Показать ненаписанное

Показать ненаписанное

Во вторник утром под публикациями появилась новая кнопка.

Показать ненаписанное.

Модератор заметил её между жалобой на оскорбление и рекламой курсов быстрого просветления.

В правом углу панели висела очередь:

127 публикаций ожидают проверки.

— Опять ночью что-то выкатили…

Он нажал.

Под постом раскрылось серое поле.

Пост:

Настоящий мужчина никогда не сдаётся.

Ненаписанное:

Только бы из банка сегодня не позвонили.

Модератор улыбнулся.

Хорошая шутка.

Обновил страницу. Кнопка осталась.

Под следующим постом она тоже была.

Пишу исключительно ради искусства.

Он нажал.

Хоть бы самому в это поверить.

На этот раз засмеялся вслух.

Открыл рабочий чат.

— Кто придумал новую кнопку?

Разработчик ответил не сразу:

— Какую?

— «Показать ненаписанное».

— У нас такой нет.

Модератор сделал снимок экрана и отправил.

— И где она?

— Под публикацией.

— У тебя обычная страница.

Модератор увеличил снимок.

Под постом ничего не было.

Он перевёл взгляд на открытую вкладку.

Кнопка стояла на месте.

Очередь в углу выросла до ста тридцати двух.

К обеду он проверил всего девять публикаций.

Остальные открывал не ради модерации.

Мне совершенно безразличны рейтинги.

Ненаписанное:

Опять пять лайков.

Я спокойно отношусь к критике.

Ненаписанное:

Только не моей книги.

Некоторые посты он перечитывал дважды: сначала как обычный текст, потом — уже зная, что человек не написал.

Очередь поднялась до ста восьмидесяти четырёх.

В рабочем чате спросили, кто сегодня разбирает раздел с жалобами.

Модератор закрыл сообщение, не ответив.

До конца смены он нажал кнопку ещё сорок три раза.

Через несколько дней у него появилась игра.

Сначала угадать.

Потом проверить.

Современные женщины стали слишком меркантильными.

«Сейчас будет про деньги».

Нажал.

Хоть бы одна полюбила меня бесплатно.

Он откинулся на спинку кресла.

Совпало.

В тот же день попался другой пост:

Пять лет работаю без выходных.

Человек сам строит свою судьбу.

«Хочет, чтобы все завидовали».

Нажал.

Боюсь остановиться и понять, что всё это было зря.

Модератор нахмурился.

Закрыл серое поле. Открыл снова.

Текст не изменился.

Он скопировал пост в отдельную таблицу.

Написано: Пять лет работаю без выходных.

Моя версия: Хочет вызвать зависть.

Кнопка: Боится, что всё было зря.

В четвёртой колонке написал:

Слишком расплывчатая формулировка.

Через час угадал два раза подряд.

Таблицу с неудачным случаем закрыл, не сохранив.

На следующей неделе очередь впервые перевалила за пятьсот.

Коллега остановился у его стола.

— Ты второй день почти ничего не закрываешь.

— Закрываю.

— У тебя четыреста восемьдесят семь необработанных.

— Там половина мусора.

— Мусор тоже надо проверить.

Модератор не ответил. На экране был открыт пост:

Сильному человеку не нужно чужое одобрение.

Он уже знал, что увидит.

Нажал.

Почему никто не спросил, как я?

Модератор скопировал обе строки в таблицу.

Коллега всё ещё стоял рядом.

— Ты чем вообще занят?

— Работой.

— Это таблица.

— И?

Коллега посмотрел на заголовки столбцов.

— «Судья», «Жертва», «Герой»… Это что?

Модератор свернул окно.

— Ничего.

— Ладно.

Коллега ушёл.

В очередь добавилось ещё шесть публикаций.

Однажды попался короткий пост.

Вчера накричал на дочь.

Она не виновата.

До сих пор стыдно.

Модератор нажал кнопку.

Серое поле повторило:

Вчера накричал на дочь.

Она не виновата.

До сих пор стыдно.

Он обновил страницу.

Нажал снова.

То же самое.

Проверил, не выделена ли случайно первая строка вместо скрытой.

Нет.

Два одинаковых текста стояли один под другим.

Модератор просмотрел профиль автора, последние публикации, комментарии. Ничего интересного.

Пост он одобрил, но в таблицу не внёс.

Через два дня появилась ещё одна публикация, под которой кнопка просто повторила написанное.

Потом ещё одна.

Их он уже закрывал сразу.

Таблица разрослась так, что стала открываться несколько секунд.

Модератор перенёс лучшие случаи в отдельный файл.

Притворяются.

Внутри появились разделы.

Мудрецы

Всё происходит именно тогда, когда должно произойти.

Ненаписанное:

Я опять опоздал.

Судьи

Люди сегодня совершенно разучились отвечать за свои поступки.

Ненаписанное:

Надеюсь, никто не сохранил мой старый пост.

Герои

Я привык решать свои проблемы сам.

Ненаписанное:

Уже третий день жду, что она напишет первой.

Под публикацией о дочери он сначала создал раздел «Честные».

Посмотрел на пустую страницу.

Переименовал:

Плохо скрывают.

Потом удалил весь раздел.

Пост с фразой:

В наше время все думают только о себе.

содержал прямой выпад в адрес другого автора.

Модератор оставил его.

В поле служебного комментария написал:

Допустимо в рамках дискуссии.

Следующая публикация начиналась так:

Иногда я завидую людям, которые умеют радоваться чужому успеху.

Кнопка повторила текст слово в слово.

Модератор дочитал до фразы:

Наверное, мы все время от времени бываем мелочными.

Вернул публикацию автору.

Недоказанное обобщение. Уберите «все».

Через несколько минут автор исправил.

Модератор нашёл повтор слова «время».

Вернул снова.

В углу панели очередь показывала:

693 публикации ожидают проверки.

Он отключил счётчик.

Через три недели известный автор написал:

Современные читатели просто перестали понимать хорошую литературу.

Модератор усмехнулся ещё до нажатия.

«Опять не покупают».

Нажал.

Опять не покупают.

Он рассмеялся так громко, что коллега выглянул из-за перегородки.

— Ты чего?

— Иди сюда.

— У меня очередь горит.

— На секунду.

Коллега подошёл. Модератор развернул монитор.

— Видишь кнопку?

— Нет.

— Под постом.

— Там «ответить», «пожаловаться» и «сохранить».

— А ниже?

— Ничего.

— Вот же она.

Коллега наклонился ближе, почти коснувшись лбом монитора.

— Слушай, я не знаю, что ты мне показываешь.

— Серое поле видишь?

— Нет.

Модератор снова нажал кнопку.

Опять не покупают.

— Теперь?

Коллега выпрямился.

— Тебе бы домой пораньше.

— Я нормально себя чувствую.

— Ну и хорошо.

Он ушёл.

Модератор посмотрел ему вслед, открыл файл «Притворяются» и добавил новый раздел:

Делают вид, что не замечают.

В тот же вечер он написал известному автору с личного аккаунта:

Вы ведь сами не верите в то, что написали.

Ответ пришёл быстро:

Мы знакомы?

Это неважно.

Тогда откуда вы знаете, во что я верю?

Модератор напечатал:

Потому что вы написали не о литературе. Вы написали о продажах.

Автор долго не отвечал.

Модератор отправил следующее:

Молчание тоже ответ.

Через минуту его заблокировали.

В файл он внёс:

Агрессия при разоблачении.

На следующий день написал ещё двоим.

Один попросил оставить его в покое.

Второй ответил длинно, с объяснениями.

Первого модератор записал в раздел «Боятся правды».

Второго — в «Оправдываются».

Через несколько дней в служебной ленте появилась публикация от руководителя:

Завтра в 9:00 жду вас у себя.

Под ней была кнопка.

Модератор не нажимал несколько минут.

Открыл очередь. Счётчик снова включился сам:

841 публикация ожидает проверки.

Он вернулся к служебной записи.

Нажал.

Ненаписанное:

Скажи хоть что-нибудь, за что тебя можно оставить.

Модератор закрыл серое поле.

Через секунду открыл снова.

Строка осталась.

На столе руководителя лежали распечатанные страницы.

Модератор сел напротив.

— Я сначала решил, что твой аккаунт взломали, — сказал руководитель.

— Не взламывали.

— Уже понял.

Он перевернул верхний лист.

— Двадцать семь сообщений авторам. С личного аккаунта. Девять жалоб за неделю.

— Они жалуются, потому что им неприятно.

— Конечно, неприятно. Ты пишешь незнакомым людям, что знаешь их лучше, чем они сами.

— Я такого не писал.

Руководитель подвинул лист через стол.

Там было выделено:

Вы можете отрицать сколько угодно. Я всё равно вижу настоящую причину.

Модератор прочитал и отодвинул страницу.

— Фраза вырвана из разговора.

— Там ещё шесть страниц разговора.

Руководитель снял очки и положил рядом с бумагами.

— Ты три года объяснял новичкам, что модератор не должен додумывать за автора.

— Я не додумываю.

— А что ты делаешь?

Модератор посмотрел на него.

Кнопки не было.

— Вижу.

Руководитель некоторое время молчал.

— Вот это меня и пугает.

Он достал ещё один лист.

— Восемнадцать публикаций отклонены за «обобщения». При этом пост «все читатели — ленивые идиоты» ты одобрил.

— Там был контекст.

— А здесь?

Он показал публикацию про дочь.

Под ней стояла служебная пометка модератора:

Содержание не представляет ценности для широкой аудитории.

Модератор отвёл взгляд.

— Я могу закрыть очередь сегодня, — сказал он.

— Дело не в очереди.

— Тогда переведите меня в другой раздел.

— Дело не в разделе.

Руководитель снова надел очки, но на бумаги больше не посмотрел.

— Я всё утро пытался придумать, как оставить тебя на работе.

Модератор вспомнил серое поле под служебной публикацией.

— Не придумали?

— Нет.

Разговор закончился через две минуты.

Доступ к панели отключили ещё до того, как он вернулся к своему столу.

На мониторе осталась открыта таблица.

Последняя строка:

Написано: Завтра в 9:00 жду вас у себя.

Роль: Руководитель.

Ненаписанное: Скажи хоть что-нибудь, за что тебя можно оставить.

Модератор поставил курсор в строку «Роль».

Удалил слово «Руководитель».

Написал:

Делает вид, что жалеет.

Несколько секунд смотрел на строку.

Потом стёр и это.

Перед уходом он открыл сайт с обычного аккаунта.

Создал новую публикацию.

В пустом поле мигал курсор.

Модератор написал:

Люди постоянно притворяются.

Ещё до того, как он успел опубликовать запись, под полем появилась кнопка.

Он нажал.

Серое поле раскрылось.

Только бы не оказалось, что некоторые говорили правду.

Модератор перечитал строку.

За соседними столами щёлкали клавиши. Кто-то спросил, кто забрал зарядку. Коллега, не глядя в его сторону, ответил:

— В верхнем ящике.

Модератор закрыл серое поле.

Кнопка осталась.

Он удалил черновик.

Потом открыл файл «Притворяются».

В нём было сто восемьдесят четыре страницы.

Модератор выделил всё.

Рука замерла над клавишей.

Он снял выделение.

Закрыл файл.

И вышел с сайта.

Очередь у нарисованной двери

Дверь была нарисована прямо на стене.

Серая, с тёмным глазком и облупившейся возле ручки краской. Тень под наличником была такой правдоподобной, что люди время от времени тыкали в дверь носком ботинка.

Над ней висела табличка:

КОММЕНТАРИИ

Перед дверью стояло человек тридцать.

Очередь тянулась вдоль стены и заворачивала за угол. Кто-то вздыхал. Кто-то спрашивал, долго ли ещё. Двое уже спорили, хотя ни один пока не дошёл до двери.

Сбоку темнел узкий проход без таблички. Лампа над ним не горела.

Мужчина в клетчатой рубашке вышел оттуда несколько минут назад.

Он прочитал заголовок и первые два абзаца, потом прошёл мимо середины к последним строкам.

Герой сидел возле больничной койки и смотрел на руку отца.

Мужчина пристроился в хвост очереди.

Над его головой возникло белое окошко:

Автор опять давит на жалость.

Мужчина поднял глаза и шагнул в сторону.

Окошко двинулось за ним.

Тот, кто стоял впереди, оглянулся.

— Вы с чем?

— В смысле?

— Похвалить или ругаться?

Мужчина посмотрел вверх.

— Пока не решил.

Стоящий перед ним усмехнулся.

— Видно.

Из тёмного прохода вышел молодой парень. Он улыбался, мотал головой и несколько раз открывал рот, но ничего не говорил.

Над ним появилось:

Вот это…

— Ну? — спросила женщина с большой сумкой. — Как вам?

— Да блин.

Над ним осталось одно слово:

Блин.

— Понравилось?

— Ну да. Там в конце…

Он махнул рукой.

— Короче, сильно.

— Напишите нормально, — посоветовала женщина. — «До глубины души».

Над парнем проступило:

До глубины души.

Он посмотрел на неё с опаской.

— Я не настолько старый.

Фраза исчезла.

Осталось:

Блин.

Парень встал в очередь.

Когда подошёл его черёд, нарисованная ручка дрогнула.

Дверь открылась внутрь, будто краска на секунду стала глубиной.

За ней сидел автор. Перед ним стояла табличка:

ВАШЕ МНЕНИЕ ВАЖНО

Слово «очень» было приписано сверху, потом зачёркнуто.

Парень шагнул внутрь.

Автор посмотрел на слово над его головой.

Рядом с ним появилось маленькое красное сердце.

— За «блин»? — спросил кто-то из очереди.

Парень оглянулся.

— Понял же.

Дверь закрылась и снова стала плоской.

Следом из прохода вышла пожилая женщина в синем пальто. Она прижала сумку к животу и остановилась возле стены.

Над ней долго ничего не было.

— Хороший рассказ? — спросили её.

Женщина кивнула.

Потом покачала головой.

— Героя жалко.

Над ней появилась та же фраза:

Героя жалко.

— Так он же выдуманный.

Она поправила очки и посмотрела на говорившего.

— И что?

Очередь незаметно раздвинулась, оставив ей место возле стены.

Мужчина в клетчатой рубашке снова взглянул на собственный комментарий.

Автор опять давит на жалость.

Рядом кто-то тихо плакал. Надпись над мужчиной вдруг стала выглядеть грубее.

Он отвернулся.

Из прохода появился худой мужчина в очках. Под мышкой он держал блокнот.

Над ним возникло:

Автор опять не справился.

— Нет, так нельзя, — объявил он.

— Что там? — спросила женщина с сумкой.

— Герой три страницы туда не едет, а потом вдруг поехал. Почему?

— Может, там сказано?

— Где?

Пожилая женщина перестала смотреть на свою надпись.

— После звонка сестры ему вспоминается отец у больничного выхода.

— Очень вовремя вспоминается. Как раз когда надо ехать.

— Но он потому и едет.

— Слишком удобно.

— А в середине он сам объясняет, почему поехал, — сказала женщина с сумкой.

Мужчина в очках повернулся к ней.

— Середина затянута.

— Вы её читали?

Надпись над ним дрогнула.

Вместо прежней фразы появилось одно слово:

Просмотрел.

— Понятно.

Он снял очки и протёр стекло.

— Суть я понял.

Слово над ним исчезло.

Нарисованная ручка дрогнула.

— Следующий, — сказал автор из-за двери.

Мужчина в очках шагнул вперёд.

— Я только укажу на несколько проблем.

Автор посмотрел на блокнот.

— Заходите.

Дверь закрылась.

Мужчина в клетчатой рубашке вышел из очереди и снова направился к тёмному проходу.

За поворотом на стене начинался рассказ.

Мужчина нашёл место, где герой сидел в машине возле больницы.

Герой смотрел на автоматические двери и ждал, что они закроются раньше, чем он решится войти.

Над мужчиной появилось:

Слишком явно.

Он уже хотел вернуться к очереди, но прочитал несколько строк перед этим.

Герою звонила сестра.

Он сбрасывал.

Потом написал ей, что стоит в пробке.

Пробки не было.

После третьего звонка ему вспомнился отец у больничного выхода. Серое пальто. Остывший кофе в пластиковом стаканчике.

Он сказал тогда, что доберётся сам.

Отец всё равно ждал у выхода.

Герой завёл машину.

Мужчина перестал читать.

Строки остались перед ним, но он больше их не видел.

Брат звонил ему три раза за один вечер.

Каждый раз мужчина решал, что перезвонит утром.

Утром звонить первым стало ещё труднее.

Через неделю они встретились на семейном празднике и поговорили о погоде. После этого звонили друг другу только по делу.

Над мужчиной снова проступил приготовленный комментарий:

Автор опять давит на жалость.

Слово «опять» побледнело и исчезло.

Осталось:

Автор давит на жалость.

Через несколько секунд исчезла и эта строка.

Окно оставалось пустым.

Потом возникло:

Всё равно не верю.

Мужчина вернулся к строкам на стене.

Герой наконец вошёл в палату. Отец спал. Рука лежала поверх одеяла — сухая, чужая, с синей веной у запястья.

Герой сел рядом.

Не прикоснулся.

Через десять минут он встал и вышел.

В коридоре остановился.

Вернулся.

Сел снова.

Мужчина поднял глаза.

Всё равно не верю.

Слова побледнели.

Окно осталось пустым.

Возле стены стояла девушка в бежевом пальто. Над ней то появлялся белый прямоугольник, то снова исчезал.

— Не пишется? — спросил мужчина.

— Пишется.

Над ней возникло:

Спасибо вам.

— Тогда что?

— Мало.

— Добавьте.

— Пробовала.

Фраза над ней не изменилась.

— Нормально, — сказал мужчина.

— Как будто суп понравился.

Он усмехнулся.

— А что вы хотели написать?

Девушка посмотрела в сторону тёмного прохода.

— Я на неё злилась. А потом… В общем, не на неё.

— На кого?

Окно над ней исчезло.

— Вот поэтому и не пишу.

Пожилая женщина всё ещё стояла возле стены.

Над ней оставалось:

Героя жалко.

Она посмотрела на дверь и встала в очередь.

Когда подошёл её черёд, дверь открылась.

Над её головой появилась вторая строка:

Героя жалко.

Спасибо.

Рядом возникло маленькое сердце.

Женщина улыбнулась.

— И всё? — спросила девушка.

Пожилая женщина поправила сумку.

— А что ещё?

Она пошла к выходу.

Мужчина в клетчатой рубашке подошёл ближе к нарисованной двери.

С такого расстояния были видны мазки.

Он отступил и повернулся к тёмному проходу.

— Вы куда? — крикнула женщина с сумкой. — Ваша очередь почти подошла.

Мужчина посмотрел на пустое окно над собой.

— Я не читал.

— Вы же только что читали.

— Кусками.

— Так конец вы знаете.

— Вот именно.

Он вышел из очереди и вошёл в тёмный проход.

За поворотом начинался рассказ.

На этот раз он остановился у первой строки.

Контролёр очереди за мыслями

В семь ноль три табло над шестым окном погасло.

На нём ещё секунду висело:

А-483 119 006

Потом цифры дрогнули, съехали влево и исчезли.

Григорий Степанович посмотрел на часы, снял очки и постучал дужкой по монитору.

Монитор не отреагировал.

— Только не сегодня.

За стеклом теснилась очередь. Она уходила за поворот, спускалась на нижний ярус и дальше терялась где-то возле отдела внезапных догадок. Люди стояли молча, зато их мысли в пластиковых контейнерах шуршали, толкались и иногда просачивались наружу.

Из крайнего лотка донеслось:

«Надо было брать с собой зарядку».

Григорий Степанович открыл контейнер, сверился с накладной и приклеил сверху красную полоску.

— Не наш участок. Это сожаление бытовое.

Контейнер продолжал шептать:

«Точно на тумбочке оставил».

— Я сказал: не наш.

Он поставил его под стол, в ящик ошибочно направленных мыслей, и нажал кнопку вызова.

Ничего.

Нажал ещё раз.

Табло осталось чёрным.

Перед окном кашлянули.

— Мужчина, — сказал Григорий Степанович, не поднимая головы, — талон приготовьте.

— Так вы не вызываете.

— Потому что система зависла.

— А мне что делать?

— Ждать.

— Я уже жду.

— Тогда продолжайте. У вас хорошо получается.

Мужчина нахмурился и отошёл. К стеклу сразу протиснулась женщина в пуховике.

— Я только спросить.

— Не бывает «только спросить».

— Мне вчера мысль пришла. В одиннадцать сорок.

— Поздравляю.

— Не моя.

Григорий Степанович поднял глаза.

— В каком смысле?

— Ну… чужая какая-то. Про устройство карбюратора.

— Машина есть?

— Нет.

— Муж?

— Есть.

— Машина у мужа есть?

— Есть.

— Значит, семейная. Окно девять.

Женщина открыла рот, но Григорий Степанович уже опустил взгляд к панели.

На ней мигала жёлтая лампочка:

ПЕРЕПОЛНЕНИЕ

Он достал служебный телефон и набрал технический отдел.

— Диспетчерская.

— Шестое окно. Переполнение на выдаче.

— Перезапускали?

— Нет. Неподтверждённые мысли уйдут повторно.

— Много?

Григорий Степанович посмотрел на ленту.

«Надо было сказать ему тогда».

«Может, всё-таки завести кота».

«Я ведь выключил утюг?»

Последний контейнер заметно дёргался.

— Утюг тревожный.

— Что?

— При повторной выдаче получатель опять поедет домой. В прошлый раз шесть раз возвращался. Потом его из квартиры вывести не могли.

В трубке помолчали.

— Пришлём мастера.

Связь оборвалась.

Люди сзади решили, что выдача возобновилась, и начали напирать. Передние прижались к стеклу.

— Назад, — сказал Григорий Степанович.

— А куда назад? — спросил мужчина в шапке. — Там люди.

— Вот к людям и возвращайтесь.

— Вы бы хоть номер назвали.

— Какой?

Мужчина задумался.

Григорий Степанович указал на него ручкой.

— Вот. Получили мысль без оформления.

— Я просто спросил.

— Все так говорят.

Григорий Степанович достал папку «АВАРИЙНАЯ ВЫДАЧА».

Внутри лежали бланки, копировальная бумага и инструкция. Пункт 8.4 разрешал при неисправности системы временно подбирать мысли по внешним признакам получателя.

Григорий Степанович перечитал пункт дважды.

Очередь загудела громче.

Он поднял металлическую шторку.

— Переходим на ручную выдачу. По одному. Талон, документ, краткое описание жизненной ситуации.

Первой подошла женщина лет пятидесяти.

— Мне бы понять, увольняться или нет.

— Это результат. Ситуацию опишите.

— Семнадцать лет работаю. Начальник новый, всё меняет, а мы потом переделываем. Ипотека ещё. Дочь учится платно.

Григорий Степанович просмотрел контейнеры на ленте.

«Пора что-то менять».

Слишком общий.

«Держись за место».

Рискованно.

«Можно потерпеть до весны».

Он взял последний.

— Почему до весны? — спросила женщина.

— Я ещё ничего не сказал.

— На коробке написано.

Григорий Степанович провёл контейнер через ручной сканер.

Сканер пискнул:

ПОЛУЧАТЕЛЬ НЕ СООТВЕТСТВУЕТ

— Почему?

— Возможно, вы уже терпели до весны.

— Я каждый год терплю.

— Поэтому мысль считается использованной.

К окну сразу полезли трое, перебивая друг друга.

Григорий Степанович выключил микрофон.

За его спиной щёлкнула дверь.

Вошёл молодой человек в сером комбинезоне с надписью «ТЕХНИЧЕСКАЯ ИНТУИЦИЯ». Через плечо у него висела сумка с инструментами.

— Где пациент?

— У нас оборудование.

— Я так и сказал.

Мастер открыл панель, подключил прибор и провёл им вдоль ленты. Антенна задрожала возле ящика ошибочно направленных мыслей.

— Это что?

— Возврат.

— Давно не вывозили?

— Вчера должны были.

Мастер приподнял крышку.

Из ящика вырвалось сразу несколько фраз:

«Надо меньше есть сладкого».

«Позвонить маме».

«Может, он не занят, а просто не хочет отвечать».

Последняя мысль просочилась в зал. Трое одновременно достали телефоны.

— Закройте, — сказал Григорий Степанович.

Мастер захлопнул ящик.

— Возврат фонит.

— Он всегда фонит.

— Сейчас сильнее обычного. Но табло не из-за этого.

Он снова приоткрыл крышку, перебрал контейнеры и достал один, обмотанный серой лентой.

На нём было написано:

«А, ВОТ КАК НАДО БЫЛО ОТВЕТИТЬ»

— Массовая мысль с задержкой, — сказал мастер. — Её нельзя держать с остальными. Цепляется за всех, кто недавно спорил.

Григорий Степанович посмотрел на очередь.

Почти каждый второй выглядел так, будто недавно спорил.

Некоторые — прямо сейчас.

Мастер убрал контейнер в сумку и снова проверил панель.

— Сбой не в оборудовании. В очереди.

— Какой сбой?

Мастер развернул к нему экран прибора.

На схеме зарегистрированные посетители светились синими точками. Между тридцать восьмой и тридцать девятой оставался разрыв, хотя датчик присутствия показывал там человека.

— Кто-то стоит без талона.

Ближайшие к окну замолчали.

Григорий Степанович включил микрофон.

— Гражданин между мужчиной в зелёной куртке и женщиной с пакетом. Подойдите к окну.

Мужчина в зелёной куртке посмотрел направо. Женщина с пакетом — налево.

Между ними стоял невысокий человек в бежевом пальто.

— Я?

— Вы. Талон покажите.

Человек полез в левый карман, потом в правый.

— Где-то был.

— Не был.

— Почему сразу не был?

— Система вас не видит.

— Может, она плохо смотрит.

— Система смотрит достаточно.

— Я вообще только спросить хотел.

Женщина в пуховике развернулась к нему:

— Вот, ещё один «только спросить»!

Григорий Степанович постучал ручкой по стеклу.

— Как вы вошли в очередь?

Человек пожал плечами.

— Люди стояли. Я и встал.

— Талон не брали?

— Нет.

— Из-за вас остановилась выдача, — сказал Григорий Степанович. — Система не может определить вашу очерёдность.

— Поставьте последним.

С конца очереди крикнули:

— Пусть новый талон берёт!

— Я же никого не толкал, — сказал человек.

— Вы без номера.

— Я аккуратно.

Григорий Степанович вышел из-за окна.

— Пройдёмте к терминалу.

— А место?

— У вас нет места.

— Я здесь двадцать минут стоял.

— Незаконно.

— Но время потратил.

— Это не даёт вам права на мысль.

Он подвёл нарушителя к терминалу.

На экране появились категории:

БЫТОВАЯ

РАБОЧАЯ

ЛИЧНАЯ

ДРУГОЕ

Человек нажал «ДРУГОЕ».

Терминал спросил:

УТОЧНИТЕ, О ЧЁМ ВЫ ХОТИТЕ ПОДУМАТЬ

Человек замер.

Через несколько секунд сзади не выдержали:

— Ну?

— Не мешайте, — сказал он. — Я думаю.

Терминал пискнул:

МЫСЛЬ УЖЕ ПОЛУЧЕНА. ТАЛОН НЕ ТРЕБУЕТСЯ

Табло над шестым окном вспыхнуло.

Лента дёрнулась и снова поехала. Контейнеры зашуршали, распределяясь по окнам.

Григорий Степанович вернулся на своё место, открыл журнал нарушений и в графе «Причина сбоя» написал:

Самостоятельное мышление вне установленной очереди.

Всё должно быть прекрасно

1897 год

Аполлон Евграфович Воздвиженский в третий раз дошёл до слов «и душа, и мысли» и снова поставил рядом знак вопроса.

Первые два получились ровными. Третий вытянулся в крючок.

Он отложил карандаш, потёр переносицу и придвинул книгу ближе к лампе.

Новый сборник пьес Чехова пах типографской краской. Страницы ещё сопротивлялись пальцам и норовили закрыться. На полях уже теснились пометки, вопросительные знаки и короткие возражения.

Чернила расплывались.

Впрочем, возможно, дело было не в чернилах.

— Нет, Антон Павлович, так мы с вами ни до чего не договоримся, — сказал Аполлон Евграфович. — Фраза прекрасна, а почему её произносит именно этот человек — извольте догадываться сами.

За дверью послышался шорох.

— Ты опять споришь с книгой так громко, будто Чехов сидит напротив? — спросила Мария Павловна.

Она вошла в кабинет, запахивая на груди серую шаль.

— Было бы гораздо удобнее, если бы он действительно сидел напротив. Я задал бы ему несколько вопросов и, возможно, уже лёг спать.

Мария Павловна посмотрела на пустое кресло.

— Судя по твоему виду, господин Чехов отвечать отказывается.

— В том-то и беда. Говорит он много, пишет превосходно, а как доходит до объяснений — оставляет читателя одного посреди тумана.

На краю стола стоял холодный чай. Рядом лежала тарелка с нетронутым пирогом.

Мария Павловна взяла тарелку.

— Ты даже пирога не попробовал.

— Неправда. Я откусил кусок ещё тогда, когда он был способен доставить человеку удовольствие.

Она потрогала пирог.

— Он уже несколько часов здесь стоит.

— Именно поэтому теперь у нас обоих нет причин торопиться: ни у меня, ни у пирога.

— Аполлон, уже четвёртый час. Ты опять просидишь до утра, а завтра будешь уверять, что у тебя просто дурное настроение.

— Я ничего не стану уверять. У меня действительно будет дурное настроение, если я оставлю статью недописанной.

Она подошла к столу и заглянула через его плечо.

На верхнем листе было написано:

«О новой пьесе господина Чехова, в которой автор вновь уклоняется от прямого ответа».

— Опять Чехов, — сказала она. — После «Чайки» ты три дня разговаривал со всеми так, словно каждый из нас лично испортил тебе русскую литературу.

— Три дня — явное преувеличение.

— На четвёртый ты просто перестал разговаривать.

Мария Павловна взяла со стола несколько листов.

— Маша, верни. Там ещё не всё приведено в порядок.

— Потому и хочу прочитать, пока ты не привёл в порядок всё, кроме смысла.

Она отступила от стола прежде, чем он успел забрать листы, и прочла:

— «Вместо мысли читателю предлагается туман, в котором каждый волен увидеть то, что принёс с собой».

Мария Павловна подняла глаза.

— Жестоко.

— Но справедливо.

— В прошлом месяце ты утверждал, что хороший писатель не должен объяснять читателю каждую мелочь.

— Если ему действительно есть что не объяснять.

— А у Чехова, по-твоему, нечего?

Аполлон Евграфович протянул руку.

Мария Павловна вернула листы.

— В том-то и досада, что он умеет писать, — сказал он. — Плохого автора можно закрыть и больше о нём не вспоминать. С хорошим приходится разбираться.

— Может быть, ты просто чего-то не понял?

Он медленно поднял голову.

— Я двадцать семь лет занимаюсь литературой.

— Я помню. Именно поэтому и спрашиваю.

Аполлон Евграфович выровнял листы по краю стола.

— Ты пришла защищать Чехова или укладывать меня спать?

— Я пришла уложить тебя спать. Чехов, насколько я понимаю, в моей защите не нуждается.

— Странный ты избрала способ.

— Других ты всё равно не слышишь.

Она коснулась его руки и нахмурилась.

— У тебя пальцы ледяные.

— В комнате прохладно.

— Здесь душно. Я едва дышу.

— В таком случае холод имеет иное происхождение.

— Вот это меня и беспокоит.

Мария Павловна потрогала его лоб. Он отстранился.

— Полно, Маша. Я не ребёнок.

— Ребёнка хотя бы можно уложить силой. С тобой приходится вести переговоры.

— Я лягу, как только закончу страницу.

— Два часа назад ты собирался закончить абзац.

— Работа разрослась.

— Нет, Аполлон. Это ты в неё закопался.

Она поправила ему воротник.

— Оставь статью хотя бы на час. Чехов до утра никуда не денется.

— Именно такая уверенность и погубила немало своевременных рецензий.

— А тебя, боюсь, погубит уверенность, что без твоей рецензии утро не наступит.

Он хотел возразить, но передумал.

Мария Павловна направилась к двери.

— Маша.

Она обернулась.

— Что?

— Пирог оставь.

— Он совсем холодный.

— Тем лучше. Хуже с ним уже ничего не случится.

Она поставила тарелку обратно.

На пороге задержалась.

— Так что же, совсем плох твой Чехов?

Аполлон Евграфович посмотрел на книгу.

— Нет. В том-то и несчастье. Был бы плох — я давно лёг бы спать.

Мария Павловна покачала головой и вышла.

Черновик статьи Аполлон Евграфович сложил вчетверо и убрал во внутренний карман сюртука: утром предстояло заехать в редакцию.

В кабинете снова стало тихо.

За окнами изредка проезжали экипажи. Стекло в раме чуть дрожало. Лампа коптила, хотя Аполлон Евграфович уже дважды поправлял фитиль.

Он вернулся к сцене.

«В человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли».

— Должно, — пробормотал он. — Но почему об этом говорит именно этот господин? И почему я должен верить ему на слово?

На полях появилась запись:

«Изящная фраза, не поддержанная характером произносящего её лица».

Он подумал и добавил:

«Автор вновь заменяет ясную мысль красивым изречением».

Перо царапнуло бумагу и оставило кляксу.

Аполлон Евграфович потянулся за промокательной бумагой.

Пальцы не сомкнулись.

Лампа вдруг вытянулась вверх и наклонилась. Стол медленно ушёл из-под локтя.

Последним он услышал стук колёс за окном.

✦ ✦ ✦

Автомобильный сигнал ударил почти над головой.

Аполлон Евграфович открыл глаза.

Прямо на него двигалась чёрная блестящая стена с двумя ослепительными огнями.

Он вскинул руку.

Стена остановилась почти у самых сапог.

Сбоку распахнулась дверь. Из машины выскочила молодая женщина.

— Вы с ума сошли? Вы зачем посреди дороги стоите?

Аполлон Евграфович отступил к обочине.

— Не кричите. Я прекрасно слышу вас и на таком расстоянии.

— А машину вы тоже прекрасно видели?

Он посмотрел на чёрный кузов.

— Я видел нечто, стремительно двигавшееся прямо на меня. Назвать это машиной мне пока трудно.

— Вы прямо под колёса вышли!

— Если бы я понимал, что у этой вещи есть колёса и она способна двигаться без лошадей, я, вероятно, повёл бы себя осторожнее.

Она быстро подошла, но он выставил ладонь.

— Прошу вас, остановитесь. Я ещё не понял, где нахожусь и что происходит, поэтому не хотел бы, чтобы ко мне прикасались.

Девушка остановилась.

— Вы ранены? У вас колено в крови.

Аполлон Евграфович посмотрел вниз.

— До этой минуты я этого не замечал.

— Головой не ударились?

— Возможно, ударился. Но вспомнить сам удар, как вы понимаете, не могу.

Она достала из кармана узкий чёрный предмет. Экран осветил её лицо.

— Что это у вас?

— Телефон. Я звоню в скорую помощь.

— Не нужно. Сначала объясните, где я, что это за место и почему по нему носятся железные экипажи без лошадей.

— Вы стояли посреди дороги, чуть не попали под машину и теперь спрашиваете, что такое телефон. Врачи вам всё-таки нужны.

— Я уже понял, что происходит что-то не поддающееся разуму, и что эта повозка называется машиной. Ваше объяснение было достаточно громким.

Она посмотрела на него внимательнее.

На Аполлоне Евграфовиче был тёмный сюртук, жилет, высокий воротничок и запылённые сапоги.

— Вы из театра?

— Нет. И, судя по вашему вопросу, выгляжу я сейчас не вполне обычно.

— Съёмки где-то идут?

— Простите, какие съёмки?

Девушка подняла телефон, будто собираясь его сфотографировать, но, заметив его взгляд, опустила руку.

— Ладно. Как вас зовут?

— Аполлон Евграфович Воздвиженский.

— А покороче можно?

— Можно. Но тогда это будет уже не моё имя.

— Мне нужно как-то к вам обращаться.

— Я назвал вам и имя, и отчество. По-моему, этого вполне достаточно.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

— Хорошо, — сказала она. — Аполлон Евграфович. Я Лера.

Он продолжал ждать.

— Валерия Сергеевна, — добавила она.

— Вот теперь мы представлены как следует.

По дороге с гулом пронеслась ещё одна машина.

Аполлон Евграфович резко обернулся.

— Будьте добры, скажите, где именно мы находимся.

— На объездной дороге.

— Возле какого города?

Она назвала город.

Название было ему знакомо. Однако никакой объездной дороги возле этого города не существовало.

— Какое сегодня число?

— Двадцать первое марта.

— А год?

Лера помолчала.

— Две тысячи двадцать шестой.

Аполлон Евграфович посмотрел на неё.

— Если это шутка, то выбрали вы для неё не самое удачное место.

— Я не шучу.

— В таком случае вы ошибаетесь.

— Насчёт года?

— Люди ошибаются и в вещах, которые проверить гораздо легче.

Она оглянулась на дорогу.

— Здесь опасно. Вам нельзя оставаться на обочине. Садитесь в машину, потом будем разбираться.

— Я не могу отправиться неизвестно куда с женщиной, которую увидел несколько минут назад.

— А остаться здесь, где вас снова кто-нибудь переедет, можете?

Мимо прошла тяжёлая фура. Поток воздуха ударил в лицо.

Аполлон Евграфович отступил ещё дальше от дороги.

Лера открыла переднюю дверь.

— Я не предлагаю вам довериться мне навсегда. Доверьтесь хотя бы до ближайшего безопасного места.

Он заглянул внутрь. Два кресла, блестящая панель, непонятные знаки и приборы.

— А где лошадь?

Лера на секунду закрыла глаза.

— Лошади нет.

— Тогда что приводит этот экипаж в движение?

— Бензин. Точнее, двигатель, который работает на бензине.

Аполлон Евграфович ещё раз осмотрел машину.

— Вам придётся объяснить это подробнее. Желательно так, чтобы после объяснения вопросов стало меньше, а не больше.

— Объясню потом. Только сначала сядьте.

Он сел.

Дверь закрылась почти беззвучно.

Женский голос произнёс:

— Через двести метров поверните направо.

Аполлон Евграфович обернулся.

Заднее сиденье было пусто.

— Простите, кто это сказал?

— Навигатор.

— Я понял имя. Где находится сама женщина?

Лера показала на экран.

— Это не женщина. Это программа в телефоне.

— Голос женский.

— Он записан. Внутри прибора никого нет.

— И этот прибор знает, куда нам ехать?

— Знает маршрут.

— Тогда поезжайте. Но, прошу вас, не так быстро, как вы ехали прежде.

Машина тронулась.

Аполлон Евграфович вцепился пальцами в край сиденья. Деревья поплыли назад, а затем слились в тёмную полосу.

— С какой скоростью мы движемся?

— Сейчас семьдесят километров в час.

— Это скорость или покушение?

— Здесь разрешено семьдесят.

— Разрешено — не значит обязательно. Уменьшите, пожалуйста.

— Если ехать слишком медленно, нам начнут сигналить.

— Пусть сигналят. К этому звуку я уже почти привык.

Лера сбросила скорость.

— Так лучше?

— Теперь я хотя бы различаю отдельные деревья. Это обнадёживает.

Он всё ещё не отпускал край сиденья.

— У вас есть документы? — спросила Лера.

Аполлон Евграфович проверил карманы. Достал часы, платок, карандаш и сложенные вчетверо листы статьи.

Лера взглянула на часы.

— Они настоящие?

— Насколько мне известно, да. Принадлежали моему отцу.

— Я спрашиваю, они старинные или современная копия.

— Они показывают время хуже современных, но делают это честно. Если отстают, то хотя бы не притворяются точными.

Лера улыбнулась.

— Адрес помните?

— Улица Колокольная, дом купца Рябинина, квартира над аптекой.

— А город?

Он назвал город.

— Отсюда примерно семьсот километров.

— Сколько займёт дорога?

— На машине часов восемь. Может быть, немного больше.

— Восемь часов? За семьсот километров?

— Самолётом быстрее. Сам полёт занял бы около часа.

Аполлон Евграфович повернулся к ней.

— Семьсот километров за один час?

— Примерно. Но сначала нужно доехать до аэропорта, зарегистрироваться, пройти проверку.

— И всё это люди проделывают ради службы?

— Не только. В отпуск летают, к родственникам, на встречи. Иногда просто на выходные.

Он посмотрел в окно.

— Странно. Расстояние вы почти уничтожили, а времени у вас, судя по всему, всё равно не прибавилось.

Телефон в держателе загорелся. Пришло сообщение.

— Будьте добры, скажите, который час.

— Девять двадцать.

Он открыл свои часы.

Стрелки показывали без четверти четыре.

— Остановились, — сказал он. — Вероятно, в тот самый момент, когда остановилось всё остальное.

— Может, батарейка села.

— В этих часах нет батарейки.

— Тогда их давно не заводили.

Аполлон Евграфович посмотрел на неё.

— Какой завод имеет отношение к часам?

— Я не про фабрику. Механизм нужно завести ключом или головкой.

— А, вот вы о чём. Простите. Ваш язык пока кажется мне не менее загадочным, чем ваши машины.

После этого Лера заговорила медленнее и почти перестала употреблять короткие слова, значение которых он не мог определить по контексту.

Аполлон Евграфович это заметил.

✦ ✦ ✦

Дом Леры стоял на окраине небольшого посёлка.

Перед воротами она нажала кнопку, и створки разъехались сами.

Аполлон Евграфович проводил их взглядом.

— У вас, похоже, к каждой вещи приставлен невидимый слуга.

— Почти. Правда, время от времени эти слуги ломаются и требуют денег.

— Тогда они не слишком отличаются от видимых.

В доме Лера усадила его на кухне, подала воду и принесла аптечку.

— Покажите колено. Нужно хотя бы промыть ссадину.

— Валерия Сергеевна, уверяю вас, я в состоянии сам позаботиться о собственном колене.

— В состоянии — не значит, что сделаете. Брюки у вас порваны, кровь уже засохла, а вы до сих пор об этом забывали.

Он посмотрел вниз. Ткань возле колена была разорвана. На ней темнело небольшое пятно, под которым виднелась ссадина.

— В таком случае извольте.

— Что именно?

— Делайте то, что собирались. Я не стану мешать.

Лера достала телефон.

— Одну секунду. Я хочу проверить, правильно ли поняла слово.

Она набрала: «извольте значение».

На экране появилось объяснение.

— А. То есть вы разрешаете.

— Именно.

— Почему не сказать просто «да»?

— Потому что «да» лишь выражает согласие, а «извольте» ещё и приглашает действовать. Хотя, признаю, в вашем случае различие получилось чрезмерно тонким.

— Уже понимаю, что с вами будет непросто.

— Это чувство, Валерия Сергеевна, у нас взаимное.

Лера обработала ссадину, заклеила её пластырем и поставила перед ним тарелку с разогретой едой.

— Поешьте. Вы выглядите так, будто с вечера ничего не ели.

— С вечера я спорил с Чеховым. Это занятие действительно плохо сочетается с ужином.

Она вернулась с тонким серебристым устройством, поставила его на стол и подняла крышку.

Экран загорелся.

— Это тоже разновидность телефона? — спросил Аполлон Евграфович.

— Ноутбук. На нём можно работать, читать, разговаривать с людьми, смотреть фильмы.

— То есть вы собрали письменный стол, библиотеку, театр и телеграф в одну небольшую коробку?

— Примерно так.

— В таком случае размеры этой коробки обманчивы.

Лера села напротив.

— Попробуем найти вас в интернете.

— Каким образом человек может находиться внутри прибора?

— Не человек. Информация о нём.

— Тогда сначала объясните, что такое интернет.

Она задумалась.

— Это большая система, в которой соединены компьютеры по всему миру. Через неё можно искать сведения, читать книги, отправлять письма, разговаривать и смотреть изображения.

— Библиотека?

— В том числе.

— Газета?

— И газета.

— Телеграф?

— Тоже.

— Значит, вы создали устройство, которое делает всё сразу, но не можете объяснить его одним словом.

— Примерно поэтому объяснение и получается длинным.

— Тогда не объясняйте. Покажите.

Лера положила пальцы на клавиши.

— Воздвиженский Аполлон Евграфович. Год рождения?

— Тысяча восемьсот сорок третий.

Пальцы остановились.

— Повторите, пожалуйста.

Он повторил.

— Может быть, всё-таки тысяча девятьсот сорок третий?

— Валерия Сергеевна, я ещё способен помнить год собственного рождения.

Лера медленно набрала дату.

На экране появились строки.

Она стала читать молча.

— Судя по вашему лицу, вы что-то нашли. Что там написано?

— Человек с таким именем действительно существовал. Литературный критик и публицист.

— Это уже обнадёживает. По крайней мере, я не исчез бесследно.

— Родился в тысяча восемьсот сорок третьем году.

— Продолжайте.

Лера подняла глаза.

— Умер в тысяча девятьсот первом.

Аполлон Евграфович не сразу понял.

Он посмотрел на экран, потом на свои руки.

Губы едва заметно шевельнулись.

— Значит, мне осталось четыре года…

Он не договорил.

Попытался открыть крышку часов. Палец дважды соскользнул с защёлки.

— Месяц указан?

— Нет. Здесь только год.

— А причина смерти?

— Тоже не указана.

Он закрыл часы и убрал их в карман.

— Что ещё они сочли достойным сохранить?

Лера прокрутила страницу.

— Жена — Мария Павловна Воздвиженская.

Аполлон Евграфович поднял голову.

— Написано, сколько она прожила после меня?

— Сейчас посмотрю.

Она начала набирать имя.

— Не надо.

Лера остановилась.

— Вы не хотите знать?

Он долго смотрел на строку с именем жены.

— Не надо, — повторил он тише.

Лера убрала руки с клавиатуры.

В доме было тихо. За окном мерно работал разбрызгиватель. Вода ударяла по траве, исчезала из поля зрения и возвращалась.

Аполлон Евграфович взял стакан, но пить не стал.

— Там сказано, были ли у нас дети?

— Написано, что детей не было.

Он кивнул.

— Это верно.

Ещё несколько секунд он сидел неподвижно.

Потом поставил стакан, поправил воротник и выпрямился.

— Что ещё обо мне известно?

— Немного. Вы печатались в журналах. Несколько статей упоминаются в старых библиографических справочниках.

— Значит, не всё пропало.

— Не всё. Но подробностей почти нет.

Лера просмотрела страницу до конца.

— Похоже, это всё.

— Для человека, прожившего почти шестьдесят лет, удивительно короткая справка.

Она посмотрела на сложенные листы, лежавшие рядом.

— Вы писали что-то перед тем, как оказались на дороге?

Аполлон Евграфович развернул листы.

На верхнем листе стоял первоначальный заголовок статьи.

— Рецензию на новую пьесу Чехова.

— На какую?

— «Дядя Ваня».

Лера быстро набрала название.

Почти сразу на экране появилось яркое изображение. Молодой человек с аккуратной бородой стоял на фоне серого неба. Рядом крупными буквами было написано:

«В человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли».

Под изображением:

«Чехов о стандартах красоты, которые мы до сих пор навязываем друг другу».

Аполлон Евграфович придвинул ноутбук.

— Каким образом эти слова оказались на всеобщем обозрении? Книга вышла совсем недавно.

— Для вас недавно. Для нас прошло больше ста лет. Кто-то взял цитату и сделал картинку.

— Зачем?

— Чтобы другие люди увидели, поставили отметку, поделились или поспорили.

— Они спорят о пьесе?

— Сейчас посмотрим.

Лера открыла страницу с текстом.

— Теперь пьесу можно прочитать прямо здесь.

На экране появилась первая страница.

— Это весь текст?

— Весь.

— И любой человек может открыть его немедленно?

— Любой, у кого есть доступ к интернету.

— Не покупая книгу и не отправляясь в библиотеку?

— Не покупая и не отправляясь.

Он наклонился к экрану.

Под первой страницей была вторая. Ниже — третья.

— Покажите тот же текст на телефоне.

Лера открыла пьесу на маленьком экране и положила прибор рядом.

Аполлон Евграфович осторожно провёл пальцем по стеклу. Строки сдвинулись вверх.

Он отдёрнул руку.

— Я ничего не испортил?

— Нет. Проведите ещё раз. Страница просто двигается вслед за пальцем.

Он провёл.

Появилась следующая часть.

Некоторое время в кухне слышалось только тиканье часов.

— Сколько экземпляров этой книги существует?

— В бумаге — не знаю. А здесь экземпляры не считают. Один и тот же текст могут открыть сколько угодно людей.

— Одновременно?

— Да. Из разных городов и стран.

— И что ещё можно найти в этой системе?

— Почти всё, что успели сохранить и перенести в электронный вид.

— Письма Чехова?

Лера набрала запрос.

— Есть.

— Переписку с Сувориным?

— Тоже.

— Пушкина?

Она открыла электронную библиотеку.

— Собрание сочинений, письма, черновики.

— Диккенса?

— На русском или в оригинале?

Он посмотрел на неё.

— Можно прочитать и по-английски?

— Конечно.

Он перестал задавать вопросы.

На экране лежали книги и письма, на собирание которых прежде уходили жизни. Редкие издания открывались одно за другим. Не требовалось ни обращения к владельцу библиотеки, ни рекомендации, ни денег, ни долгой дороги.

Аполлон Евграфович смотрел на список так долго, что Лера перестала торопить его.

— Что читаете вы? — наконец спросил он.

— Сейчас ничего.

— Я спрашиваю не о сегодняшнем утре. Какую книгу вы читали последней?

Лера задумалась.

— Начинала одну. Несколько месяцев назад.

— Как она называлась?

— Не помню.

— А имя автора?

— Тоже не помню.

Он перевёл взгляд на открытые каталоги, потом снова посмотрел на Леру.

Она первой отвела глаза.

— Работа, дела. Не всегда хватает времени.

— Время всегда расходуют на то, что считают необходимым. Вероятно, книги больше не входят в число необходимого.

Лера закрыла несколько вкладок.

— Не у всех.

— Разумеется. Иначе этих библиотек здесь не было бы.

Под картинкой с цитатой уже появились новые комментарии.

— Здесь спорят, — сказала Лера.

— О пьесе или всё-таки об одной фразе?

— Пока об одной фразе.

Аполлон Евграфович придвинул ноутбук.

Первый комментарий гласил:

«То есть, если у человека некрасивое лицо, душа уже не считается? Спасибо за токсичные стандарты».

— Кто это написал?

— Не знаю. Здесь настоящее имя может быть не указано.

— Этот человек читал пьесу?

Лера пролистала ответы.

— Пишет, что не читал и читать не собирается.

Следующий комментарий был короче:

«Классика бодишейминга».

— Последнее слово мне неизвестно.

— Так называют осуждение человека за внешность.

— Но кто именно кого здесь осуждает?

— Они считают, что Чехов осуждает некрасивых людей.

— Эти слова произносит не Чехов, а действующее лицо пьесы.

— Но написал их Чехов.

— Писатель пишет и слова подлецов, и слова глупцов. От этого он не становится ни подлецом, ни глупцом.

— Астров не подлец.

— Вы уже прочитали пьесу?

— Нет.

— Тогда откуда вам это известно?

Лера хотела ответить, но остановилась.

— Хорошо. Давайте посмотрим, кто такой Астров.

— Земский врач. Усталый, много пьёт, занимается лесами.

— И это всё?

— Пока всё, что написано в кратком описании.

— Уже больше, чем знал человек, который обвинил Чехова.

Лера открыла нужную сцену.

— Здесь Астров говорит с Еленой Андреевной. Он считает, что она живёт праздно и губит всё вокруг себя.

— Возможно, считает. Но посмотрите, как он говорит и в каком состоянии.

— Потом он произносит эту фразу. Значит, хочет, чтобы человек был красивым и снаружи, и внутри.

— Это пересказ слов. Я спрашиваю, зачем он их произносит.

— Потому что действительно так думает.

— Возможно. А возможно, он сердится на неё. Или пытается убедить не только её, но и самого себя. Или требует от другого человека той цельности, которой нет в нём самом.

Лера прочла сцену ещё раз.

— Но фраза всё равно красивая.

— Этого я не отрицаю.

— Поэтому её и вытаскивают отдельно. Может быть, Чехов сам виноват, что одна строчка живёт лучше всей пьесы?

Аполлон Евграфович посмотрел на неё.

— Любопытное обвинение. Вы хотите сказать, что автору не следовало писать слишком хорошо, чтобы читатель не забыл обо всём остальном?

— Я хочу сказать, что сильная фраза сама просится отдельно.

— Красота фразы не освобождает читателя от необходимости понять, кто и зачем её произносит.

— Но иногда именно красота и заставляет забыть о контексте.

— Тогда это слабость читателя.

— Или сила автора.

Аполлон Евграфович не ответил.

Ниже кто-то написал:

«Не знаю, что там у Чехова, но от мужчины, который начинает рассказывать, какими должны быть моё лицо и одежда, я бы ушла сразу».

Лера улыбнулась.

— Вот с ней я согласна.

— Она хотя бы честно говорит о собственной реакции и не выдаёт её за разбор пьесы.

— То есть уйти от Астрова ей можно?

— Уйти можно от кого угодно. Даже от человека, который прав.

— А спорить с ним?

— Разумеется.

— А с Чеховым?

— И с Чеховым. Но прежде желательно понять, что именно он сделал, а не спорить с фразой, которую ему приписали.

Лера открыла поле для ответа.

— Напишу, что они вырвали слова из контекста.

— Не употребляйте слово «вырвали». Можно подумать, фраза сопротивлялась.

Лера стёрла несколько слов и напечатала:

«Вы обсуждаете одну реплику отдельно от сцены. Её произносит персонаж, а не Чехов от собственного имени. Сначала прочитайте хотя бы весь разговор».

— Так лучше?

— По крайней мере, теперь ясно, с чем именно вы не согласны.

Ответ пришёл почти сразу:

«Контекст не отменяет проблемность высказывания».

Лера нахмурилась.

— Вот это я и сама не поняла.

Она взяла телефон и набрала запрос.

— Что вы ищете?

— Объяснение слова «проблемность».

Телефон выдал длинное определение.

Лера прочла начало.

— В общем, человек считает фразу вредной даже с учётом сцены.

— Почему именно вредной?

— Он не объяснил.

— Тогда это не довод, а объявление собственного отношения.

— Может, спросить?

— Спросите. Вдруг за словом действительно стоит мысль.

Лера напечатала:

«Что именно в этой реплике остаётся проблемным с учётом сцены и характера Астрова?»

Они подождали.

Ответа не было.

Зато ниже начался спор о личной жизни Чехова. Один человек утверждал, что писатель никогда не был женат. Другой прикрепил фотографию Ольги Книппер. Третий спросил, какое отношение жена имеет к фразе Астрова. Через несколько сообщений участники уже обсуждали развод двух актёров, имён которых Аполлон Евграфович не знал.

— Они забыли, с чего начали.

— Такое здесь бывает.

— Часто?

— Почти всегда, если спор длится достаточно долго.

Телефон Леры звякнул.

Она прочитала сообщение.

— Через пять минут у меня рабочий звонок.

— Обычный телефонный разговор?

— С изображением. Мы будем видеть и слышать друг друга.

— Ваши собеседники находятся далеко?

— Один в другом городе. Второй, кажется, в Германии.

— И оба появятся на этом экране?

— Да.

Аполлон Евграфович посмотрел на ноутбук.

— После всего, что я уже увидел, было бы странно удивляться. Но я всё-таки удивляюсь.

— Я буду наверху минут сорок. Страницу не закрывайте. Можете читать всё, что захотите.

— Благодарю. Вы, сами того не зная, предоставили мне доступ к лучшей библиотеке, какую я мог вообразить.

Лера направилась к лестнице, но остановилась.

— Вы всё съели?

Он посмотрел на пустую тарелку.

— Как видите. Не знаю, что это было, но спорить с едой оказалось значительно легче, чем с Чеховым.

— Уже хорошо.

— Вы начинаете говорить как Мария Павловна.

— Это ваша жена?

— Да.

— Умная женщина.

Аполлон Евграфович посмотрел на строку с её именем, оставшуюся в одной из открытых вкладок.

— Гораздо умнее, чем я привык признавать вслух.

Лера больше ничего не спросила и поднялась наверх.

Через несколько минут оттуда донеслись голоса. Один звучал глухо, другой время от времени прерывался.

✦ ✦ ✦

Аполлон Евграфович остался один.

На экране продолжали появляться комментарии.

Он прочитал ещё несколько, затем закрыл страницу и снова открыл пьесу.

Текст не изменился.

Те же реплики. Те же паузы. Те же слова, возле которых несколько часов назад он поставил вопросительный знак.

Аполлон Евграфович вернулся к началу.

Сначала он читал быстро. Ему уже было известно, где автор уклоняется от прямого ответа, где прячет слабую мысль за настроением, где заставляет действующих лиц молчать вместо того, чтобы говорить.

Через несколько страниц он остановился.

Вернулся назад.

Прочёл снова.

Возле реплики Астрова он нашёл на столе ручку Леры. Осмотрел её, снял колпачок и на листе из блокнота написал:

«Сердится не только на неё».

Ниже:

«Говорит о цельности».

Подумал.

Добавил:

«Сам не целен».

Последнее слово показалось ему неточным. Он зачеркнул его и написал:

«Сам этой цельности лишён».

Прочёл сцену ещё раз.

Потом вернулся к предыдущему действию.

Некоторые реплики, казавшиеся ему пустыми, теперь продолжали то, что было сказано гораздо раньше. Некоторые паузы уже не выглядели отсутствием мысли. Между словами оставалось то, чего персонаж не мог или не хотел произнести.

Аполлон Евграфович отложил ручку.

На листе появилась ещё одна запись:

«Говорит Астров, не автор».

Он долго смотрел на эти слова.

Затем снова открыл начало пьесы.

Когда Лера спустилась, он сидел в той же позе. Рядом стоял пустой стакан. На экране была открыта последняя страница.

— Вы прочитали всё?

— От первой строки до последней. Хотя в некоторых местах господин Чехов по-прежнему делал всё возможное, чтобы испытать моё терпение.

— Значит, пьеса плохая?

— Нет. Плохую пьесу я не стал бы перечитывать целиком.

— Тогда хорошая?

Аполлон Евграфович снял очки.

— Не торопитесь. Между «плохая» и «хорошая» помещается почти вся литература.

Лера села напротив.

— Но вы уже читали её раньше. Что изменилось на этот раз?

Он посмотрел на листок с пометками.

— Я слишком рано решил, что именно должен найти. После этого всё, что не подтверждало мой вывод, стало казаться лишним или неудачным.

— Не совсем понимаю.

— Когда человек заранее знает, в чём состоит ошибка автора, он уже не читает текст. Он ищет доказательства собственной правоты.

Лера посмотрела на него внимательнее.

— Это вы сейчас о комментариях?

Аполлон Евграфович не ответил.

— Или всё-таки о себе?

Он взял листок, сложил пополам и убрал в карман.

— Боюсь, различие оказалось не таким большим, как мне хотелось бы.

Лера открыла комментарии.

— Та женщина из университета ответила. Пишет, что Астров требует цельности от другого человека, хотя сам живёт не так, как считает правильным.

Аполлон Евграфович достал листок и развернул его.

Показал Лере запись:

«Говорит о цельности. Сам этой цельности лишён».

Она прочитала.

— Вы пришли к тому же выводу?

— Похоже, что да.

— Значит, она права.

— В этой части — несомненно.

— А в какой не права?

— Она написала слишком мало, чтобы я мог найти ошибку. Это несколько затрудняет спор.

Лера улыбнулась.

— Вы не можете просто согласиться с человеком, не добавляя оговорку?

— Могу. Но тогда мне придётся нарушить привычку, выработанную двадцатью семью годами литературной работы.

— Попробуйте. Вдруг ничего страшного не случится.

Аполлон Евграфович посмотрел на комментарий.

— Хорошо. Она права.

— И всё?

— Не требуйте от меня слишком многого в первый же день.

Лера поставила перед ним чашку.

— Всё равно прогресс.

Несколько секунд они молчали.

На экране снова появлялись комментарии. Кто-то спорил с университетской женщиной, не дочитав её сообщение. Кто-то поставил смеющийся знак. Кто-то написал, что Чехов вообще переоценён.

Аполлон Евграфович закрыл ноутбук.

— Зачем вы пишете статьи? — спросила Лера. — Неделю или месяц разбираете одну книгу, спорите с каждой фразой. Кто потом это читает?

Он посмотрел на закрытый серебристый корпус.

— Не всегда знаю. Иногда несколько сотен человек. Иногда десяток. Иногда, подозреваю, один редактор, который обязан проверить, не оскорбил ли я автора сверх дозволенного.

— Тогда зачем тратить столько времени?

За окном разбрызгиватель дошёл до края газона, замер и начал поворачиваться обратно.

— Чтобы первая мысль не оставалась последней, — сказал Аполлон Евграфович. — Ни у читателя, ни у автора статьи.

Лера кивнула.

— Вот это я понимаю.

Аполлон Евграфович достал часы, открыл крышку и осторожно повернул головку. Механизм поддался. В тишине кухни послышалось ровное тиканье.

✦ ✦ ✦

Он проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо.

— Аполлон, очнись же. Ты слышишь меня?

Над ним склонилась Мария Павловна.

За шторами было светло. Лампа погасла. Стекло почернело от копоти.

— Аполлон, посмотри на меня.

Он поднял голову.

Щека лежала на книге. Правая рука онемела, перо валялось на полу.

— Дай воды, Маша.

Мария Павловна поднесла стакан.

— Я же просила тебя лечь. Ты не спал — ты был без памяти.

— Вероятно, всё-таки заснул.

— Лицом в чернильницу?

Он провёл рукой по щеке. Пальцы стали чёрными.

— Судя по всему, чернильница тоже принимала участие.

— Я сейчас пошлю за доктором.

— Не надо.

— Аполлон, у тебя жар, руки ледяные, а лицо в чернилах. Что ещё должно случиться, чтобы ты позволил позвать врача?

— Достаточно того, что ты уже перечислила. Но доктора всё равно не нужно.

Она смочила полотенце и начала вытирать ему лицо.

Он сидел смирно.

— Что с тобой произошло?

— Ничего. Я просто слишком долго работал.

— Когда с тобой ничего не происходит, ты не позволяешь вытирать себе лицо и не смотришь на меня так, будто не видел несколько лет.

Аполлон Евграфович взял её за запястье.

Мария Павловна замерла.

— Что?

Он смотрел на неё так долго, что она испугалась.

— Аполлон?

— Ничего. Продолжай.

— Ты меня напугал.

— Прости.

Она медленно вытерла с его щеки чернила.

— Что тебе снилось?

— Будущее.

— Даже так? И чем же оно тебя расстроило?

Он посмотрел на погасшую лампу, книгу и холодный пирог.

— Там любая книга доступна каждому человеку. Не нужно искать редкое издание, просить разрешения, ехать в другой город. Достаточно прикоснуться пальцем к небольшому стеклу.

— Как это удобно.

— Невероятно удобно.

— Тогда почему у тебя такой вид, будто ты увидел не библиотеку, а собственные похороны?

Аполлон Евграфович посмотрел на неё.

— И это тоже.

Мария Павловна перестала вытирать его лицо.

— Что?

Он покачал головой.

— Неважно. Главное, что книги там доступны всем, но читают их далеко не все.

Мария Павловна улыбнулась.

— Для этого не нужно заглядывать в будущее. У нас книги тоже доступны не только тем, кто их читает.

— Да, — сказал он после паузы. — Этого я почему-то не учёл.

Она поставила перед ним свежий чай.

— Ну, а что же твой Чехов? Ты хотя бы во сне сумел с ним договориться?

Аполлон Евграфович достал из внутреннего кармана смятые листы статьи и отцовские часы. Часы положил на край стола, листы выпрямил ладонью.

На полях книги темнела вчерашняя запись:

«Изящная фраза, не поддержанная характером произносящего её лица».

Ниже:

«Автор вновь заменяет ясную мысль красивым изречением».

Он взял карандаш.

— Неужели совсем плох? — спросила Мария Павловна.

Аполлон Евграфович перечитал сцену.

Вернулся на страницу назад.

Потом ещё на одну.

Возле реплики Астрова задержался.

— Нет.

— Что именно — нет?

Он провёл карандашом через первую пометку.

Потом зачеркнул вторую.

— Я поспешил.

Мария Павловна потрогала его лоб.

— У тебя действительно сильный жар. За все годы нашего брака ты ещё ни разу не признавал, что поспешил.

— Значит, положение серьёзнее, чем я думал.

Она посмотрела на него, но спорить не стала.

Аполлон Евграфович взял верхний лист статьи.

В заголовке было написано:

«О новой пьесе господина Чехова, в которой автор вновь уклоняется от прямого ответа».

Он провёл через слова ровную черту.

Несколько секунд держал карандаш над бумагой.

Потом написал:

«О пьесе, которую следует дочитать».

Он положил статью слева, пьесу перед собой и вернулся к первой странице.

На краю стола тикали отцовские часы.

Аполлон Евграфович посмотрел на них, но крышку не открыл.

Птицы высокой эффективности

В нашей компании сотрудников не увольняли.

Их запускали.

Для этого во внутреннем дворе стояла большая корпоративная рогатка.

Сначала она числилась как спортивный инвентарь для командообразования. Потом бухгалтерия обнаружила, что спортивный инвентарь нельзя использовать для решения производственных задач, и рогатку переименовали в:

СИСТЕМУ УСКОРЕННОЙ ДОСТАВКИ ПЕРСОНАЛА К ПРОБЛЕМЕ.

После этого всё стало законно.

Возле рогатки находились жёлтая линия безопасности, аптечка, кулер и большой стенд:

НАШИ СОТРУДНИКИ — НАША ГЛАВНАЯ ДВИЖУЩАЯ СИЛА.

Под стендом обычно лежали сотрудники, которых уже привели в движение.

Руководил запусками Виктор Аркадьевич.

Он никогда не повышал голос.

Ему не требовалось.

Если человек стоит рядом с рогаткой и спокойно листает твоё личное дело, ты и так начинаешь внимательно слушать.

У каждого сотрудника в компании была своя способность.

Сергей умел пробивать двери.

Любые.

Деревянные, стеклянные, бронированные, вращающиеся.

Однажды он пробил дверь, на которой было написано «Тянуть», хотя она открывалась от себя. После этого его признали перспективным.

Была только одна проблема: после столкновения Сергей обычно забывал, зачем пришёл.

Он влетал в кабинет, поднимался с пола, отряхивал рубашку и спрашивал:

— Добрый день. А у вас здесь что?

Ему объясняли.

Он садился.

Пил чай.

Иногда устраивался в этот отдел на работу.

Григорий обладал свойством возвращаться.

Какую бы задачу ему ни дали, через некоторое время он прилетал обратно с резолюцией:

НА ДОРАБОТКУ.

Возвращался он обычно быстрее, чем улетал.

Поэтому перед запуском Григория Виктор Аркадьевич всегда надевал каску.

Один раз не надел.

С тех пор у него на лбу осталась небольшая вмятина и очень серьёзное отношение к обратной связи.

Борис умел взрываться.

Не физически.

Хуже.

Он молчал на протяжении всего совещания, тяжело дышал и несколько раз начинал:

— Я сейчас спокойно объясню…

Потом снова молчал.

А на сорок седьмой минуте вставал и спокойно объяснял так, что рушились отношения между отделами, квартальный план и иногда мебель.

После Бориса проблему часто действительно переставали обсуждать.

Вместе со всем остальным.

А я не обладал ничем особенным.

Я умел понемногу всё.

Мог прочитать документ до конца.

Мог позвонить в соседний отдел и спросить, что произошло.

Мог найти ошибку в таблице.

Мог починить принтер.

Мог выслушать человека, не перебивая его словами:

— Я уже понял.

Иногда даже действительно понимал.

Именно поэтому компания не знала, что со мной делать.

В моём личном деле было написано:

ФУНКЦИОНАЛ ШИРОКИЙ. СПЕЦИАЛИЗАЦИЯ НЕОЧЕВИДНА. ПРИМЕНЕНИЕ ТРЕБУЕТ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО АНАЛИЗА.

Дополнительный анализ длился шестой год.

Я сидел возле рогатки, выдавал каски и записывал, кого куда запустили.

Кроме основных специалистов, у нас были Светлана, Максим и Николай.

Светлана после каждого столкновения с проблемой оставляла отчёт.

Не писала.

Именно оставляла.

Через несколько минут откуда-нибудь падала толстая папка с целями, рисками, предварительными выводами и окончательными предварительными выводами.

Стажёр Максим при столкновении с задачей разделялся на три совещания: срочное, обязательное и ещё одно — для обсуждения результатов первых двух.

Николай отличался массой.

В последний раз он пробил три гипсокартонные стены, архив, кабинет заместителя директора и вышел на улицу через окно, которое до этого не открывалось пятнадцать лет.

В отчёте написали:

ОБЕСПЕЧЕНО СКВОЗНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЙ.

Иногда я предлагал:

— Может, сначала выясним, в чём проблема?

Виктор Аркадьевич смотрел на меня с терпением человека, которому мешают руководить.

— Если начать выяснять, мы потеряем динамику.

— Зато можем найти решение.

— Решение без динамики никто не заметит.

Я записывал и больше не мешал.

Всё изменилось в понедельник утром.

Нас срочно собрали во дворе.

Возле рогатки стоял экран. На нём была схема соседнего здания.

Красные стрелки показывали направления атаки.

Синие — запасные направления атаки.

Зелёная стрелка уходила за край экрана и никуда не возвращалась.

Виктор Аркадьевич стоял перед нами с лазерной указкой.

— Коллеги, произошло чрезвычайное событие.

Все посмотрели на Николая.

Николай поднял руки.

— Я сегодня ничего не трогал.

— Исчез бюджет проекта.

По коллективу прошёл тревожный шум.

— Весь? — спросила Светлана.

— Почти.

— А сколько осталось?

— На расследование.

Это немного успокоило людей.

Компания могла пережить отсутствие денег.

Но отсутствие денег на расследование отсутствия денег означало бы полный организационный хаос.

Виктор Аркадьевич указал на соседнее здание.

— По предварительным данным, бюджет находится в Отделе стратегического распределения ресурсов.

Руководил отделом Семён Аркадьевич Кабанов.

Мы редко его видели.

Обычно он находился за тремя секретарями, двумя пропускными пунктами и формулировкой:

СЕМЁН АРКАДЬЕВИЧ СЕЙЧАС НА КОРОТКОМ ВНУТРЕННЕМ СОВЕЩАНИИ.

Короткое совещание могло длиться до следующего финансового года.

На экране появилась фотография отдела.

Сотрудники Кабанова построили вокруг себя укрепления из столов, шкафов, папок и коробок с документами, срок хранения которых истёк ещё до основания компании.

Сверху лежали презентации.

Презентации были особенно опасны.

У каждой было по сто двадцать слайдов, но ни одного ответа.

— Они подготовились, — сказал Борис.

— Боятся, — сказал Сергей.

— Может, просто хранят документы, — предположил я.

Виктор Аркадьевич не услышал.

Либо услышал, но счёл недостаточно динамичным.

На экране появилась надпись:

ОПЕРАЦИЯ «ВОЗВРАТ АКТИВОВ».

Под ней было три пустые звезды.

— Почему звёзды? — спросил Максим.

— Для оценки результата.

— А кто оценивает?

— Мы.

— Тогда почему сразу не поставить три?

Виктор Аркадьевич задумался.

Максиму в тот день впервые чуть не дали постоянную должность.

Первым запускали Сергея.

Он надел каску, поправил галстук и сел в рогатку.

— Ваша цель — центральная дверь, — сказал Виктор Аркадьевич.

— Понял.

— После проникновения найти бюджет.

— Понял.

— Не отвлекаться.

— Понял.

— Повторите задачу.

Сергей посмотрел на центральную дверь.

— Пробить.

— А потом?

— Потом будет видно.

Рогатку натянули.

Сергей полетел.

Центральную дверь он прошёл великолепно.

Вместе с рамой.

Вместе с табличкой «Посторонним вход воспрещён».

И вместе с охранником, который как раз подошёл проверить, почему дверь дрожит.

Из здания послышался грохот.

Потом тишина.

Через пять минут Сергей выглянул из образовавшегося проёма.

— Виктор Аркадьевич!

— Бюджет нашли?

— Нет. Но у них кофе хороший.

— Продолжайте операцию!

— Я сейчас. Тут печенье принесли.

Виктор Аркадьевич сделал пометку:

ПРОНИКНОВЕНИЕ УСПЕШНОЕ. СОТРУДНИК ВРЕМЕННО ИНТЕГРИРОВАН В СРЕДУ ПРОТИВНИКА.

Следующим был Григорий.

— Ваша задача — доставить официальное требование, получить ответ и вернуться, — сказал Виктор Аркадьевич.

Григорий вздохнул.

— Последнее можно было не уточнять.

Его запустили через окно второго этажа.

Через сорок секунд он вылетел обратно через то же окно.

На груди у него была приклеена бумага:

ВОЗВРАЩЕНО В СВЯЗИ С ОТСУТСТВИЕМ ПОДПИСИ НА ЛИСТЕ СОГЛАСОВАНИЯ ПРИЛОЖЕНИЯ К ТРЕБОВАНИЮ.

Григорий ударился о рогатку, отскочил и сбил экран.

Виктор Аркадьевич успел надеть каску, но не успел закрыть кофе.

— Результат? — спросил он, вытирая пиджак.

— Они готовы рассмотреть наше требование после устранения замечаний.

— Каких?

Григорий перевернул бумагу.

С обратной стороны мелким шрифтом было написано:

ЗАМЕЧАНИЯ БУДУТ НАПРАВЛЕНЫ ПОСЛЕ ПОЛУЧЕНИЯ ОТВЕТА НА ЗАМЕЧАНИЯ.

— Серьёзная оборона, — признал Виктор Аркадьевич.

Светлана уже заполняла форму отчётности по попытке возврата бюджета.

— Мы ещё не вернули бюджет, — сказал я.

— Поэтому форма предварительная.

— А окончательная?

— Зависит от результатов предварительной.

Максим назначил совещание, чтобы определить дату совещания по обсуждению замечаний.

Виктор Аркадьевич посмотрел на Бориса.

— Готовьтесь.

Борис медленно снял часы.

Отдал мне телефон.

Попросил всех отойти.

— Куда меня запускают?

— В переговорную комнату.

— Там кто?

— Кабанов и его заместители.

Борис глубоко вдохнул.

— Сколько длится совещание?

— Четыре часа.

— И до сих пор без решения?

— Да.

У Бориса задёргался глаз.

— Запускайте.

Он влетел в переговорную вместе с окном.

Первые две минуты ничего не происходило.

Потом донёсся его голос:

— НЕТ, ВЫ МНЕ СЕЙЧАС ОБЪЯСНИТЕ, КАК БЮДЖЕТ МОГ САМ ПЕРЕЙТИ В РЕЗЕРВ?!

За ним послышался другой:

— Борис, давайте без эмоций.

Это была ошибка.

Стёкла задрожали.

Из здания выбежал Сергей с коробкой печенья.

— Ложись! — крикнул он.

В переговорной что-то рухнуло.

Потом ещё раз.

Из окна вылетел круглый стол.

Следом проектор.

Следом заместитель Кабанова, который на лету продолжал говорить:

— Я предлагаю вернуться к конструктивному диалогу!

Виктор Аркадьевич довольно поднял палец.

На экране зажглась первая звезда.

— За что? — спросил я.

— За воздействие.

— Но бюджет не нашли.

— Не всё измеряется деньгами.

Эта фраза прозвучала особенно убедительно в операции по поиску денег.

После Бориса проход к финансовому архиву всё ещё закрывали три шкафа, семь столов и секретарь Людмила Ивановна.

Людмила Ивановна не двигалась.

Вообще.

Она сидела перед входом двадцать три года и знала, что любое срочное дело перестаёт быть срочным, если достаточно долго просить заполнить форму.

Даже Николай посмотрел на неё с уважением.

— Может, его? — Виктор Аркадьевич указал на Николая.

— После него архив искать будет негде, — сказал я.

— А что предлагаете вы?

Я удивился.

За шесть лет меня впервые спросили.

— Можно войти через служебный коридор. Дверь там открыта. Потом спросить у бухгалтерии, куда перевели деньги.

Виктор Аркадьевич некоторое время смотрел на меня.

— Слишком много этапов.

— Два.

— Именно.

Он повернулся к Николаю.

— Готовьтесь.

Николай снял пиджак.

Потом обувь.

Потом зачем-то ремень.

— Точка удара? — спросил он.

Виктор Аркадьевич показал на архив.

— Главное — точно.

Николай забрался в кожаный карман рогатки.

Я встал на боковую площадку и наклонился внутрь, пытаясь защёлкнуть ремень на его животе.

Ремень не сходился.

— Вдохните, — сказал я.

— Я уже вдохнул.

— Тогда выдохните.

— Я тоже уже.

В этот момент из здания вернулся Сергей.

В одной руке он держал коробку с печеньем, в другой — чашку кофе.

Чтобы освободить руку, он поставил коробку на красный рычаг.

Рычаг опустился.

— А это что? — спросил Сергей.

Рогатка сработала.

Николай, которого я ещё не успел пристегнуть, вывалился назад.

Кожаный карман захлопнулся вокруг меня и ушёл вперёд.

На секунду я увидел двор сверху.

Рогатку.

Каски.

Виктора Аркадьевича с указкой.

Одну горящую звезду.

Потом полетел в сторону здания.

— Я НЕ ГОТОВ! — крикнул я.

— В ПРОЦЕССЕ РАЗБЕРЁТЕСЬ! — ответил Виктор Аркадьевич.

Я не попал ни в дверь, ни в окно.

Я попал в вентиляционную решётку.

Она отвалилась.

Я пролетел по воздуховоду, снёс пыль, происхождение которой расследовали ещё два директора назад, повернул возле бухгалтерии и выпал прямо в комнату с копировальным аппаратом.

За столом сидела женщина.

Она посмотрела на меня.

Потом на отверстие в потолке.

— Заявку на ремонт оформляли?

— Нет.

— Тогда потолок не был повреждён.

Она продолжила печатать.

Я поднялся.

В соседнем помещении стояли коробки.

На каждой была наклейка:

БЮДЖЕТ ПРОЕКТА. НЕ ВСКРЫВАТЬ ДО ОКОНЧАНИЯ ПРОЦЕДУРЫ ВОЗВРАТА.

Рядом лежала служебная записка.

Я прочитал.

Бюджет никто не крал.

Его временно перевели из проекта в резерв для финансирования мероприятий по выяснению причин отсутствия бюджета в проекте.

Я перечитал дважды.

Не помогло.

— Это наши деньги? — спросил я.

Бухгалтер посмотрела на коробки.

— Юридически вопрос сложный.

— Они были выделены нашему проекту?

— Были.

— А сейчас?

— Сейчас они обеспечивают процесс своего возвращения.

— То есть деньги тратят на поиск самих себя?

— Не надо упрощать.

Я взял коробку.

— Вы не можете её вынести.

— Почему?

— Нет разрешения руководителя.

Я достал телефон Бориса, который всё ещё лежал у меня в кармане, и позвонил Виктору Аркадьевичу.

— Я нашёл бюджет.

— Где вы?

— В бухгалтерии.

— Как вы туда попали?

— По воздуху.

Он помолчал.

— Наконец-то проявилась специализация.

— Здесь все деньги.

— Отлично. Разрушайте архив и возвращайтесь.

— Зачем разрушать архив?

— Это цель операции.

— Цель — вернуть бюджет.

— Вернуть бюджет — результат. Разрушить сопротивление — показатель эффективности.

— Но сопротивления нет.

— Тем более. Они потеряли бдительность.

Я посмотрел на бухгалтеров.

Они смотрели на меня не со страхом.

Скорее с усталостью.

За годы работы сюда, видимо, уже приходили люди, которые думали, что нашли деньги.

— Я просто вынесу коробку, — сказал я.

— Без разрушения? — спросил Виктор Аркадьевич.

— Без разрушения.

В трубке наступила тяжёлая тишина.

— Тогда хотя бы опрокиньте шкаф.

Я отключился.

Бухгалтер указала на маленький шкаф возле двери.

— Этот всё равно собирались списывать.

Я толкнул его.

Шкаф качнулся и вернулся на место.

— Достаточно, — сказала бухгалтер. — Мы подтвердим воздействие.

С коробкой я вышел через служебный коридор.

Дверь действительно была открыта.

Когда я появился во дворе, все замолчали.

— Где нашли? — спросил Григорий.

— В бухгалтерии.

— А как догадались там искать?

Я не сразу понял, шутит он или нет.

Борис вышел из здания с обломком стола.

— Кабанов согласился рассмотреть возможность создания рабочей группы.

— Деньги уже здесь, — сказал я.

Борис посмотрел на коробку.

Потом на обломок.

Ему стало немного обидно.

Виктор Аркадьевич подошёл к экрану.

На нём по-прежнему горела только одна звезда.

— Почему одна? — спросил Максим.

Виктор Аркадьевич сверился с критериями.

— Укрепления противника уничтожены не полностью. Руководитель отдела не капитулировал. Архив сохранился.

— Но бюджет вернули, — сказал я.

— Это не входило в систему оценки.

— Операция называлась «Возврат активов».

— Название носило мотивационный характер.

Он открыл моё личное дело.

Перечеркнул слова:

ПРИМЕНЕНИЕ ТРЕБУЕТ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО АНАЛИЗА.

И написал:

СПЕЦИАЛИСТ ПО НЕСТАНДАРТНОМУ ПРОНИКНОВЕНИЮ И СЛУЧАЙНОМУ ОБНАРУЖЕНИЮ АКТИВОВ.

— Поздравляю, — сказал Виктор Аркадьевич. — Мы нашли вашу функцию.

— А можно в следующий раз просто отправить меня через дверь?

Он закрыл папку.

— Тогда это будет уже другая функция.

На следующий день бюджет снова исчез.

Виктор Аркадьевич собрал нас возле рогатки.

На экране появилась новая схема.

Коридоры.

Стрелки.

Укрепления.

Три пустые звезды.

— Коллеги, — сказал он, — есть и хорошая новость. Проект получил постоянное финансирование.

— Какой проект? — спросил я.

— Поиск пропавшего бюджета.

Как я отдохнул по программе «Всё включено!»

В почтовом ящике, кроме счетов, рекламных листовок и приглашения бесплатно проверить слух, лежал красивый картонный футляр.

Тёмно-синий, с золотым тиснением и такой плотный, что выбросить его вместе с остальной макулатурой было жалко.

Внутри оказалась всего одна карточка.

ПОЗДРАВЛЯЕМ!

ВЫ ВЫИГРАЛИ СУПЕРПРЕМИАЛЬНЫЙ VIP-ОТДЫХ НА САМОМ ДОРОГОМ И ЭКСКЛЮЗИВНОМ КУРОРТЕ!

ВСЕГО ЗА СИМВОЛИЧЕСКИЕ 1000 ДОЛЛАРОВ!

ПЕРВЫЙ КЛАСС ВКЛЮЧЁН В СТОИМОСТЬ!

Ниже мелким шрифтом было написано:

Предложение действительно для одного человека. Налоги, сборы, обслуживание, трансфер и впечатления оплачиваются отдельно.

Я перечитал дважды.

Особенно слово «выиграли».

Потом сумму.

Потом снова слово «выиграли».

Через неделю тысяча долларов исчезла с моей кредитной карты, а на электронную почту пришёл билет.

Первый класс.

Этим всё и объяснялось.

Никогда прежде я не летал первым классом. На регистрации меня назвали по имени. В самолёте предложили шампанское ещё до того, как я успел сесть. Кресло было шире моей кровати, а плед мягче всех вещей, которые я когда-либо покупал себе добровольно.

Я уже начал думать, что тысяча долларов была не платой за отдых, а разумной инвестицией в уважение к себе.

Когда самолёт набрал высоту, ко мне подошла стюардесса.

Она улыбалась так профессионально, будто её улыбку каждое утро проверяли технические специалисты.

— Позвольте уточнить ваши предпочтения по обслуживанию.

— Конечно.

— В случае непредвиденной ситуации вы предпочитаете покинуть самолёт первым или в порядке общей очереди?

Я посмотрел на неё.

— Это тоже входит в билет?

— Для пассажиров первого класса — да.

— Тогда первым.

Я заплатил тысячу долларов не для того, чтобы в нужный момент стоять в общей очереди.

Стюардесса поставила галочку в планшете.

— Благодарю. Отличный выбор.

После ужина кресло разложилось почти горизонтально. Я укрылся пледом и уснул с редким чувством, что хотя бы один раз в жизни всё сделал правильно.

Проснулся я оттого, что кресло само приняло вертикальное положение.

Щёлкнули ремни.

Из-под подлокотников выдвинулись металлические скобы и прижали меня к спинке.

— Что происходит?

Кресло поехало назад.

За ним бесшумно раздвинулась часть стены.

Я увидел небо.

— Подождите!

В салоне мигнул красный сигнал.

Стюардесса поднялась со своего места, сверилась с планшетом и нажала большую кнопку под прозрачной крышкой.

Над кнопкой было написано:

ПРИОРИТЕТНАЯ ЭВАКУАЦИЯ

— Не нажимайте!

Она нажала.

Кресло вылетело из самолёта.

Несколько секунд я падал вместе с пледом, бокалом и полной уверенностью, что первый класс был ошибкой.

Потом над головой с грохотом раскрылся парашют.

Падение замедлилось. Самолёт спокойно летел дальше.

В открывшемся люке появилась стюардесса.

— Зачем?! — закричал я.

Она приложила ладони ко рту.

— Вы выбрали приоритетную эвакуацию!

— Но самолёт не падает!

— Не важно!

Люк начал закрываться.

— Верните меня обратно!

— К сожалению, повторная посадка не входит в ваш тариф!

Люк закрылся.

Самолёт скрылся в облаках. Подо мной было море.

Очень красивое. Синее. Спокойное.

Я немного успокоился.

В конце концов, я летел на курорт. Курорт находился у моря. Меня катапультировали раньше времени, но направление в целом совпадало.

Под левым подлокотником что-то пискнуло.

— Благодарим, что выбрали авиакомпанию «Гранд Скай Премиум».

— Не за что.

— До приземления осталось две минуты. Для вашего удобства аварийный комплект расположен под сиденьем.

Я нащупал рычаг. Под креслом открылся небольшой ящик.

Внутри лежали бутылка воды, аптечка, складная удочка, ярко-оранжевый свисток и пластиковая карточка на шнурке.

На карточке золотыми буквами было написано:

ALL INCLUSIVE

Ниже:

ПРЕДЪЯВИТЕЛЮ ПРЕДОСТАВЛЯЕТСЯ ПОЛНЫЙ КОМПЛЕКС УСЛУГ

Я перевернул её.

На обратной стороне был штрихкод.

— Очень своевременно.

Я сунул карточку в карман.

В этот момент кресло резко развернуло ветром. Море начало уходить в сторону.

— Нет.

Берег проплыл подо мной.

— Нет-нет-нет.

Через минуту море осталось далеко позади. Внизу тянулась пустыня.

— У вас произошла корректировка маршрута, — сообщило кресло.

— Я заметил.

— Благодарим за понимание.

Кресло приземлилось на песок неожиданно мягко. Парашют упал рядом. Ремни автоматически расстегнулись.

— Посадка завершена. Температура воздуха — сорок один градус. Желаем приятного отдыха.

Я выбрался из кресла.

Взял воду, аптечку, удочку и свисток.

Плед тоже хотел взять, но посмотрел на солнце и решил, что пока справлюсь без него.

На горизонте виднелась синяя полоска моря.

Далеко, но виднелась. Я сделал несколько шагов. За спиной что-то щёлкнуло.

Из спинки кресла выстрелил ярко-оранжевый шар. Он мгновенно надулся и потянул кресло вверх.

Я обернулся.

— Эй!

— Запущена система возврата оборудования.

— Подождите!

Кресло медленно поднялось над песком.

— А меня?!

— Возврат пассажира не предусмотрен.

— Как мне добраться до отеля?

— Благодарим за вопрос.

Кресло поднялось ещё выше.

— И?!

— Если после путешествия вы получите анкету, пожалуйста, оцените качество эвакуации.

— А сейчас нельзя?

— Можно.

— Ноль!

— Минимальная оценка — одна звезда.

— Тогда одна!

— Благодарим. Мы рады, что вы остались довольны.

Кресло улетело.

Я проводил его взглядом.

— Ну хоть кого-то отсюда эвакуировали.

Вокруг был песок. Солнце. Удочка.

И ни малейшего объяснения, зачем в аварийном комплекте самолёта находилась удочка без наживки.

Я достал свисток. Обычный пластиковый. Ярко-оранжевый. Поднёс ко рту и дунул.

Ничего. Посмотрел внутрь. Песка вроде не было. Дунул ещё раз.

Опять тишина.

— Ну вот как всегда... — вздохнул я. — То свисток сломан, то львы глухие.

И швырнул его в песок. Сделал несколько шагов.

За спиной спокойный женский голос произнёс:

— Благодарим за активацию персонального помощника пассажира.

Я застыл. Медленно обернулся. Пустыня.

Свисток лежал там, где я его бросил.

— Для получения максимально качественного обслуживания рекомендуем не отходить от устройства более чем на десять метров.

Я подошёл. Поднял свисток. Повертел.

— Это ты сейчас говорила?

— Да.

— Ты свисток?

— Я персональный помощник аварийного комплекта.

— Тогда почему ты не свистишь?

— Режим свистка отключён после активации интеллектуального сопровождения.

— То есть теперь ты бесполезен как свисток?

— Благодарим за вопрос.

Я решил пока не уточнять. Положил его в карман и пошёл в сторону моря.

Через несколько минут стало окончательно понятно, что идти придётся долго.

— Слушай... помощник.

— Слушаю.

— Где ближайшая вода?

Наступила пауза.

— Найден источник воды.

Я остановился.

— Где?

— Бассейн отеля Panama Beach Resort.

— Да я знаю, что там бассейн!

— Рад был помочь.

Я молча пошёл дальше.

Песок проваливался под ногами. Удочка цеплялась за штанину. Вода в бутылке становилась всё теплее.

Минут через пять не выдержал.

— А раньше по дороге воды нет?

— Выполняю поиск...

Помощник замолчал.

Я успел пройти метров сто.

— Поиск завершён.

— Ну?

— Раньше по дороге бассейна нет.

Я убрал свисток глубже в карман.

Через несколько минут помощник заговорил сам:

— Как проходит ваше путешествие?

— Плохо.

— Отлично.

Я остановился.

— Почему «отлично»?

— Ваш ответ зарегистрирован. Спасибо.

Я постоял, ожидая продолжения.

Продолжения не было. Минут через десять голос снова ожил:

— Мы стремимся постоянно улучшать качество сопровождения. Пожалуйста, оцените первые десять минут работы помощника по пятизвёздочной шкале.

— Нет.

— Не удалось распознать ответ. Повторите.

— Нет.

— Спасибо. Записано: пять звёзд.

Я посмотрел на свисток.

Потом на небо.

— Конечно.

Впереди что-то блеснуло. Я ускорил шаг, но это оказался металлический указатель.

PANAMA BEACH RESORT

Стрелка показывала направо. Ниже было написано:

ДО КУРОРТА — 7 КМ

Я облегчённо выдохнул.

— Ну наконец-то.

— До курорта ориентировочно семь километров.

— Почему «ориентировочно»?

— Мы не знаем, где именно вы находитесь.

Я медленно повернулся к свистку.

— Подожди...

— Да?

— Ты же навигатор.

— Персональный помощник.

— Какая разница?!

— Согласно лицензионному соглашению — существенная.

— Тогда откуда ты знаешь, что до отеля семь километров?

— Это написано на табличке перед вами.

Я перечитал надпись.

Там действительно было написано: «До курорта — 7 км».

— То есть...

— Да.

— Ты просто читаешь таблички?

— Это значительно ускоряет поиск информации.

Я закрыл глаза. Глубоко вдохнул.

Очень медленно выдохнул.

— Я начинаю понимать, почему вас встроили именно в аварийный комплект.

Сделал несколько шагов.

— Сколько ещё идти?

— По прямой — семь километров.

— А не по прямой?

— Зависит от ваших дальнейших решений.

Я решил идти по прямой.

Через пять минут упёрся в бархан и пошёл вокруг.

— Маршрут изменён, — сообщил помощник.

— Я заметил.

— Новое расстояние — семь километров.

— Оно только что тоже было семь.

— Благодарим за сохранение темпа.

Я шёл ещё минут двадцать.

Жара становилась всё сильнее. Песок проваливался под ногами, вода в бутылке нагрелась, а море то показывалось между барханами, то снова исчезало.

В какой-то момент помощник сказал:

— Поздравляем. Вы преодолели один километр. За это достижение вам начислено двадцать бонусных миль программы лояльности.

— Каких ещё миль?

— Авиамиль.

— Я сейчас и так пешком мили наматываю!

— Благодарим за активное участие в программе.

— Мне эти мили сейчас чем-нибудь помогут?

— Да.

Я даже остановился.

— Чем?

— Они приблизят вас к следующему путешествию.

Я достал бутылку и сделал маленький глоток.

— Вода почти закончилась.

— Зато бутылка стала заметно легче.

— Есть поблизости люди?

— Да.

— Где?!

— В отеле Panama Beach Resort.

— Я имел в виду поблизости.

— Пожалуйста, уточните допустимый радиус поиска.

— Такой, чтобы они могли меня услышать.

— Рекомендуем воспользоваться свистком.

Я медленно достал устройство из кармана.

— Ты отключил в себе свисток.

— После активации интеллектуального сопровождения режим свистка недоступен.

— Тогда как мне позвать людей?

— Попробуйте обратиться громким голосом.

Я крикнул:

— Эй!

Ответа не было.

— Никого.

— Рекомендуем повторить попытку позднее.

На горизонте появилась следующая табличка.

PANAMA BEACH RESORT

ДО КУРОРТА — 5 КМ

НЕ ЗАБУДЬТЕ ОЦЕНИТЬ СВОЁ ПУТЕШЕСТВИЕ

Я невольно усмехнулся.

— Они серьёзно...

— Да.

— Что — да?

— Оценить путешествие действительно очень важно.

— Для кого?

— Для других путешественников.

— Чтобы они тоже сюда полезли?!

— Ваш отзыв поможет им принять правильное решение.

— Отлично. Тогда записывай.

— Готов.

— Не рекомендую. Крайне жарко. Песок. Воды нет. Помощник бесполезный.

Наступила пауза.

— Отзыв успешно сохранён.

Я даже удивился.

— Правда?

— Да.

— И что ты записал?

Свисток ответил своим обычным спокойным голосом:

— «Очень жарко. Настоящая пустыня. Максимально реалистичные впечатления. Автор особенно отметил отсутствие лишней воды и ненавязчивое сопровождение помощника».

Я помолчал.

— Общая оценка...

Я уже понял.

— Пять звёзд.

Я остановился.

Очень медленно достал свисток.

Посмотрел на него.

— Ты сейчас издеваешься?

— Нет. Я оптимизирую формулировки.

Я сунул свисток обратно в карман и пошёл дальше.

Впереди показалось что-то зелёное.

Настоящее. Не мираж. Пальма.

Я ускорил шаг. Ещё одна пальма. Потом третья.

За ними проступили белые крыши.

Я уже почти побежал.

— Помощник!

— Да?

— Это наконец-то отель?

Пауза.

— Не могу ответить с полной уверенностью.

— Почему?

— Я ещё не вижу табличку.

Через несколько минут табличка появилась.

PANAMA BEACH RESORT

ДЛЯ УСКОРЕННОГО ЗАСЕЛЕНИЯ ПРИГОТОВЬТЕ КАРТУ ALL INCLUSIVE

Я остановился.

Похлопал по карманам.

Достал пластиковую карточку.

Ту самую, над которой смеялся в кресле.

— Надо же.

— Напоминаем: потеря карты может привести к ограничению доступа к услугам.

— Почему ты не напомнил раньше?

— Карта не была потеряна.

— А если бы я её выбросил?

— Тогда напоминание было бы особенно актуальным.

За последним барханом открылся весь курорт.

Пальмы. Белые корпуса. Синий бассейн. Люди под зонтами.

Официант нёс поднос с напитками.

До них оставалось не больше ста метров.

Я перешёл на бег.

И почти сразу остановился.

Передо мной возвышался глухой металлический забор.

Высокий. Без калитки. Без охранника. Без кнопки вызова.

В забор была встроена только узкая стеклянная стойка со сканером.

На экране светилось:

ПРИЛОЖИТЕ КАРТУ ALL INCLUSIVE

Я приложил карточку.

Сканер пискнул.

КАРТА НЕ РАСПОЗНАНА

— Нет.

Я протёр карточку рубашкой и приложил снова.

КАРТА НЕ РАСПОЗНАНА

— Помощник.

— Слушаю.

— Что делать?

— Убедитесь, что прикладываете карту правильной стороной.

Я перевернул карточку.

Сканер пискнул.

На экране появилось:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

Огромные створки начали разъезжаться. Из динамика заиграла музыка.

Я вошёл внутрь. Прохладный воздух ударил в лицо. Где-то журчала вода.

В холле пахло лимоном и дорогим деревом.

За стойкой регистрации стояла девушка в белой форме.

Она улыбнулась так же безупречно, как стюардесса.

— Добро пожаловать в Panama Beach Resort. Назовите, пожалуйста, фамилию.

Я назвал.

Она ввела что-то в компьютер.

Её улыбка стала шире.

— Поздравляю. Вы прибыли по программе «Super Premium VIP Adventure All Inclusive».

— По какой программе?

— Наш самый эксклюзивный пакет.

— Меня выбросили из самолёта.

— Приоритетная доставка.

— В пустыню.

— Панорамный трансфер.

— Я шёл через неё пешком.

— Иммерсивный маршрут.

— С одной бутылкой воды.

— Экологичный формат без лишнего сервиса.

— Со сломанным свистком.

Из моего кармана раздался голос:

— Персональный помощник функционирует нормально.

Девушка кивнула.

— Вижу, интеллектуальное сопровождение уже активировано.

— Оно ни разу мне не помогло.

— Значит, сопровождение прошло ненавязчиво.

Я положил на стойку удочку.

— А это зачем было в самолёте?

Девушка посмотрела в компьютер.

— Удочка входит в программу «Добудь свой ужин».

— Простите?

— В первый вечер гости самостоятельно ловят рыбу. Это позволяет установить эмоциональную связь с блюдом.

— А наживка?

— Самостоятельный поиск входит в программу.

Я помолчал.

— То есть всё это было запланировано?

— Разумеется.

— Катапультирование?

— Приоритетное прибытие.

— Пустыня?

— Закрытая природная территория курорта.

Я оглянулся на металлические ворота.

— Значит, я всё это время был на территории отеля?

— С момента приземления.

— И никто не мог меня забрать?

— Тогда пакет потерял бы эксклюзивность.

Девушка протянула мне планшет.

На экране было написано:

КАК ВАМ ПОНРАВИЛАСЬ УСЛУГА «ПРИОРИТЕТНОЕ ПРИБЫТИЕ»?

Под вопросом светились пять золотых звёзд.

Уже заполненных.

— Я ещё ничего не нажал.

— Ваш отзыв был получен во время маршрута.

— Какой отзыв?

Девушка повернула планшет ко мне.

На экране было написано:

ОЧЕНЬ ЖАРКО. НАСТОЯЩАЯ ПУСТЫНЯ. МАКСИМАЛЬНО РЕАЛИСТИЧНЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ. ОСОБЕННО ПОНРАВИЛИСЬ ОТСУТСТВИЕ ЛИШНЕЙ ВОДЫ И НЕНАВЯЗЧИВОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ ПОМОЩНИКА. ПЯТЬ ЗВЁЗД.

Ниже стояло:

ОТЗЫВ ПОНРАВИЛСЯ 184 ПУТЕШЕСТВЕННИКАМ

Я посмотрел на число.

— Сто восемьдесят четыре человека это прочитали?

— Пока только сто восемьдесят четыре, — сказала девушка. — Отзыв опубликован несколько минут назад.

Из кармана раздался спокойный женский голос:

— Ваш отзыв уже помог другим путешественникам принять правильное решение.

Всё необходимое

Когда Артём Савельев впервые пришёл в издательство, у него с собой была рукопись — триста восемьдесят шесть страниц в толстой синей папке.

Роман он писал почти семь лет, в основном по ночам на стойке небольшой гостиницы, где работал администратором. В спокойную смену удавалось закончить страницу, в неспокойную — записать одну фразу между жалобой на шумных соседей и просьбой объяснить, почему завтрак не входит в стоимость номера, хотя постоялец уже успел на него настроиться.

Папка получилась тяжёлая, и это Артёма успокаивало. Семь лет жизни наконец обрели физический вес.

Над дверью издательства висела латунная табличка:

МЫ ОТКРЫВАЕМ НОВЫЕ ИМЕНА.

Чуть ниже к стеклу был приклеен распечатанный лист:

РУКОПИСИ БЕЗ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО СОГЛАСОВАНИЯ НЕ ПРИНИМАЮТСЯ.

Артём всё согласовал заранее: отправил письмо, заполнил анкету, подтвердил, что не является роботом, и дважды выбрал в списке жанров пункт «другое», потому что семейный роман о трёх поколениях система жанром не признала.

В приёмной женщина в очках посмотрела на синюю папку так, будто Артём принёс небольшую часть мебели.

— Электронная версия есть?

Он достал новую флешку.

Женщина сразу убрала руки со стола.

— Неизвестные носители мы не подключаем.

— Но роман тоже пока неизвестный.

Она не улыбнулась и спросила, сколько у него подписчиков.

Артём назвал число.

— Это вместе с родственниками?

— Двоюродная сестра на меня не подписана.

Женщина сделала отметку в анкете и пригласила его в кабинет.

Редактора звали Львом Борисовичем. Он носил мягкий серый пиджак и разговаривал с доброжелательной уверенностью человека, который давно знает ответы на все вопросы, особенно если эти вопросы задаёт неизвестный автор.

— О чём ваш роман?

Артём начал рассказывать о семье, в которой три поколения мужчин почти не умели разговаривать друг с другом, о письмах умершего отца и о сыне, который слишком поздно пытается понять, каким человеком тот был.

Через пару минут Лев Борисович остановил его.

— Можно короче?

— Мужчина разбирает вещи умершего отца и понимает, что почти ничего о нём не знал.

Редактор кивнул, открыл папку и прочитал первые три страницы.

Потом закрыл рукопись.

— Написано живо, но текст пока сырой. Перед подачей его нужно довести до профессионального уровня.

— С редактором?

— Разумеется.

— С вашим?

Лев Борисович мягко улыбнулся.

— Наши редакторы работают с книгами, которые издательство уже приняло.

Артём несколько секунд пытался понять, не пропустил ли он что-нибудь важное.

— Значит, сначала я должен найти другого редактора?

— Независимого специалиста. Текст должен выглядеть так, будто редактор ему больше не нужен.

— Тогда зачем после принятия книги понадобится ваш редактор?

Лев Борисович ненадолго задумался.

— Чтобы сохранить авторский голос.

После этого выяснилось, что одного профессионально отредактированного романа всё равно недостаточно. Издательству требовалась аудитория.

— Разве издательство не помогает автору найти читателей? — спросил Артём.

— Мы помогаем расширить уже существующую аудиторию.

— А если её пока нет?

— Значит, её нужно создать.

— До выхода книги?

— Конечно. Люди покупают не только текст, но и автора. Пишите о себе, о работе, о том, как создавали роман.

— Я хотел, чтобы сначала прочитали роман.

— Для этого люди должны сначала захотеть прочитать вас.

Перед уходом Лев Борисович вручил Артёму несколько страниц под названием:

ИНДИВИДУАЛЬНЫЙ МАРШРУТ АВТОРА К ИЗДАТЕЛЬСТВУ.

В маршруте предлагалось отредактировать рукопись, создать блог, собрать аудиторию, самостоятельно выпустить пробный тираж и подтвердить устойчивый интерес читателей.

— То есть книгу я должен издать сам?

— Это лучший способ проверить спрос.

— Но я пришёл к вам именно потому, что не могу сам оплатить редактуру, обложку, печать и рекламу.

Лев Борисович посоветовал найти дополнительный заработок.

Артём убрал листы.

— К тому времени, когда я всё это сделаю, издательство мне уже не понадобится.

— Мы сможем вывести книгу на другой уровень.

— После того как я докажу, что она успешна и без вас?

Лев Борисович сложил руки на столе.

— Поймите, издательство не может рисковать каждым новым именем.

— А кто тогда должен рисковать?

— Автор, — ответил он без малейшей паузы.

На улице шёл дождь. Артём спрятал синюю папку под куртку и прижал её к себе обеими руками.

Так они впервые оказались с романом по одну сторону.

Следующие три года Артём добросовестно выполнял маршрут.

Первый редактор убрал из книги всё лишнее. Второй сообщил, что вместе с лишним исчезло почти всё живое, и вернул половину удалённого. После их совместной работы Артём уже не всегда помнил, какие фразы написал сам, зато научился уверенно защищать авторский замысел даже там, где замысел появлялся прямо во время защиты.

Чтобы оплатить редактуру и печать, он устроился днём на склад интернет-магазина. Ночью работал в гостинице, днём собирал чужие заказы, а между сменами вёл авторский блог, потому что аудитория отказывалась возникать самостоятельно.

Публикации о литературе почти никто не читал.

Однажды Артём написал о том, как на складе перепутали две посылки. Человек, заказавший электрический чайник, получил набор для выживания в лесу, а другой покупатель долго требовал объяснить, каким образом он должен отбиваться чайником от медведя.

Эту историю прочитали десятки тысяч человек.

Когда Артём попытался рассказать новым подписчикам о романе, они спросили, чем закончилась история с чайником.

Пришлось сначала дописать про чайник.

Через некоторое время один из новых подписчиков купил роман и передал его известному литературному критику. Тот прочитал первые тридцать страниц и объявил, что Артём Савельев романтизирует семейное молчание и оправдывает эмоциональную холодность.

Другой критик возразил, что роман как раз показывает, насколько это молчание разрушительно, а первый просто не дочитал.

Первый ответил, что для понимания сильной литературы необязательно дочитывать её до конца.

Они спорили несколько дней, а люди покупали роман, чтобы самостоятельно выяснить, кто из критиков не понял книгу.

Тираж закончился.

Потом понадобился второй, а ещё через несколько месяцев книга уже считалась успешной.

Артёму начали писать издательства. Одно обещало широкий охват, другое — бережное отношение к авторскому голосу, а третье сообщило, что давно следит за его творчеством, хотя письмо начиналось словами: «Уважаемый Андрей».

Последним позвонил Лев Борисович.

— Мы всегда в вас верили.

— Даже во время первой встречи?

— Особенно тогда. Мы сразу поняли, что вам нужно время вырасти.

— Поэтому решили не мешать?

Лев Борисович засмеялся и предложил приехать.

В издательстве почти ничего не изменилось. Над дверью всё так же висела табличка «Мы открываем новые имена», но теперь женщина в очках поднялась Артёму навстречу, а на её столе уже лежал экземпляр его романа.

На первую встречу ему выделили пятнадцать минут. На вторую — почти целый день.

— Над чем вы сейчас работаете? — спросил Лев Борисович.

Артём достал тонкую папку.

— Пока есть только несколько глав. Даже середину ещё не придумал.

Редактор прочитал первую страницу и одобрительно кивнул.

— Здесь чувствуется энергия. Мы подключим нашу редакцию.

— Но в прошлый раз рукопись должна была выглядеть так, будто редактор ей уже не нужен.

— Это правило для дебютантов.

Лев Борисович подвинул к нему договор.

Артём взял ручку и ещё раз посмотрел на сумму аванса.

Из приёмной донёсся мужской голос. Кто-то объяснял, что предварительно записывался и принёс роман, а затем на стол тяжело легла папка.

Артём машинально подумал: интересно, сколько у него подписчиков?

Он уже наклонился над договором, но подпись не поставил.

Женщина в очках спросила:

— У вас есть что-нибудь, кроме рукописи?

Артём посмотрел на дверь.

— Может быть, вы хотя бы прочитаете его начало?

— Чьё?

— Человека в приёмной.

Лев Борисович прислушался.

— Дебютанта? Если у него хороший текст, он обязательно пробьётся.

— Как?

— Так же, как вы.

Редактор постучал пальцем по договору.

— Ваш первый роман уже всё доказал. Теперь у нас есть всё необходимое.

Артём посмотрел на тонкую папку.

— Кроме законченной рукописи.

Лев Борисович улыбнулся.

— Рукопись теперь не проблема.

Исключительно моя теория

Всё началось с того, что я написал пост о том, кем на самом деле был Иисус.

Не утверждал.

Предполагал.

Сразу так и написал:

«Далее исключительно моя теория, основанная на логических выводах».

Я вообще люблю эту формулировку. После неё можно сказать практически всё, а если кто-то возмутится, напомнить, что это всего лишь теория.

В посте я рассуждал просто.

Если Иосиф был плотником, это ещё не значит, что он ходил бедный, с тупой пилой и без всяких перспектив. Плотник в то время мог быть серьёзным мастером. Почти как сейчас хороший специалист, которого надо записывать за три месяца вперёд и ещё благодарить, что вообще приехал.

Значит, деньги у семьи могли быть.

Связи тоже.

Следовательно, Иисуса вполне могли отправить учиться.

Не в обычную школу, конечно.

В закрытое учебное заведение, где преподавали право, устройство государства, древние религии, психологию толпы и прочие знания, которые простому народу не показывали.

Там он провёл лет пятнадцать.

Изучил всё.

Вернулся.

Посмотрел, что происходит вокруг.

И понял: народ надо спасать.

Я подробно объяснил, как он использовал Ветхий Завет в качестве готовой платформы, собрал команду, продумал систему символов и начал движение.

С чудесами тоже всё было понятно.

Необязательно же всё сразу объяснять сверхъестественным.

Для этого могли существовать помощники.

Один заранее прятал хлеб.

Другой договаривался с рыбаками.

Третий следил, чтобы больной был действительно готов выздороветь в нужный момент.

В общем, организация.

И главное — у Иисуса не было мобильного телефона.

Никто не писал ему каждые пять минут:

«Ты где?»

«Ты скоро?»

«Купи хлеб».

Поэтому он мог спокойно сосредоточиться и создать мировую религию.

Пост я опубликовал ближе к ночи.

Почитал комментарии.

Один человек написал, что я богохульник.

Другой — что я наконец-то сказал правду.

Третий спросил, какое отношение ко всему этому имеет топливный датчик, хотя про топливный датчик я в этот раз вообще ничего не писал.

Потом мне позвонили.

Номер был скрытый.

Я обычно на скрытые номера не отвечаю. Если человек скрывает номер, значит, либо он мне что-то продаёт, либо уже знает обо мне больше, чем хотелось бы.

Но было поздно, и мне стало интересно.

— Алло.

— Вы автор публикации о том, кем на самом деле был Иисус?

Голос был мужской. Спокойный. Такой голос обычно бывает у людей, которые либо очень хорошо знают, о чём говорят, либо давно привыкли, что им никто не верит.

— Возможно.

— Что значит «возможно»?

— Смотря кто спрашивает.

— Человек, заинтересованный в вашей теории.

Мне стало приятно.

Не каждый день тебе звонят люди, заинтересованные в твоей теории. Обычно люди интересуются только тем, почему ты ещё не вернул деньги.

— Тогда я автор.

— Вы пишете, что Иисус использовал Ветхий Завет как готовую платформу.

— Да.

— Что именно вы имеете в виду?

Я устроился поудобнее.

Наконец-то попался человек, который не остановился на мобильном телефоне.

— Всё просто. Нельзя прийти к народу и сказать: всё, что вы знали до этого, забудьте, сейчас я объясню заново. Тебя даже слушать не станут. Сначала надо показать, что ты продолжаешь знакомое дело.

— То есть Иисус не собирался отменять Ветхий Завет?

— Конечно нет. Он собирался его нормально объяснить.

В трубке помолчали.

— А до него объясняли ненормально?

— До него объясняли подробно. Это не одно и то же.

Ветхий Завет, насколько я понимаю, был подробной инструкцией для людей, которым нельзя было просто сказать:

«Ведите себя нормально».

Им нужно было отдельно объяснить, кого нельзя убивать, у кого нельзя отнимать жену, когда работать, что есть и что делать, если соседский вол упал в яму.

Причём я уверен: даже после этого обязательно находился человек, который спрашивал:

— А если вол упал не полностью?

И приходилось дописывать ещё один пункт.

Вообще половина человеческой цивилизации появилась потому, что на любое понятное правило находился человек с уточняющим вопросом.

Скажут ему:

— Не укради.

Он сразу:

— А если я взял ненадолго?

— Не убий.

— А если я не хотел, просто так получилось?

— Не желай имущества ближнего.

— А посмотреть можно?

И вот простая мысль постепенно превращается в многотомное законодательство.

— Вы считаете, что люди того времени не понимали простых вещей? — спросил голос.

— А сейчас понимают?

Он не ответил.

— Вначале правила были нужны, чтобы люди не уничтожили друг друга, — продолжил я. — Потом появились специалисты, которые знали все правила, но людей уже почти не замечали.

— Вы говорите о фарисеях?

— Я говорю о специалистах. Названия у них в разные времена меняются.

Один человек лежит на дороге.

Другой подходит и думает не о том, как его поднять, а можно ли это делать сегодня, подходит ли его одежда под требования и не нарушит ли он чего-нибудь, если прикоснётся.

Пока он разбирается, человек продолжает лежать.

Зато порядок соблюдён.

— Значит, Иисус выступал против порядка?

— Нет. Против порядка обычно выступают те, кому правила мешают. Иисус, мне кажется, выступал против правил, которые забыли, зачем появились.

Это разные вещи.

Если табличку «Не ходить по газону» поставили, чтобы сохранить траву, а на газоне лежит человек без сознания, нормальный человек пойдёт по газону.

Ненормальный сначала позвонит тому, кому разрешено.

— А если тот долго не приезжает?

— Будет ждать. И следить, чтобы другие тоже не ходили.

Голос тихо засмеялся.

Мне понравилось, что он понимает серьёзные вещи.

— Поэтому Новый Завет был не новой инструкцией, — сказал я. — Это был перевод старой инструкции с технического языка на человеческий.

Ветхий Завет говорил:

«Вот правила».

А Новый спрашивал:

«Вы хотя бы поняли, зачем они нужны?»

Судя по дальнейшей истории человечества, вопрос оказался слишком сложным.

— Но Иисус тоже говорил, как нужно поступать.

— Конечно. Без этого люди начинают нервничать.

Скажи им просто: «Любите друг друга», — они сразу захотят узнать, кого именно, сколько раз в неделю и считается ли родственник.

А с врагами вообще непонятно. Я некоторых друзей не всегда могу любить, а тут враги.

— Значит, слова могли исказиться?

— А как иначе?

Попробуйте сегодня отправить человеку сообщение из трёх предложений.

Через десять минут он перезвонит и спросит:

— Что ты хотел этим сказать?

А здесь тексты проходили через века, языки, государства, войны и людей, каждый из которых был уверен, что именно он понял правильно.

Удивительно не то, что смысл мог измениться.

Удивительно, что хоть что-то сохранилось.

— Например, подставить другую щёку?

— Вот именно.

Не может нормальный человек бесконечно подставлять щёки. Их всего две.

Скорее всего, речь шла о том, чтобы не отвечать сразу.

Человек ударил тебя — остановись. Не бей в ту же секунду. Дай себе время подумать. Может, он поймёт, что натворил.

Если не поймёт, дальше в тексте, видимо, потерялась страница.

— И что было на этой странице?

— Не знаю. Я же не утверждаю. Предполагаю.

Собеседник снова что-то записал. По крайней мере, мне так показалось.

Я решил объяснить и притчи.

— Напрямую людям говорить бесполезно. Скажи человеку: «Не осуждай других», — он ответит: «Я не осуждаю. Я просто объективно высказываюсь».

А расскажи ему про соринку в чужом глазу и бревно в своём — он запомнит.

Правда, скорее всего, чтобы потом рассказать эту притчу кому-нибудь другому.

— А насыщение людей хлебом? Там тоже были помощники?

— Тут две версии.

— Какие?

— Первая: хлеб действительно умножился.

— А вторая?

— Люди поделились тем, что у них было.

В трубке наступила долгая пауза.

— Какую вы считаете более вероятной?

— Первую.

Представить, что несколько тысяч человек добровольно достали еду и поделились с соседями, значительно труднее.

— Но такое возможно.

— Конечно. Поэтому это и считается чудом.

— Значит, чудом было не появление хлеба, а то, что люди поделились?

— Возможно. Хотя человечеству такая версия вряд ли понравится.

— Почему?

— Она требует участия. Гораздо удобнее, когда чудо делает кто-то другой.

Собеседник замолчал.

Я тоже.

— Хорошо, — сказал голос. — Допустим, вы правы. Иисус не хотел создать новую религию, а хотел вернуть человеческий смысл старой. Что произошло потом?

— То же, что происходит всегда.

— Что именно?

— Его слова записали.

Потом объяснили.

Потом объяснили объяснения.

Потом появились специалисты, которые решали, какое объяснение правильное.

Потом составили новые правила.

Потом новые правила стали настолько важными, что ради них снова начали забывать о человеке.

— Значит, всё вернулось туда же?

— Не совсем.

Теперь система называлась по-другому.

На другом конце стало тихо.

— Получается, он не справился?

— Он сделал всё, что мог. А люди сделали то, что умеют.

— Создали систему?

— Так спокойнее.

С живым человеком сложно. Он может сказать что-нибудь не по инструкции, простить не того или вообще прийти без предварительной записи.

А в системе всё понятно.

Вот правильные.

Вот неправильные.

Вот что Бог имел в виду.

Вот часы приёма.

— А если Бог придёт не в часы приёма?

— Пусть запишется заранее.

Собеседник усмехнулся, но как-то невесело.

— Если бы Иисус появился сейчас, что бы вы ему посоветовали?

— Ни в коем случае не брать мобильный телефон.

— Это я уже понял.

— И не читать комментарии. Через неделю он будет сидеть ночью и доказывать незнакомым людям, что они неправильно поняли Нагорную проповедь.

— А если он ничего не станет объяснять?

— Тогда за него объяснят другие.

— А если скажет сам?

— Не поможет. Скажут, что его нельзя понимать буквально.

— Как ему доказать, что он действительно Иисус?

— Никак.

Документы просрочены.

Фотографии не совпадают.

Свидетели недоступны.

Аккаунт новый, подписчиков нет.

Если напишет: «Я вернулся», его заблокируют за мошенничество.

— Значит, ему не поверят?

— Поверят. Но не ему.

Поверят тому, кто убедительнее объяснит, что он на самом деле имел в виду.

В трубке снова стало тихо.

— А вы бы поверили? — спросил голос.

— Мы сейчас не обо мне.

— Понятно.

— А вы, собственно, кто?

— Человек, которому вы уже почти час объясняете, кем был Иисус.

Я сел ровнее.

— В каком смысле?

— В прямом.

— Вы хотите сказать, что вы…

Связь оборвалась.

Я посмотрел на телефон.

Никакого номера в списке звонков не было.

Я ещё несколько минут сидел молча.

Потом решил, что кто-то хорошо надо мной пошутил.

Такие вещи надо воспринимать спокойно. Особенно ночью.

Я вернулся к своему посту.

Под ним появился новый комментарий.

Пользователь с именем Иисус Назаретянин написал:

«Почти всё неверно. Но насчёт мобильного телефона вы, возможно, правы».

Я хотел ответить, но комментарий исчез.

Вместо него появилось уведомление:

«Пользователь заблокирован за выдачу себя за другое лицо».

Я успокоился.

Всё-таки порядок был соблюдён.