязательной дремоте после обеда мой друг. Что это? Вы молодой, полный сил мужчина, ваша жизненная энергия должна бить через край, однако же…

– Но позвольте, Холмс, – возразил я, – во-первых, я уже не настолько молод, как явствует из вашей пламенной тирады, во-вторых, я сбился с ног, подыскивая себе подходящую практику для покупки, а в-третьих, я встал сегодня в шесть утра, чтобы поехать к тяжелому больному, вернулся незадолго до обеда, а миссис Хадсон мне сказала, что вы даже не выходили к завтраку!

Подпустив эту шпильку, я устроился поудобнее и приготовился всецело отдаться объятиям сладостного Морфея.

– Уотсон, полноте вам! – донеслось до моего бедного сознания. – Я не выходил к завтраку только потому, что уехал еще раньше вас.

– Но…

– А вернулся, хм, немного в необычном виде, – и Холмс указал мне на софу, где лежала бесформенная куча какого–то тряпья, увенчанная седым париком. Сбоку притулился потрепанный зонтик. – Вы же, дорогой друг, – продолжил он мягким голосом, – вернулись настолько поглощенным мыслями о предстоящей трапезе, что даже не заметили этого беспорядка.

– Но неужели мое скромное удовольствие от действительно превосходного обеда…

– Ни в коей мере! – предвосхитил меня мой нетерпеливый друг, – я просто хотел немного расшевелить вас, перед тем как предложить небольшую прогулку.

Мой взор переместился к окну, за которым старушка Британия вовсю старалась оправдать прозвание «туманный Альбион». Стояла середина октября, смеркалось, и как только я представил себе перемещение из уютного кресла в сырость лондонских улиц, мои кости немедленно заныли.

– Холмс, – начал я увещевающим тоном, – поверьте, я очень ценю…

– О нет, Уотсон, – решительно прервал меня несносный сыщик, – я вовсе не собираюсь подвергать вас риску заболеть, тем более во время вашего так называемого "отдыха" в Шотландии, вы провели на ногах не больше двух дней, после чего обосновались в постели с жестоким насморком.

– Но Холмс!

– Друг мой, меня не убедили в обратном ни кипа открыток с видами, отпечатанных в одной и той же типографии и купленных, по–видимому, на вокзале в Эдинбурге, ни ваш преувеличенно бодрый рассказ о красотах страны горцев, с цитатами из путеводителей, а ваш совершенно опустевший ящик для носовых платков лишь подтвердил мои догадки.

– Никогда бы не поверил, что великий борец с преступностью не погнушался провести обыск в чужом одежном шкафу! – заметил я тем более ядовито, что Холмс был прав даже насчет вокзала в Эдинбурге.

– Я как раз хотел попросить у вас прощения, Уотсон, просто мне позарез понадобилась ваша знаменитая охотничья куртка, и, поверьте, во многом благодаря ей, мне удалось вернуть пропавшую дочь леди Гастингс.

Я решил сменить гнев на милость.

– Да–да, я читал об этом в газетах. Но, – лицо мое озарила лукавая улыбка, – "Таймс" описывала это дело как блестящую победу Скотланд–Ярда с инспектором Лейстредом во главе!

– Вы же знаете сами, как мало прельщает меня слава, – Холмс протянул худую руку за трубкой, – меня интересует лишь сам процесс, напряженная работа мозга, логическая цепочка, венцом которой становится результат умозаключений. Если бы вы не оказали мне честь стать моим добровольным биографом, простые обыватели, признаю, никогда бы не узнали обо мне. Хотя, Уотсон, если начистоту, ваш художественный стиль…

– Холмс! – решительно оборвал я его. – Вы сегодня положительно не в настроении. Неужели у вас нет ни одного мало-мальски интересного расследования?

– Увы, Уотсон, я снова скучаю, – и мой друг, поднеся уголек к трубке, окутался клубами дыма.

Я хорошо знал, что означают эти слова. Холмса начала одолевать его привычная апатия, приходящая в периоды, когда некуда было прикладывать кипучую энергию. Одно время я даже пытался показать его своему коллеге, известному лондонскому "целителю душ", однако получил достойный отпор. Шерлок Холмс предпочитал проводить время за игрой на скрипке, бесконечными придирками ко мне и инъекциями кокаина – от этой пагубной привычки его не могли отвратить никакие доводы. Вот и сейчас я, окончательно очнувшись, с тревогой наблюдал за покачиванием трубки в правой руке и за пальцами левой, барабанящими по столу в опасной близости от несессера, неумолимо подбираясь к нему.

– Так что же э-э-э за прогулку вы мне предлагали? – нашелся я.

– Ах, да! Прогулка! – от внешнего спокойствия моего друга не осталось и следа. Одним прыжком он оказался у камина, выколотил до половины трубку, метнулся к комоду, схватил лежащую на нем пачку желтоватых исписанных мелким почерком листков, перевязанных неожиданно кокетливой розовой ленточкой, еще один прыжок, и вот он уже устроился в кресле напротив меня, по другую сторону от журнального столика.

– Вот, сказал он, любовно поглаживая листки, – одно из тех очень немногих дел, перед которыми спасовал ваш покорный слуга. Как вы понимаете, дорогой Уотсон, я предлагаю вам совершить прогулку в прошлое, в те дни, когда я еще не имел счастья быть знакомым с вами.

Я подался вперед.

– Вы расскажете мне о нем, Холмс, как и об обряде дома Мейскгревов, на вещественные доказательства которого вы наткнулись недавно, разбирая ваши архивы?

– О нет, Уотсон, это дело отнюдь не пылится в архиве! Я довольно часто к нему возвращаюсь, вновь и вновь перебирая в памяти все события и пытаясь понять, что же я упустил, правда пока, увы, безуспешно. Может быть, ваш свежий взгляд…

Я кисло улыбнулся. Если уж Холмс признался в своем бессилии, на что стоит надеяться мне? Тем не менее я воскликнул:

– Что ж, приступим к фактам!

– Приступим, дорогой Уотсон. Все началось превосходным весенним утром, когда я, ожидая завтрака, просматривал утренние газеты. Уже тогда я взял за правило изучать раздел объявлений. Иногда это помогает, а чаще всего бывает необходимо. В то время мой мозг был поглощен одной запутанной историей с похищенными брильянтами, и я не без основания полагал, что смогу почерпнуть нужную мне информацию из некоего объявления. Но, вопреки ожиданию, ничего для себя полезного я не обнаружил, и уже было собирался отложить последнюю газету, как вдруг глаза зацепились за траурную рамку внизу колонки. Вот что я прочел.

Холмс вытащил из середины связки газетную вырезку и передал мне. Объявление в траурной рамке гласило:

"Маргарет Роуэлл

30 32

Покойся с миром"

Я приподнял брови.

– Действительно, несколько странно на первый взгляд, но…

– Погодите, Уотсон, не торопитесь. Сначала я тоже не придал этому особого значения. Однако, на следующий день…

И он передал мне еще одну вырезку. Те же траурная рамка и подпись, но имя и числа другие:

Йонатан Карсон

01 07

Покойся с миром

– А газета… – начал я.

– "Дейли газетт", номера за 16–19 мая 18** года!

И Холмс с видом фокусника положил на столик между нами еще две вырезки. Я прочитал:

Якоб Олдридж

26 06

Покойся с миром

Сесилия Ифигения Поллард 14 28 24 Покойся с миром

Я был в замешательстве.

– Какое–то тайное общество? Клуб самоубийц?

– Я тоже не знал, что и думать, дорогой Уотсон. Брильянты вернулись к своим владельцам, а эта чертова загадка… ох, простите миссис Хадсон.

Наша экономка в эту минуту как раз вошла в комнату с подносом, от которого разносились ароматы свежезаваренного чая и горячей выпечки. Миссис Хадсон расставила содержимое подноса на столе, и, милостиво кивнув головой на извинения Холмса, удалилась.

– Гм, кха–кха, – откашлялся мой обычно невозмутимый друг. – Уотсон, вы мне не передадите булочку?

Спустя четверть часа, мы уже увлеченно обсуждали странные объявления.

– Естественно, – говорил Холмс, размахивая гренком, – я сразу решил проверить, кто отправлял в газету эти, с позволения сказать, некрологи. Но тут меня ждало разочарование – объявления отправлялись с Центрального телеграфа, а имя и адрес отправителя оказались выдуманными, причем неизвестный имел наглость намекнуть на меня! – он возмущенно поставил чашку на стол. – Некий Дж. Бэнкс с Бейкер–стрит, 22-б. Я, правда, навел справки у нашей почтенной миссис Хадсон о ее прежних жильцах, но после смерти ее мужа я оказался первым человеком, поселившимся в этом доме.

– Итак, Холмс, это был вызов?

– Да, Уотсон, и я тут же бросился наводить справки. Лондон, этот миллионный муравейник неохотно делится информацией о своих жильцах-муравьях, но настойчивость и некоторые материальные затраты возымели свое действие.

– И что же, Холмс? Не томите!

– Что касается личности отправителя – он безусловно хитер. Некрологи просовывались в окошечко телеграфа утром, по местным меркам в час-пик, поэтому запомнить кого-то особенного из толпы отправляющих многочисленные свидетели, конечно же, не смогли.

– А объявления?

– Фальшивка, дорогой друг! Никто из этих четверых не умирал в Лондоне и его окрестностях на той злосчастной майской неделе, и даже чуть ранее и позднее ее. Более того, я нашел только Маргарет Роуэлл, прелестную пятилетнюю девочку, безусловно не имеющую никакого отношения ко всему происходящему, остальных людей и в природе не существовало. Оставалось лишь начать рассуждать логически. Я предположил, что имена и числа – это какой-то шифр, значит, пока я его не разгадаю, нет смысла думать о чем-то другом. Вы видите, Уотсон, – Холмс указал на связку листков, – я занялся этим делом очень усердно. Каких только комбинаций я не перебирал! Некоторые из них сделали бы честь самым искусным шифровальщикам Англии. Но результат оказался нулевым – слишком уж мало исходных данных.

– Надо заметить, Холмс, я удивляюсь, почему вы вообще зацепились за эти объявления, ведь никакого состава преступления…

– Уотсон, дорогой мой, – Холмс мог довести меня до белого каления одним лишь своим снисходительным тоном, – вы ведь сами заметили, что этот Дж. Бэнкс бросил мне вызов, и я черт побери, не собирался оставить это без внимания!

Я изумленно уставился на своего друга. Голубые глаза полыхали огнем, впалые обычно бледные щеки покрылись румянцем, ястребиный нос еще более заострился. Холмс перехватил мой взгляд и немалым усилием воли сумел обуздать свою вспышку.

– Простите меня, дорогой друг, просто от одной мысли о поражении меня…

И он красноречиво сжал пальцы правой руки в кулак и помахал им перед лицом. Я дипломатично помолчал, а когда пауза слишком уж затянулась, кашлянул и обратился к Холмсу:

– Ну, и что же вы предприняли далее?

– После бесплодных попыток разгадать этот шифр, Уотсон, я записал таинственные некрологи в свой пассив, иногда возвращаясь к ним в надежде, что смогу, наконец, овладеть этой тайной.

– Но неужели вы больше ничего не могли сделать, Холмс?

– Что же, Уотсон? Я посетил десятки похорон, проверил сотни амбарных книг, наводил справки в полицейских участках и консультировался с опытными криптологами, как вы понимаете, все напрасно. И если вы мне не поможете советом, – Холмс саркастически улыбнулся, – это дело окончательно уйдет в небытие, лишь периодически оживляемое моими бесплодными умственными усилиями.

Холмс редко выражался так поэтично, но его сарказм уязвил меня, поэтому я наморщил лоб и сел поудобнее.

– Друг мой, а вы проверяли другие газеты? «Таймс», например, или «Сандэй телеграф»?

– Неужели вы, Уотсон, спустя столько лет можете упрекнуть меня в невнимательности к любым мелочам? Отделы объявлений во всех лондонских газетах были…

– А если стоило изучать другие отделы? – необычайно твердым для себя голосом перебил я своего друга.

– Но… – начал Холмс.

– Нет уж, постойте. Теперь моя очередь применять ваш знаменитый дедуктивный метод.

Холмс откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы рук. В уголках его глаз засверкали искорки старательно сдерживаемого смеха, но тем не менее он ответил самым серьезным тоном:

– Продолжайте, любезный Уотсон, я само внимание.

– Предположим, что неким людям, разобщенным расстоянием, боязнью полиции или еще какими-либо причинами пришла фантазия связаться друг с другом так, чтобы это осталось незамеченным другими. И естественно предположить, что они могут воспользоваться газетными объявлениями, содержащими им одним известный шифр – связь без помех будет установлена, она даже может быть двухсторонней!

– Но помилуйте, Уотсон, вы же объясняете совершенно очевидные…

– Терпение, Холмс, терпение! – я наслаждался своей новой ролью. – После этого нашего предположения обратимся к собственно объявлениям, или, если вам угодно, некрологам, наверняка фальшивым. В каждом из них содержится фраза "покойся с миром". Что, если именно она ключ к разгадке?

– Какой ключ? – едва ли не в первый раз в жизни я видел Холмса в недоумении.

– А вы посмотрите, друг мой, заглавные буквы имен и фамилий – это не что иное, как буквы, образующие именно эту фразу: "покойся с миром".

Холмс вцепился в вырезки.

– Если продолжать наши умозаключения, – торжествующе говорил я, – легко заметить, что двухзначные числа, присутствующие в каждом некрологе – это зашифрованные буквы, ведь в последнем из них, если мне не изменяет память, Сесилии Ифигении Поллард, три числа, тогда как во всех остальных с одним именем и фамилией по два, – Холмс нетерпеливо кивнул и что-то промычал. – Теперь подставим в нашу заветную фразу числа вместо букв. Будьте добры, передайте мне вырезки и карандаш.

Холмс безропотно протянул мне объявления и вышеозначенный предмет.

– Так, посмотрим… – карандаш забегал по бумаге, – ну вот, получается некий числовой код, посмотрите, – я передал своему другу газетную вырезку, где под траурной рамкой были старательно выписаны числа: 24060706011426 14 3028320630.

– Уотсон, да вы гений! – возопил Холмс. – Сейчас стоит только подставить сюда буквы, согласно их порядковым номерам в алфавите, и…

– Погодите, – прервал я его, – вы слишком торопитесь, друг мой, ведь это было бы до нельзя просто, да и получается какая–то бессмыслица: ЩЕЁЕАМ – дальше можно не продолжать?

Мой визави выглядел совершенно растерянным и я поспешил прийти ему на помощь.

– Холмс, дорогой, если вы возьмете на себя труд проверить в архиве лондонские газеты за пару дней после появления загадочных объявлений, я почти не сомневаюсь, что вы найдете в них настоящий некролог какого-нибудь богача. Если вы копнете глубже, наверняка поймете, что его смерть наступила при несколько загадочных обстоятельствах, а проверка газет до конца мая или начала июня выявит, что велась тяжба о наследстве. И я уверен, вам не составит труда узнать о неожиданно опустевшей банковской ячейке с фамильными драгоценностями или ценными акциями, завещанными тем самым богачом законным наследникам. В любом случае, номер счета и пароль для открытия ячейки – перед вами, – я эффектно указал Холмсу на лежавший перед ним клочок бумаги с написанными мной цифрами.

Холмс судорожно схватил вырезку, будто не веря своим глазам.

– Я, пожалуй, оставлю вас, мой друг, – сказал я, старательно скрывая торжество в своем голосе, – вы избавили меня от послеобеденной дремоты, так что я с удовольствием прокачусь до клуба.

Закрывая дверь в гостиную, я видел сгорбленную фигуру Холмса, застывшего с газетной вырезкой в руках.

***

На следующий день мне удалось увидеть Холмса лишь за ужином. На протяжении всей трапезы мой прославленный друг был непривычно молчалив, и только раскурив свою черную трубку, он со вздохом обратился ко мне:

– Должен признать, Уотсон, что вы оказались абсолютно правы. Я был сегодня в архиве, и… – Холмс уныло покрутил головой, – все ваши догадки оказались верны. Старик Браун, один из сопредседателей правления Английского банка, отдал богу душу 21-го мая. Врачи установили, что смерть наступила в результате сердечного приступа, однако это наиболее распространенное ошибочное заключение при отравлении природными ядами – вы помните то дело о пестрой ленте? Спустя неделю после его смерти и после оглашения завещания, началась тяжба между родственниками покойного и его же банком, где он хранил все свои сбережения. Как вы прозорливо заметили, банковская ячейка, где хранилась часть завещанных Брауном богатств, оказалась пуста. Клерки утверждали, что сам старик опустошил ее в день смерти, но этому не нашлось подтверждений, ни документов, ни расписок…. А спустя год бесследно исчез сын покойного, Джеймс. Ах, как я мог пропустить такие очевидные вещи! – Холмс вскочил и забегал по комнате. – Я был слеп, как крот! Наверняка сынок нанял кого–нибудь похожего на отца, передал ему посредством объявлений номер счета и пароль, а потом хладнокровно отравил старика Брауна. Сам затеял судебное разбирательство, благополучно провалил его, подождал, пока стихнет шумиха и убрался куда-нибудь в Европу или Америку, не забыв, конечно, прихватить с собой отцовские денежки, – мой друг устало опустился в кресло и обратил на меня страдальческий взгляд. – Вы в самом деле оказались на высоте. А я… что ж, я вновь убедился – пришла пора удалиться от дел, вы помните мою мечту? Пасека в Суссексе, покой и тишина… Но, Уотсон, вы действительно молодчага! Как вам удалось, друг мой?..

Я постарался сдержать улыбку, утешая своего расстроенного друга. В конце концов, он никогда не задавался вопросом, каким образом отставной армейский хирург с простреленной ногой и тощим кошельком смог купить столь обширную и доходную практику…