Пока за спиною звёзды

Глава 1

Тимофей проснулся, когда ещё и свет не проникнул в его дом, не пробежался по его скромным двум комнатёнкам. Тяжело встал с кровати и, на ходу сняв аккуратно повешенную рубашку со стула, подошёл к окну. Протерев запотевшее стекло, он увидел качающиеся от ветра верхушки деревьев, а за ними, трудноуловимую во мраке, линию горизонта, а в небе, ещё не покинувшие его, белые пятнышки — звёзды. Одна из них была намного ярче других и сразу же приглянулась Тимофею. Он засмотрелся на неё так, что всё вокруг, казалось бы, исчезло. Попятился к маленькой тумбочке, на которой стоял графинчик с водой, отпил глоток-два, уселся на кровать и, схватившись за голову, начал водить руками то по лицу, то по волосам.

И было так каждое утро: вставал, смотрел в окно, пил воду и водил руками по голове — так было легче приготовиться к новому дню.

Семья у Тимофея была небогата на людей: он сам, — безоговорочный глава семьи, — двойняшка сестра и их сторожевой пёс Алмаз. Хоть и уличным был Алмаз, но никто никогда не ругался, если тот входил в дом. Со свежей ли грязью на лапах или промокший под ливнем, — Тимофей ни слова упрека не скажет ему, лишь возьмёт влажную тряпку и хорошенько протрёт лапы своему беспомощному другу, а тот, будто бы все понимая, отблагодарит хозяина, облизав тому и лицо, и ноги, и руки.

Был Тимофей хорошим хозяином. Конечно, он и рад был бы скинуть все бытовые обязательства на кого-нибудь иного, но жизнь — беспощадная и жадная стерва в праве выбора. Сестра мало чего могла, но больше всего не хотела, на всё отвечая криком: «Отвали! Чего ты ко мне докопался?», а пёс... Ну а что же может пёс, кроме как поддерживающе полаять? Маша, сестра его, дура дурой была, но и в том её попрекнуть невозможно.

— Не виноватая она, — говорил сам себе Тимофей, — чего уж там на неё лихими словами бросаться?

Потому молча и терпел её выходки, лишь иногда горько вздыхая:

— Эх. Обещание-то дал покойной? — дал, — утешал он себя. — Обещал же помочь этой хоть чутка жизни глотнуть. И так ей не посчастливилось с эдакой болезнью жить — жалость одна, а не жизнь. А мать хороша-а! Своё-то горе на других свесила!

Бывало, поутру в голову Тимофею ударит обида на жизнь, да как начнёт вперемешку с руганью жаловаться на участь свою, что даже Алмаз, лежавший рядом, поднимет голову и начнёт напугано лаять.

— Стерва ты, — с недовольным лицом закричит Тимофей, нервно жестикулируя, — давалка проклятая! Одному даёшь и то и сё, другому ещё чего-нибудь, а мне, так тьфу, прости Господи.

Попивая какую-то жидкость из деревянной кружки и заедая её приторный вкус чем-то из миски, повернётся случайно, увидит сестру, и всякое желание на жизнь жаловаться пропадёт. Как и аппетит.

— Да ну тебя!.. — махнет жилистой рукой, резко встанет из-за стола, накинет фуражку и надолго исчезнет из дома.

Сегодняшнее утро не шибко отличилось от других, только разве что тем, что Тимофей проснулся раньше обычного. Он посидел ещё несколько минут, поерзав руками по голове, и встал. Неуклюже просовывая ноги в брюки, он упал и больно ударился ногой.

— Ну чего расшумелся? — внезапно проворчала из другой комнаты проснувшаяся от шума сестра.

Поднявшись и немножко прихрамывая, Тимофей добрёл до кухни. Налил в объёмную кастрюльку воды и поставил её на огонь. Наевшись слегка пересоленной ухи, он вышел на улицу. На улице его встретил Алмаз, вдруг залаявший на хозяина.

— Э-э-э, ты чего это мне? Я к тебе с гостинцем, а ты вот так, да? — удивлённо сказал Тимофей.

И швырнул в него рыбью кость. Алмаз, не знающий обид и злости на своего хозяина, радостно шевеля хвостом, убегал в другую часть двора, видимо, боясь, что хозяин передумает и заберёт у него презент.

А на дворе была уже середина осени! Высокий орех, расположившийся подле дома, понемногу терял свои листья, а соседка-липа, уже недели так две, как стояла голая. Всё вокруг было в каких-то тёмно-коричневых цветах.

Слегка посветлело. Тимофей вытащил из кладовки два ведра, грабли, лопату и начал убирать тесно кучившиеся листья. Он убирал свой небольшой дворик пару часов без остановки: тащил по земле кучу грязных и мокрых листьев, собирал их и скидывал в ведра; как только оба ведра заполнялись, Тимофей выносил их за дом, сбрасывал содержимое и поджигал, наслаждаясь шипением влажных палок и мокрых листьев. Алмаз все время крутился возле него: то старчески лежал рядом с забором, то рысью побежит за мимо проходившим котом; Тимофей кинул грабли и вытер рукой несколько капель солёного пота, оставив чёрную размазню на лбу. Когда дворик стал его глазу приятнее, он вернул два ведра, грабли и лопату на место, умыл руки и лицо. Сел под одиноким деревом, пошарил по единственному целому карману его убитых временем и работой брюк, где нашел парочку подобранных орехов.

Не было у Тимофея какой-либо земли для, того или иного, серьезного хозяйства. Негде было ему пахать и сеять, кроме как у соседей. Вот и искал работу он по соседним дворам, а против никто и не был. Все знали, что как хозяин Тимофей — хорош! Сильный и трудолюбивый. Чаще всего платили ему натуральными продуктами, а чего уж ему-то, две морды прокормить: себя и сестру, — пустяковое дело.

Когда сидел Тимофей под тем одиноким деревом и кушал орехи, к его дворику подошёл недавно заселившийся односельчанин и, оперевшись на небольшую ограду, начал:

— Здорово живёшь, хозяин!

Тимофей поднялся, спешно застегнул рубашку и подошёл к своему гостю. Перед ним стоял чуть седоватый, где-то на треть, темноволосый, гладковыбритый мужчина.

— И вам мое почтение, — сказал Тимофей и они поручкались. — Чего встали-то, прошу, пройдите…

— Та что мне там, я же не чаи гонять пришёл и не по лавочкам прохлаждаться, а по делу я.

Тимофею сейчас любое дело было совсем уж кстати.

— На земле поработать надо?

— И там тоже, — скороговоркой проговорил односельчанин и ухмыльнулся.

Тимофей опустил глаза вниз, нахмурившись, пробежался взглядом по гостю: тот был одет в ухоженный кафтан тёмного цвета, он нервно расстёгивал и застёгивал пуговицы; поднимая взгляд выше, Тимофей увидел, что тот был аккуратно причесан, но вид у него был уставший, как-то даже уныл.

— А вы кем будете, дядя, мы знакомы? — спросил Тимофей.

Он понял, что этот — не из бедных и что за работу сможет заплатить неплохие деньги.

— Не знакомы, — пробасил тот. — Я тут недавно, вот и ищу мужика, чтобы хозяйство в порядок вернуть. Ты не серчай, если что-то не то сказал — не со зла ж. Так что, подсобишь?

— Подсобишь, — моментально ответил Тимофей, — а плата что?

— Не обижу.

Тимофей немного замешкался, услышав неконкретный ответ, помолчал. Он не был из тех, кто сам лихо врёт, вот и поверил этому незнакомцу.

— Заметано.

Незнакомец протянул руку Тимофею и они побратались. Тот сказал ему, чтоб приходил через пару часиков в другой конец села, к церквушке, и, стало быть, захотел удалиться, но Тимофей придержал его.

— Звать-то вас как?

— Зови Григорий Ефимович.

— Меня… — начал Тимофей.

— Знаю я! — перебил Григорий Ефимович. — Все, давай, жду тебя, приятель!

Час Тимофей пролежал, ничего не делая. Он улёгся. Закинув руки за голову и скрестив ноги, о чем-то думал. Мысли его так спешно возникали и исчезали, что также мимолётно пролетел и час. «Надо вставать», — подумал Тимофей. Ещё чутка поёрзал по кровати и встал.

И вот он уже, прихрамывая, спешит к дому его очередного работодателя. Тимофей хоть и был со всего четырьмя законченными классами образования, да и мало чего оттуда помнил, но внутри себя он понимал очень важные вещи: он уважал и ценил чужие труд и время, потому что знал цену своему.

— Григорий Ефимович, ау! — крикнул Тимофей. — Я уже туточки!

Но никто не отвечал, пока какой-то мужик не вышел и не начал ворчливо кричать:

— Чего кричишь, соседушка, — зазвучал голосистый тенор, — тебе не стыдно так горланить? А? Тут-то люди больные спят — женщина моя, — а ты, индюк, разорался!

Незнакомый мужик застыл в таком комичном удивлении, что Тимофей, пропустив оскорбления мимо ушей, просто начал хохотать.

— Во олух! Черт бы тебя побрал!

Тот махнул рукой и, злобно хлопнув, закрыл дверь. Тимофей, протирая глаза от навернувшихся слёз смеха, понемногу успокоился и отошёл от дома ворчливого дядьки.Подумав, что, видимо, перепутал дома, он уселся возле скромненького дома напротив и начал ждать.

Через считанные минуты вдали улицы появился Григорий Ефимович с двумя лопатами в руках. Тимофей встал, стряхнул с себя всякую гадость, протер руки об брюки и застыл в ожидании.

— Рановато ты, — сказал в пол крика Григорий Ефимович, приблизившись к дому, — я тебя ждал никак не раньше девяти…

— А нету у меня часов, чтоб ориентироваться, вот и пришёл раньше. Всяк лучше, чем позже, верно?

Григорий Ефимович угукнул в ответ и добавил:

— Ну что ж, проходи.

Он открыл дверь калитки, впустил Тимофея и зашёл сам. Тимофей оглянул дворик и как-то неожиданно для себя разочаровался, ведь ожидал он чего-то масштабнее, богаче что ли... Но домишко выглядел замшелым и древним, трава была с метр ростом, а на конюшню было грустно смотреть — на неё обрушилась огромная, сломанная ветка сливы, проломив крышу, и все это только на первый взгляд, как казалось Тимофею. Но он быстро убрал с лица свое расстройство, чтобы Григорий Ефимович ничего не заметил и вдруг не возмутился.

За двором раздались какие-то крики и через мгновенье возле Григория Ефимовича стояли двое маленьких детишек, — мальчик и девочка лет десяти, — и женщина, стало быть, его жена с крохотным ребёнком на руках. Григорий Ефимович взял девчонку на руки и поцеловал её в лобик.

— Папа! — тоненьким пением воскликнула она.

Девочка схватилась маленькими ручками за его шею и еле слышным шёпотом произнесла:

— Па, а кто этот дядя?

Григорий Ефимович повернулся к Тимофею и, подмигнув ему, сказал:

— Это Тимофей, — он почесал затылок, — как вас по батюшке?

Тимофей немного смущённо топтался на месте, перебирая ногами щебень, но растерянно выдавил из себя:

— Григорьевич. Тимофей Григорьевич.

На них смотрела, сверкающими от умиления, глазами жена Григория Ефимовича. Она сделала пару шагов вперёд и, переложив крохотное существо на одну левую руку, протянула вторую их гостю.

— Меня зовут Виктория Николаевна, — нежным сопрано сказала она.

Тимофей легко пожал ей руку и отстранился на пару шагов назад.

— Будем знакомы. — улыбаясь добавила она, на что не получила никакого ответа.

А в это время Тимофей смотрел на неё ласковым взглядом. Он пробежался от её ног до лица, но ничего не запомнил, кроме её бледноватой кожи, тёмных волос, слегка накрытые плакатом, и тонкие губы.

Через час Тимофей уже стоял возле конюшни, продумывая, как он сможет стащить остаток огромной ветки с крыши. Чуть-чуть подумав, он окрикнул Григория Ефимовича, чтобы тот показал, где у него лежат верёвки, но тот ответил, что нет у него их. Чувствуя вину перед Тимофеем, он строго приказал ему подождать и удалился из двора. Через некоторое время, с парой хороших верёвок на плечах, Григорий Ефимович открыл дверь калитки и подошёл к Тимофею, в ожидании сидевшему под деревом.

— Во, нашел! Пойдет? — сказал он.

Тимофей взял верёвки в руки, осмотрел и резко подёргал их пару раз. Резюмировал: «Пойдет» и улыбнулся.

Он вскарабкался наверх, обмотал палку и завязал верёвку на два крепких узла. Вместе стащили. Его, стало быть, очень удивил поступок Григория Ефимовича, ведь, как ему казалось, он был белоручкой и крайне не любил работу, иначе чего он нанимал бы его, к тому же пообещав «не обидеть»? Тимофей точно не привык к такому отношению со стороны людей, «такого покрова». То «сделай сам», то матом покроют, то чего-нибудь ещё, а сами в стороне посмотрят да покурят.

После он нарубил дров и начал косить траву. Хозяин дома снова сделал чудаковатый поступок: подошёл к Тимофею, расстегнул рубашку и забрал у него косу, сказав: «Дай подсоблю. Я ж не все соки-то с тебя выжимать собрался».

Так и проработали весь день, то один, то другой, устал? — отдохни, отдохнул? — так за дело!

К вечеру во дворе запахло чем-то съедобным и слегка подгоревшим, запах шел из открытого окна дома Григория Ефимовича.

— Ты молодец, приятель. — сказал он. — Хорошо ты помог-то мне, сильный видать и работы не боишься… Ну, до завтрашнего дня, стало быть? Спасибо, кстати, говоря.

— Пожалуйста, — безучастно ответил Тимофей. — Во сколько мне быть?

— Как тебе угодно, но пораньше.

— Замётано!

Они поручкались у входа во двор и Григорий Ефимович. Тимофей развернулся и, похрамывая, побрел домой, а Григорий Ефимович долго провожал его взглядом, пока тот не повернул. Зашёл, защёлкнул щеколду и, наклонив голову, почесал макушку и шею. Направился в сторону дома.

Григорий Ефимович с семьёй недавно оказался в селе, купив замшелый домик на окраине. Приехал он из Москвы по никому неизвестным причинам. Соседям он сразу же пришёлся по душе, ведь у него были деньги, которые было легко с него стрясти, например, все те же верёвки, что он принёс для Тимофея, были куплены у соседей через несколько домов, да и сам-то «Ефимыч», как звали они его между собой, был неплохим мужиком. А некоторым наблюдательным односельчанам Григорий Ефимович казался больно знакомым, будто бы где-то они его уже видели.

Жена его, Виктория Николаевна, была родом из небольшой деревни на Урале, где прожила свои семнадцать лет. Но потом переехала в Москву в поиске новой, более лучшей жизни. Там выучилась на биологическом факультете одного из институтов Москвы, где и познакомилась со своим будущим мужем. Он был на пару лет старше неё, но учился с ней на одном курсе. Тогда ещё просто Вика, часто заглядывалась на красавца Григория. Только позже она осознала, что по уши втрескалась в него, хотя тогдашние подруги часто разубеждали её, говоря с какой-то долей правды, что у этого Гришки мутная история в прошлом, что такой-сякой он и без головы на плечах. Но, как мы знаем, любовь зла.

Конечно, если спросить сейчас Викторию Николаевну, с тремя детьми и любящим мужем, жалеет ли она о своём выборе, то она, безусловно, начала бы отрицательно махать руками и наотрез отказываться.

И вот, когда Тимофей уже ушёл, они сидели за скромным столом, — не такой, какой у них был раньше, — всей семьёй, в отдаленной глуши, а не суетливой Москве, кушали чего бог дал и были совершенно спокойны за завтрашний день. Кроме Григория Ефимовича. Он сидел за столом немного поникшим и унылым, а на допросы жены отнекивался. Видать, он над чем-то сильно задумался или же просто очень устал.

— Ты же сам сюда захотел, сам купил этот домик, сам нас сюда утащил, а теперь сомневаемся? Жалеем? Гриша! — сказала Виктория Николаевна, когда они уже улеглись на маленькой, неуютной кровати.

— Видать я просто устал. — безучастно ответил он.

— Надеюсь! — размеренно и малость презрительно проговорила она.

А в другой комнате поднялся детский, визжащий крик.

— Суета городская поменялась на сельскую тишину, а что-то осталось прежним, — шутливо продолжила она. — Я к Петеньке. Спи!

Виктория Николаевна, успокоив Петеньку, так и уснула возле своего младшего сына.

На следующий день работы, найденной на свежий взгляд хозяйственного Тимофея, оказалось многим больше: надобно было починить крышу конюшни, подпилить деревья, порубить их на дрова, а ненужное — сжечь и сколотить забор для задней стороны двора.

Тимофей потёр руки, сплюнул и приступил к делу. Сперва он подпилил неухоженные и давно всеми забытые деревья. Много сил ушло у него на это. Осмотрев все деревья двора, его взор был обрадован, но тело немного устало и ныло. Тимофей неаккуратно слез с дерева, немножко порвав рубашку и сильно счесав кожу на спине. Чутка помучился от надоедливой боли, но позже привык, а после и вовсе забыл.

Виктория Николаевна вместе с детьми вышла днём на прогулку и увидела Тимофея нагого по пояс, державшего в руках рубашку и бурчавшего себе под нос всякие гадости.

— Что у тебя случилось, Тимофей? — подойдя, ласково спросила она.

— Да ничего серьезного, — неуверенно ответил он ей, — так — пустяки.

Виктория Николаевна подошла ещё ближе, выхватила рубашку у него из рук, осмотрев её, рассудила:

— И в правду — пустяки. Погоди-ка здесь.

Она легким бегом побежала к домику.

Погода сегодня была, на удивление, теплее, чем вчера. Даже руки не мёрзли. Даже как-то не по-осеннему. Солнце жарило дорогу, воздух и мух, припекало и Тимофееву рану на спине, от чего он дьявольски корёжился.

Через некоторое время прибежала Виктория Николаевна с его рубашкой и отдала ему.

— Надевай, — сказала она, — и впредь будь аккуратнее. Пожалуйста.

От ласковых слов Виктории Николаевны, Тимофею стало легче и теплее на душе. Он посмотрел на неё горячим взглядом, как смотрят на любимых, — все для него на мгновение замерло, кроме Виктории Николаевны. Он рассмотрел на её щеках лёгкие ямочки, родимое пятнышко на тоненькой шее и её необычное для этих мест платье молочного цвета с красными вставками на рукавах и вороте. Но Тимофей вовремя пришел в себя.

— Виктория Николаевна, а куда это сегодня утром так спешно ушел ваш муж?

— На работу. — сказал она. — Гриша устроился в местную школу учителем биологии и географии.

— Ого! Ну понятно, — с какой-то досадой буркнул себе под нос Тимофей, — скоро он будет?

— К сожалению, никак не знаю. Должно быть вечером.

Тимофей вздохнул и пошел колотить забор. За домом стали слышны размеренные глухие «тук-тук-тук», которые ветром доносились по всей улочке, всем стало ясно — в этом, давно забытом дворе, снова появились хозяева.

Когда он уже почти завершил, к нему подбежал Пашка, — старший ребёнок в семье, — и начал как-то пристально, по-орлиному наблюдать. Сначала он закрывал уши, чтоб не было слышно этих резких глухих туков, но потом сказал Тимофею.

— Тимофей Григорьевич, а можно мне?

— Что тебе? — ответил он.

— Постучать, — заиграл его ещё несозревший голосок.

— Нет.

— Ну, Тимофей Григорьевич! — по-детски разозлился Пашка.

Он стоял разозлившимся несколько минут, но Тимофей не реагировал.

Тогда малый подошёл к стене и сказал, что будет тогда стучать кулачкам и, ударив два раза, чуть ли не закричал от боли.

— Ты эту чепуху-то брось, — спокойной сказал Тимофей, — только мамоньке своей ни слова, договорились?

— Договорились! — радостно подтвердил Пашка.

Тимофей дал ему молоток. Одной рукой он придерживал гвоздь, другой ручку Пашки. Снова раздались глухие удары. А через час, когда Тимофей завершал ставить забор, он услышал на другой стороне двора какие-то крики, он бросил молоток и рванулся туда. Выбежав, он увидел лишь входящего в дворик Григория Ефимовича и кружащихся возле него детей. Вид у него был паршивый и, видать, очень уставший.

— Григорий Ефимович, — сказал Тимофей, — вы будто окопы копали, чего с вами?

— Все хорошо, просто устал.

— Видно! — он махнул рукой и пошел обратно, доделывать свою работу.

Ещё через некоторое время, когда на улице стало темнеть, семья села за стол ужинать. Вместе с ними был и Тимофей.

— Спасибочко, — сказал он, когда Виктория Николаевна налила ему что-то горячее в глубокую миску, — я такого сто лет уже не вкушал.

— Пожалуйста. Кушай на здоровье! — довольно ответила она.

— Тимофей, — обратился к нему Григорий Ефимович, — чего нам ещё нужно будет сделать?

Тимофей посмотрел на него.

— Завтра я планировал починить дверки в конюшне и чего-нибудь

ещё — здесь дел найдётся.

— Я тебе не смогу помочь ближайшее время… Наверное, ты уже знаешь, что я устроился на работу у вас здесь.

— Когда-то и я мечтал стать учителем, — заговорил Тимофей, — но жизнь мне не дала выбирать. Я сам-то всего четырех лет обучения: криво-косо писать умею, читать — немножечко могу. Ну и слыхал за этого, как его… ну этого… Пушкина, во, математик такой. Слыхали?

Виктория Николаевна не сдержалась и как начала смеяться, сильно покраснела и мигом прикрыла рот ладонью. Григорий Ефимович улыбался и глухо посмеивался. Дождавшись, когда они успокоятся, Тимофей сказал;

— Ну чего ж я такого ляпнул? — и снова зачерпнул из миски.

Виктория Николаевна снова взорвалась смехом, но чтобы не смущать ни себя, ни Тимофея, ушла в другую комнату, из которой ещё несколько минут был слышен смех.

— Тимофей, — сказала Виктория Николаевна, зайдя обратно, — рассказали вы б нам чего-нибудь о себе, что ли. Мне кажется, или вы нам уже немного ближе, чем просто какой-то наемный рабочий. Вон и Пашку уже научили молотком орудовать! — и легко улыбнулась.

Тимофей посмотрел на сидящего возле Пашку, а тот виновато спрятал глаза и опустил голову.

— Чего рассказать-то, — промямлил вполголоса Тимофей.

— Не нагружай его, Вик, парню вообще уже пора!

И Григорий Ефимович показал на время.

— Правда уж, — согласился Тимофей. — Мне пора. Спасибо за вкусности, Виктория Николаевна.

Он взял последний блин, лежавший на тарелке, сложил его и закинул себе в рот. Ушёл.

Подходя к дому, Тимофей вспоминал сегодняшний день: как грохнулся с дерева, Пашку, Викторию Николаевну. Вспомнил и Григория Ефимовича и почувствовал что-то необъяснимое внутри себя. Ему показалось, будто всю жизнь он знает этого человека. Он вспоминал черты его лица и тела, его на треть седую голову, мешки под глазами и тонкие губы. Григорий Ефимович теперь не являлся для него просто мешком с деньгами — он стал для него человеком. Даже хуже того, близким и почему-то нужным человеком. От этих мыслей у него начала раскалываться голова. Тимофей открыл дверь калитки, зашёл в дом, но его никто не встретил.

— Где Алмаз? — закономерно спросил он у сестры.

— Мне почём знать? У меня к тебе встречный вопрос: ты почему мне денег не оставил? — грубо сказала она.

— Ты-то язык свой держи за зубами, а! Где Алмаз я тебя спрашиваю?

— Он много скулил и лаял, ну а я его отпустила. Доволен? Теперь исчезни, пожалуйста.

Маша встала на колени и начала молиться, а Тимофей выбежал во двор. «Алмаз!», — кричал он, но пса нигде не было. Это слово, разносимое ветром, застыло в воздухе на ближайший час. Спустя долгое время блужданий по соседским домам и улочкам, поиски Алмаза ни к чему не привели. «Под землю провалился разве что…», — сжав кулаки, бурчал Тимофей себе под нос.

Вернувшись домой, в чем был, в том улёгся на кровать и со злобой, застывшей на лице, уснул. Только звуки трескавшихся дров в камине, глухих слов молитвы и пение прохладного ветерка гуляли по дому.

Тимофей совсем мало спал этой ночью. Он долго лежал и смотрел в потолок, прослеживая трещинки на побелке, осветленные тусклым огнём свечки. За окном тарабанил дождь, иногда попадая по подоконнику. Возле окна накапала небольшая лужа, на которую Тимофей наступил и чуть было не поскользнулся. Закрыв окно, он взял тряпочку и вытер злобную лужицу. Небольшой дождик перерос в дождину, а потом и в ливень.

Собираясь к Григорию Ефимовичу, Тимофей услышал за дверью собачий визг, плачь, и чуть ли сам ее расплакался. Он стремглав рванулся и открыл дверь — за ней сидел насквозь промокший, грязный, виновато опустивший голову и дрожащий Алмаз.

— Алмаз! — с невероятным теплом произнёс Тимофей. — Дружище, дьявол ты проклятый, куда же ты слинял?..

Они зашли в дом и Алмаз благодарно лизал хозяину лицо и руки, ещё долго шастал, чтобы согреться, но потом улёгся возле камина и уснул.

Тимофей, как верный пёс, сквозь ливень побежал к дому Григория Ефимовича. И вот уже знакомая улица и знакомый домик, покрытый шумом дождя.

— Григорий Ефимович! — крикнул Тимофей. — Григорий Ефимович!

Никто не отвечал, будто бы его крик разбивали капли дождя. Вдруг, появился чуть видный силуэт.

— Тимофей! — крикнула Виктория Николаевна.

Подошла она ближе и открыла калитку.

— Ну чего же ты пришёл в такую погоду?

— А где Григорий Ефимович? — с досадой спросил он.

— Ушёл. Совсем вот недавно. Да, — подтвердила она, — на работу, Тимофей.

— В такую-то погоду?

Виктория Николаевна посмотрела на него. Она приподняла брови и на её лбу показались морщины, в этом выражении лица Тимофей увидел упрёк в его сторону: «А сам-то…». Они постояли ещё мгновенье в тишине, вслушиваясь в шипение дождя и вглядываясь в мрачную дымку печальной погоды.

— Это тебе, — сказала она, — от Гриши.

Тимофей сразу же засунул какую-то аккуратно сложенную бумажку в карман.

— Ты зайдешь или так и будут здесь стоять?

Он сильно замешкался, поворачивая голову то туда, то сюда. Так хотелось ему остаться, погреться теплом Виктории Николаевны и её слов, но что-то у него заклинило, и он отказался. Сказав «до свидания», он исчез во мраке.

Быстро бежал Тимофей, изредка поскальзываясь в грязи. Слегка прикрывал он веки, чтобы злобный ветер не колол ему глаз, протирал лоб от стекавших со лба капель, бежал, бежал и бежал.

Дома его, как всегда, радостно встретил Алмаз, несмотря на то, что тот жутко мокрый и грязный, как болотная тварь. Вот она — собачья преданность, — любить даже монстра. Так был рад Алмаз хозяину, что даже не на шутку запыхался; потным и уставшим он лег возле кровати Тимофея и грыз свою сухую кость, которую спрятал за тумбочкой ещё неделю назад.

Алмаз тринадцать лет назад был обычным безыменным дворнягой. Его притащили сюда какие-то злобные мужики и, хохоча, смотрели, как его чуть не сожрала стая. Но, тогда еще, безымянный маленький щенок смог убежать — точно чудо спасло его. Этим чудом оказался семилетний Тимофей, который смело зашвырял диких псов камнями, а этого бедолагу, в тайне от своей бабули, держал в пустом курятнике. Но один раз, привязанный безыменный щенок, сбежал с курятника и исчез. Только через несколько дней его притащила бабуля Тимофея, сказав, что теперь он — полноправный член семьи и что

они, — брат и сестра, — учились ценить своих родных, ценить дружбу и преданность.

Сейчас бабули Тимофея нет больше с ним, но есть Алмаз, который является постоянным напоминанием о самой любимой, храброй и сильной женщине, каких он только знал. Потому он им так дорожит. Потому он так его любит.

С появлением Григория Ефимовича и его семьи, жизнь Тимофея обрела смысл. Он сам этого ещё не осознал, но уже жил только лишь для своего обещания, Алмаза, Григория Ефимовича и его семьи.

Да, жизнь его была однообразна и скучновата, но, безусловно, небесполезна. День шел за днём, все ближе становились ему Пашка, Маринка и Петенька, а Григорий Ефимович становился почти отцом. К Виктории Николаевне у него были особенные чувства, которые нельзя объяснить или понять, но, поверьте, — они были страшной силы.

Он был уже чуть ли не своим, родным в их доме. За полгода они преобразили их гнездечко из замшелого и древнего, в уютное и домашнее. Они вместе починили конюшню и покрасили её, теперь она светилась на солнце пастельно-зелёным. Покрасили и забор. Поставили для детей во дворе качели. Они быстро надоели им, но неожиданно полюбились они Виктории Николаевне. Навели порядок в доме: сделали своими силами и руками местного плотника хороший такой столик, на который Виктория Николаевна постелила узорчатую скатерть. Поклеили простенькие обои, которые украсили картины Пашки и Маринки. На одной из таких была нарисована их семья: мама с Петенькой на руках, сама Маринка, — она почему-то была выше всех, — Пашка и Григорий Ефимович, что стоял возле бородатого Тимофея. «Я что правда такой бородач?» — спрашивал он у Виктории Николаевны, елозя руками по щетине; «Ты просто не представляешь насколько!», — смеясь, отвечала она.

По селу ходили разные слухи, но семья Григория Ефимовича и Тимофей, будто бы накрылась колпаком от чужих мнений.

Наступил тёплый апрель. Начали цвести абрикосы, влюбляя в себя взоры проходящих мимо людей, было слышно пение хора птиц, воробьи и голуби у дворов клевали хлеб вперемешку с землёй. Все стало зелёным и свежим — расцвела новая жизнь.

— Христос воскресе, хозяева! — произнёс Тимофей, заходя в ухоженный дворик Григория Ефимовича.

— Воистину воскрес, — сказала, пробегая в суматохе, Виктория Николаевна.

Тимофей покраснел и сел на пенёк, который вчера и сделал.

— А где Григорий Ефимович?

— Гриша за мукой пошёл.

— Ясненько, — произнёс Тимофей. — Может, помочь чем надо?

— Сиди, Тимофей. А-а нет — наруби дров! Пожалуйста.

Тимофей покурил, сплюнул и принялся за работу. Пока он рубил, издавая ровные «тук» и «цок» топором, криком переговаривался с Викторией Николаевной, пока та бегала туда-сюда, в атмосфере праздничного хаоса.

— Куличи печёте? — выкинет он.

— Ага, — пройдя мимо, ответит Виктория Николаевна.

— Чудненько!

Вытерев лоб и веки от пота, Тимофей осмотрелся и подумал про себя: «Ай, как дворик-то похорошел», но чего-то ему не хватало.

— А где мелочь-то вся?

Виктория Николаевна проигнорировала этот вопросов или же не расслышала во всей суматохе.

— Виктория Николаевна, — лениво сказал Тимофей, — где же вся мелочь?

Она ошеломлённо повернулась и ударила себя в лоб.

— Чуть не забыла! — и ушла в дом.

Тимофей грустно вздохнул, но быстро взял себя в руки. Исчез, казалось бы, на мгновение из двора, а пришел аж под вечер вместе с Пашкой, который крепко держал в руках охотничий лук и Маринкой. На лавочке сидели Григорий Ефимович, державшийся за голову, и Виктория Николаевна. Она была заплакана и грустна, что очень опечалило Тимофея.

— Ну что ж я за мать-то такая, если за детьми углядеть не могу, а?

— Не волнуйся ты так, — сказал он, положив руку на её колено, хоть и понимал, что не утешить этим её, — скоро сами объявятся, и тогда я им покажу. Ух!

Дети, услышав ещё у калитки слова отца, не на шутку испугались, но Тимофей, стоящий сзади, толкал их вперёд мол: «Идите, не будет вам ничего, обещаю!». Они подбежали к матери, та, стало быть, хотела на них поругаться, но не выдержала и начала целовать их, куда только можно было.

— Мамочка, не плачь, — сказал Петенька.

— Хорошо, — обнимая и целуя его в щёчку, сказала Виктория Николаевна, — не буду, мое солнце, не буду.

— Не серчайте на них, — начал Тимофей, — это я их так задержал.

Всё устаканилось. Петя показал, сделанный Тимофеем, лук отцу. «И что, ты даже стрелять умеешь?», — подивился Григорий Ефимович. «Ну, тогда покажи отцу», — добавил тот. Петя взял из рук палку, играющую роль стрелы, натянул тетиву и отпустил её. Стрела, пролетев несколько метров, упала. Григорий Ефимович одобрительно покачал головой, а Петя взял ещё одну «стрелу» и снова натянул её на тетиву, но та предательски лопнула. Чуть ли не слёзы навернулись на глазах у ребёнка, но он мужественно выдержал поражение, не заплакав.

— Сегодня же праздник, — сказал Григорий Ефимович, — мама наша уже давным-давно накрыла на стол.

Радостный гул поднялся во дворе, и они вместе дружно потопали в дом.

Набивши свои брюха досыта куличами, жаркое по-деревенски, хлебом и молоком, дети уснули, Григорий Ефимович ушел во дворик прохладиться, а Виктория Николаевна и Тимофей убирали последствия праздника: сложили кости, чтобы отдать их дворнягам, смели крошки со стола и сложили грязную посуду.

Григорий Ефимович сидел поначалу один, оперев локти об колени, и опустив голову. Он погрустнел, стало быть, он о чём-то вновь задумался. Но его одиночество, к счастью, прервал соседушка, который, видимо, сам сбежал с дому, чтобы выпить.

— Эй, Ефимыч! — крикнул он басом, положив руки на калитку и вытянув голову. — Христос воскресе!

— Да, — выдохнул тот, — воистину. Чего встал, Вась? Входи…

— О-о-о, — прохрипел он, — вот это я понимаю — гостеприимство!

Они сели напротив друг друга. Гость достал из подмышек две бутылки со спиртным и поставил их на столик.

— Рюмочка будет? — спросил Вася.

Григорий Ефимович поднялся из-за стола, подошёл к двери и, открыв её наполовину, просунул голову.

— Тимофей, — шепотом произнёс он, — дуй сюда!

— Чего ты шепотом-то? — прибежав, ответил Тимофей.

— Та тихо ты! Три рюмки тащи и дуй к нам… Понял?

— Понял-понял. Я туда и обратно.

И вот уже через пару минут три мужика сидят и доверху наполняют рюмки какой-то мутной темно-золотистой жижей. Тимофей понюхал, чутка дрогнул и спросил:

— А что налил-то?

— Коньяк! Сам варил! — похвастался соседушка.

Они выпили первую, не закусывая, разве что Вася занюхал огурцом. Бахнули по второй, и разговор пошел, как по накатанной. Начали с деревенских сплетен, а закончили сплетнями мировыми. Особенно отличился гость-собутыльник: нёс такую пургу, но очень убедительно!

— Вась, ты кем по профессии будешь? — поинтересовался Григорий Ефимович.

— Токарь-револьверщик, тьфу ты, Господи, не дрогнем!

Выпили ещё по одной. Вася охмелел настолько, что, казалось бы, ему хватит, а он жрал и жрал свою дрянную самогонку, как воду. Мысли стали путаться, а язык заплетаться, но зато Вася стал называть своих собутыльников братушками и жаловаться на жизнь.

— Жена, стерва, не отпускает пить. Еле сбежал, братушки, — вы просто не представляете! — вяло произнёс Вася.

Он уже наполовину опустил голову и сгорбился. Другие не отставали и оперлись локтями об столик. Но им это так не казалось, веселая компания думала, что праздник только начинается.

Тем временем уже окончательно стемнело. Тимофей покачиваясь добрел до домика, аккуратно вошел, и вдруг раздался грохот, но через минуту он вышел с двумя свечами.

— Романтика, елки-иголки, — поругался Вася и громко заржал.

Чуть-чуть помолчали, выпили, но гость нарушил тишину:

— Тимофейка, — начал он, — как там твоя сеструха? Ты к ней ещё гоняешь по вечерам?

Тимофей поднял голову и пронзил его хищным взглядом, но тот ловко уклонился, видать, ему не впервой!

— Гоняю. Тебе-то что? — мрачно сказал он.

— Ты не серчай, братушка, я ж добра тебе лишь желаю. Бросал бы ты её поскорее и жил бы свободно, как сокол!

Тимофей злобно нахмурился.

— Слышишь, дядя, я тебе сейчас вот это брошу, понял?! Не посмотрю, что ты амбалина здоровая!

Тот засверкал напуганными глазами, оглянулся и инстинктивно отодвинулся, дрогнул назад.

— Как врежу — мало, чёрт тебе, не покажется. Падла эдакая, тьфу! — вырвалась из Тимофея.

Вася проигнорировал столь дерзкие нападки своего собутыльника и взялся разливать дальше, но на него волчьей мордой посмотрел Григорий Ефимович и строго произнёс:

— Пшел отсюда!

— Я? Ты чего, Ефимыч? — нервно, но бойко ответил он, как пойманный за руку браконьер.

— Выметайся я тебе говорю! — перешёл в крик Григорий Ефимович.

Вася дрожащей рукой нащупал наполовину выпитую бутылку, закрыл и засунул обратно в подмышку. Встал из-за стола, избегая взглядов бывших собутыльников. Побрел к выходу и удалился куда-то в даль. Тимофей проводил его орлиным взглядом.

Чуть остыв, они ещё чутка пообсуждали данную ситуёвину, помолчали и вовсе забыли. Тимофей погрузился в свои мысли. Это заметил Григорий Ефимович и слегка запереживал.

— Что с тобой, Тимофей? — сказал он, взяв его за руку.

Тот молчал, а в голове у него творился хаос: одна мысль росла в другую, они мешались, потом подменялись другими; в его голове творился и взрыв вулкана и убийственный цунами, выворачивающее его изнутри наружу.

— Знаешь, Григорий Ефимович, — он икнул, и воздух поблизости отравился хмелем, — я ж бати никогда и не знал. Он, гад эдакий, сбежал, кинул нас с мамкой и сестрой.

Тимофей приложил ладони к лицу и дико провел вниз.

— Оставил нас, значит, — продолжил он, — потом и у мамки крыша слетела, по той же тропе пошла. На бабушку скинула грешки-то свои.

Григорий Ефимович крепко сжал скулы, а глаза его налились мраком. Сердце заколотилось чаще, но он не мог перестать слушать, ведь замер в ошеломлении.

— Недавно наткнулся на мужиков, когда из дому шёл к вам. Так вышло, что слово за словом — так и до меня дошел разговор. Начали мне лапшу на уши вешать. Нет, я, конечно, и раньше, ещё тогда — осенью, чего-то заподозрил. Ведь немножко мы с тобой, Григорий Ефимович, похожи.

Пороху в пороховницах смелости и решительности Тимофея оставалось все меньше, но решил сделать последний, финальный шаг:

— Григорий Ефимович, скажу прямо, — речь становилась менее уверенной и более вялой, — ты мой отец?

Он молчал, но нечеловеческими усилиями взял себя в руки и спокойной рассудил:

— Тимофей, я тебе правда, соболезную, всем своим сердцем, ведь ты для меня стал уж почти что родной что ли, но ты... — Григорий Ефимович горько вздохнул, — видать, обознался.

Тимофей, сдерживая наворачивающиеся слёзы, сжал веки с такой силой, что аж онемело, но никакая физическая сила не сможет помочь силе душевной, и он заплакал.

Тимофей очнулся лицом на столе и, ещё не подняв голову, смотрел как ползёт по столу маленькая лужица слюны. На столе стояла догорающая свеча. Полежав ещё с минуту, он поднялся, проводил глазами по окружению, но всё как бы плавало у него и кружилось. Подул ветерок, разнося свою ночную прохладу, Тимофей продрог, встал из-за стола, скрестив руки на груди.

Григория Ефимовича не было ни рядом, ни по другую сторону двора, ни на улице. «Стало быть, пошел спать», — подумал Тимофей и побрёл домой. Голова у него раскалывалась, а в глазах мутилось.

В сотне саженей от дома Тимофей унюхал запах гари, а пройдя ещё чуть-чуть, увидел за домами клубок страшно черного дыма, вьющимся к небу.

Сверху летел, наводящий ужас, пепел, приземляясь то на рубашку, то голову, то летящий прямо в глаза. Тимофей не на шутку испугался, предположив самые страшные вещи, и побежал. Ноги переплетались, колени сгибались слишком сильно, тело не слушалось в полной мере — все к тому, чтобы грохнуться наземь, но Тимофей держался. Он, запыхавшись, остановился, чуть-чуть отдышался и пошел быстрым шагом. Ещё чуть-чуть и он повернёт направо, туда, где будет его дом, но удушливый запах, чернеющее с каждым пройденным метром небо и гнетущий серый пепел не могли сказать чего-либо хорошего или утешительного.

Горящий дом застыл в зрачках Тимофея на мгновенье, был слышен шум толпы, плачь и визг собаки. Он очнулся и побежал туда. Возле дома прыгал, метался и визжал Алмаз, но не мог победить себя и что-либо сделать. Тимофей прыгнул в дом. За его спиной раздались крики и стоны баб: «Да куда же ты, дурак проклятый?!», «Ой мамочки, спаси сохрани его, Господи» «Сам Бог забыл про этот чертов домик»…

Но внутри дома было дьявола царство: все в чёрно-желто-оранжевых оттенках, ужасающий запах, дым, что адски колит глаза; а самое страшное во всем этом всём — это горящий дом, в котором вся твоя живая память о родном уюте, тепле, том, сколько сил ты вложил во все это.

А оно все вот было, и вот оно уже горит…

Тимофей выбежал из дома, что с каждой секундой превращался лишь в пепел, и упал, лишь дико рыдая, что-то мрачно говоря себе под нос. «Не нашёл! — закричал он, — Господи, не нашёл…» и бил кулаком об землю, пока не потерял сознание вовсе. Никто из зевак не осмелился подойти, кроме Алмаза, что сначала долго лизал хозяина, а потом, положив голову на его спину, улёгся подле. К нему подбежали два мужика, приподняли, а один из них, что помясистей, ударил его несколько раз по щекам ладонями. Когда стало ясно, что он без сознания, схватили в подмышках, за ноги и бегом понесли его к местному фельдшеру…

В тот же день, Григорий Ефимович, разузнав страшную весть, которая громким гулом разошлась по селу, стоял на церковном кладбище. Ему наотрез отказали в похоронах здесь, возле бабушки, потому что прошел мерзкий слушок, якобы погибшая, сама на себя руки наложила, подпалив дом. С убитым выражением лица Григорий Ефимович ушёл и вот, уже копал глубокую яму в нескольких саженях от своего дома. Докопав, он вытер пот, попросил случайного мужчину, проходившего возле дома, помочь ему. И вот два силуэта, поздно вечером, опускали гроб, сколоченный на быструю руку, под землю. Григорий Ефимович сам зарыл его, воткнул крест, долго постоял на коленях и тихо заплакал, а сквозь плач произнёс тихое «прости»…

Прошло чуть больше года. Пришел плачущий июнь. И примерно так же, как сменяют друг друга месяца и времена года, сменяется плохое хорошим, ужасное прекрасным, чёрное былым. Рассвет без заката немыслим — это всем доступная истина.

Тимофей, тяжело отболев и чуть ли не покинув своё тело, пришёл в себя и уже год как живёт в доме Григория Ефимовича. Тот пожар странно повлиял на их жизни: казалось бы, случилась трагедия, но она так сблизила эти две души.

Тимофей со временем начал слышать «братишка» от Пашки и Маринки, в обращении к себе. Это точно грело его душу. Виктория Николаевна стала его негласной матерью, а его чувства переросли во что-то другое, для Григория Ефимовича он стал незаконным сыном. Самым законным из незаконных.

Они многое сделали за год, например, купили пару лошадей и наконец-то заселили ими заждавшуюся конюшню. Покрасили домик, и он стал ещё ухоженнее. Ещё в самые первые дни, после той трагедии, Григорий Ефимович, случайно встретив на улицах добродушного пса, забрал его. Как потом оказалось, он приютил Алмаза. Накормил. Напоил. И сделал чудесную будку. Пёс стал членом их большой и дружной семьи. Стало гнездечко их уютнее, теплее. Стало самым, для каждого из них, нужным местом на всей планете Земля.

Григорий Ефимович как-то раз притащил шахматы и научил играть всю семью: теперь по вечерам устраивались домашние соревнования, в которых, чаще всего, выигрывал Григорий Ефимович и громко хохотал. Одним вечером, после пяти проигранных партий подряд, Тимофей вышел прогуляться с Алмазом. Он гулял с ним по необъятному полю и смотрел на качающиеся верхушки деревьев так долго, что уже и стемнело. На небе показались белые точки — звёзды. Тимофей наивно пытаясь их сосчитать, заметил одну, сильно выделившуюся звезду. Эта была та звезда, которую он видел ещё тогда, полтора года назад! «И вот такой путь прошла она. Ну и вре-е-емя, — протянул он, — как всегда, неуловимо — вчера была эта светящаяся точка тут, а через год вон аж там! Не остановить и не вернуть, только идти вперёд, лишь иногда оглядываясь назад…», — подумал Тимофей, улёгся на траву и долго смотрел в космос.

Знал бы Тимофей о звёздах чуть больше, наверняка сказал бы: а у нас все так же, как и в космосе. Есть люди-планеты, а есть люди-звезды. Благодаря звёздам рождаются планеты и, как заботливые матеря, они всегда существуют только для своих детищ. И без них не было бы планет вовсе, а если бы были, то уж точно совсем не теми. «Это закон мироздания, — сказал бы Тимофей, но только особенностью людей является то, что мы ещё и вправе выбирать, кем нам быть — звездами или планетами».

Конец.