Пока сохнут чернила

Глава 1. Там, где просыпаются крылья

Мне часто снятся сны. Портовый город с белыми небоскребами, лазурное море и плывущие в нем яхты. Качаясь на могучих волнах, они расправляют цветастые паруса, отчего морская синева начинает пестреть радужными красками. В ушах переливается клокочущий шум прибоя, издалека доносятся крики чаек и жаркие споры торговцев с прибрежного рынка. По чистому небу несутся воздушные змеи, запущенные сотнями счастливых детей, а среди них, вдыхая соленый запах, лечу я.

В этих снах я птица. Дерзкая, смелая, благородная. Это ни с чем несравнимое ощущение, когда ветер ласкает твои крылья, ловко подхватывает стремительным потоком, а затем бросает вниз, передавая в руки земной гравитации. Предвкушение, страх, падение, и… легкость. Никаких оков, никаких цепей и стен, только ты, а вокруг бескрайний мир, ждущий твоего шага. Жизнь, где не вздыхают, а дышат. Жизнь, где не следуют тропе, а прокладывают ее сами. Будь моя воля, я бы остался в этих снах навсегда. Но каждый раз приходит момент, когда нужно проснуться.

Ломота в теле, головная боль, сползшее одеяло. Холод, пробирающий до костей, бесконечный будильник и автомобильный затор, вторящий ему непрерывными гудками. Звонок-гудок, звонок-гудок, гудок подлиннее, гудок погромче, и еще гудок на бис, чтобы окончательно встряхнуть содержимое черепной коробки. Не успеваешь открыть глаза, как будничная суета окатывает тебя липкой леденящей стужей. От нее не спастись, закутавшись в теплый плед, ее не стряхнуть и не соскрести. Она затекает внутрь, куда-то под ребра, близь живота, затапливая инсектарий с бабочками из ночных грез. Именно она щелкает переключателем, переводя наше сознание в «суровую реальность».

– Неужели встал?!

В комнату залетела девушка с зубной щеткой. Резкая, юркая, словно ураган, Элиза весело плюхнулась на спину около меня. Кровать скрипнула, матрас резко прогнулся и выгнулся обратно.

– Твой будильник прокукарекал шесть раз! – пробубнила она, доставая щетку изо рта. – Не выспался?

Я устало протер глаза и потянул ноги. Недосып – привычное дело для человека, трудящегося ночью.

– Хочешь кофейку? – подруга приподнялась на локтях.

– Не откажусь, зерновой?

– Ага, прямиком из Африки, транзитом через Китай и Монголию!

Элиза мигом вскочила и убежала на кухню, оставив за собой нежный аромат кокосового парфюма. Пока она настраивала кофе-машинку, я отыскал свой рюкзак и достал оттуда блокнот. Для утренних порывов вдохновения закладка всегда придерживала пустую страницу. Графит карандаша лег на шероховатую бумагу, слово за словом, строка за строкой, запахи, звуки, картины… Я старался записать все, но с каждым мгновением память обзаводилась новыми дырами. Яркие пейзажи заплывали темными пятнами, ясные голоса превращались в эхо забытых мелодий, ощущения притуплялись, растворяясь в унылой действительности. Участки мозга вступили в жесткую борьбу: сознательное боролось с бессознательным за гаснущие воспоминания. Для большинства здравомыслящих людей занятие могло показаться сущей глупостью, но не для меня. Для меня каждый сон – уникален и, если не успеть записать его вовремя, то он затеряется в глубинах сознания безвозвратно.

– Это и есть секрет тетрафобных отличников?! С утра за конспекты, вперед штанов! – рассмеялась Элиза с кухни.

Услышав ее шаги, я понял, что остатки сновидений не реанимировать – блокнот отправился назад в сумку.

Вернулась подруга уже не в пижаме, а в ярком наряде. Ее верх покрывал шелковый топ цвета бледного мха, а на стройных ножках плотно сидели желтые брюки в черную крапинку, как у божьей коровки! Элизу отличал особый экстравагантный вкус. Что на вечеринках, что в университете, что дома – ее наряды частенько вызывали у знакомых легкие приступы диссонанса. Вишенкой на торте были волосы. Она заплетала их в косички, как озорная старшеклассница, и постоянно красила в экзотические тона. Сегодня это был нежно-голубой.

– У великих умов нет времени на отдых! – пропела она нарочито басом.

– Не льсти, – рука потянулась к брюкам.

– Правдой не льстят, – парировала Элиза и скользнула к зеркалу, ловко поправляя макияж и любуясь собой, как художник своей картиной. – Первая пара?

– Да, в центре кардиологии.

– Дуй умываться, а потом живо за стол. Блинами угощу! – Элиза бросила помаду, взялась за мои щеки. – Ты будто плюшевый! Так бы и тискала весь день!

– Мне спешить нужно, Лиз.

Девушка скорчила гримасу, но сдалась, отпустив меня в ванную. Заскрипел кран, с шумом роняя горячую воду. Пар поднимался ленивыми клубами, запотевшее стекло отражало сонную тень – лохматая шевелюра, вихрь на челке, растрепанная макушка – страшный сон парикмахера. Дополняли образ нос с горбинкой, вытянутое лицо, узкие глаза и пара шрамов на подбородке. «Истинный чуйский кыргыз, айылский джигит!» – выразился бы мой отец. Да только для джигита уж больно худощав, одни жилы! С таким-то графиком…

Наскоро покончив с утренним туалетом, я решил тихо улизнуть, однако побег не удался. Элиза застала меня в прихожей, когда туфли уже были обуты, и оставалось лишь выскочить на лестничную площадку.

– Куда, куда, куда?! – подруга схватилась за мой рюкзак и потянула обратно. – Возьми вот, перекусишь.

Она протянула одноразовый контейнер, до отказа набитый теплым угощением.

– Спасибо, Лиз, – замялся я, чувствуя укол вины, – за блины и за то, что согласилась приютить.

– Это было интересно, скажу тебе, – девушка сдержанно улыбнулась. Скорее самой себе, нежели мне. – Раньше я не впускала мальчиков домой. Если хочешь, можешь и сегодня заночевать!

– Как бы слухи не поползли, – от блинов шел теплый аромат топленого масла и меда. И ведь постаралась же…

– Глупостей не говори, – обняла она на прощание. – Беги, не то опоздаешь!

Лишь у лифта меня окликнули вновь: – Айбек! – Элиза приподнялась на цыпочках. – Забыла сказать, мои друзья организуют встречу для музыкантов. Хотят собрать свою кавер группу.

– Вряд ли им будет приятен мой скрипучий голос, – тонкая самоирония тенью скользнула по моему лицу.

Девушка выждала небольшую паузу, обдумывая ответ.

– Возможно, их заинтересуют твои тексты. В конце концов, ты не только писатель, но и недурный рифмоплет!

– Ага, самопровозглашенный.

Прозвенел звонок, лифт приехал.

– С этого и начинается путь к величию – с самопризнания! – Элиза бросила затейливый воздушный поцелуй и махала рукой до тех пор, пока дверцы лифта не закрылись.

Уличный мороз ударил по щекам, одарив их наливными румянами. Сырая прохлада бодрила куда лучше ароматного американо, но горячий кофе согревал, а улица – нет. Приятное тепло осталось где-то там, позади, в элитной двенадцатиэтажке, над которой сгущались серые тучи. Вскоре они заполнили собой весь небосвод. Ветер старательно гнал их к горам, дабы дать солнцу шанс выглянуть из-за свинцового полотна, но тщетно. Он лишь делал хуже, рассеивая холод по людным тротуарам и заброшенным переулкам. Синоптики обещали дождь. Осень в Бишкеке не славилась золотыми листопадами, пахучими тыквами и романтичными прогулками. Засохшие деревья, лужи и смог – таким выглядел столичный октябрь. В уме невольно прозвенел вопрос: как в таком холоде могли развестись клопы?!

Они явились внезапно. Первая ночь с ними была просто незабываемой! Шлепки, крики, укусы, кровавые расчесы. Сначала мы с соседями подумали о комарах, но, когда Канат поймал живого кровопийцу, все встало на свои места. Они расплодились всюду: под плинтусами, в матрасах, в деревянных каркасах кроватей, даже в рабочем столике! Пришлось вызывать специалистов по дезинсекции, выбрасывать постельное белье, обсемененные вещи, испорченную мебель. После химической обработки квартира должна была отстояться двое суток. Канат решил перекантоваться у брата, Бекзат уехал домой, Нуржакып к родственникам, а я… я решил заночевать у подруги.

– У подруги? Она все еще твоя подруга?! – возмутился Бекзат, делавший в тетради пометки.

В центре кардиологии нас, как обычно, разбили по парам и дали по пациенту. Цель элементарная: выставить диагноз, назначить лечение. Нам с Бекзатом достался ветеран Афганской войны с букетом сердечных недугов, чье давление порой подскакивало до двухсот, а глаз дергался так, будто его лихо закручивали с обратной стороны словно школьный глобус. Опросив больного и в темпе проведя физикальное исследование, мы вышли в коридор.

– Нет, не третья стадия, вторая, исправь, – я невольно заглянул в тетрадь товарища и нашел ошибку.

– Разве? У него гипертрофия левых отделов и белок в моче, – Бекзат задумчиво приложил ручку к подбородку.

– Микроальбуминурия допустима, ставь вторую стадию.

– Будь по-твоему, – кивнул друг, глядя на меня исподлобья, – итого диагноз: ИБС. Стенокардия напряжения 3ФК. Гипертоническая болезнь ВТОРОЙ стадии, III степени, очень высокого риска. Теперь верно?

– Верно, пиши лечение. Первое: нитраты…

– Пиши ты, – Бекзат вручил мне тетрадь, – и отвечай, что с Элизой?

– Жива, здорова, спортом занимается, недавно туризмом заинтересовалась. Активничает не хуже синусового узла! – ручка плюнула на тетрадь жирной кляксой, точно бы выражая эмоции хозяина.

– Неужто? Какая молодец! – друг взял меня за плечо и картинно улыбнулся преподавателю, которая проводила утренний обход, заодно проверяя, не бездельничают ли ее студенты. Когда она скрылась в дальней палате, Бекзат продолжил: – А что насчет отношений? Какая у вас стадия? Тоже вторая? Ты ведь переночевал у нее - да, определенно вторая! Хотя, если еще и переспал, то уже третья!

– В целях предупредить приступы стенокардии… – продолжил я размазывать кляксу.

– Дай сюда! – Бекзат выхватил у меня тетрадь вместе с ручкой. Бумага затрещала. От давления конец стрежня проколол лист насквозь, оставив за собой рваный след. – Хм, – друг недовольно оглядел обрывок, – а я дорожил этими конспектами. Давай, Айбек, в память о них, прекрати ломаться и снизойди выложить подробности вчерашней ночи! – он закончил театральным жестом, якобы приглашая к добровольному высказыванию, хотя на самом деле умело развесил крючки. Не расскажу здесь, так дома точно выудит.

– Мы спали, – неохотно признаюсь ему, – в разных кроватях.

В течение следующей минуты Бекзат пристально наблюдал за моим лицом. Наверняка в целях застать тонкую мимику, скользкие движения глазных яблок или любой другой невербальный признак, выдающий желанную недосказанность.

– И в разных в комнатах, – добавил я, окончательно разрушив хлипкие надежды собеседника.

– Знаешь, в чем твоя беда? – наконец отошел товарищ. – В воспитании. Ты никогда не тронешь девушку, пока она сама того не попросит. Только они просят не словами, Айбек.

– Элиза не такая, с ней все… несколько иначе.

– Не сомневаюсь! – Бекзат лишь усмехнулся, двинувшись дальше по коридору. – Терпеливая, как сердце. Оно ведь долго тянет, молчит, работает без отдыха. Но стоит перестать о нём заботиться — и начинаются сбои, – он остановился, наглядно постучав пальцем по пластиковому стенду, где вкратце объяснялся механизм развития атеросклероза. – Сосуды заплывают жиром, просвет сужается, сердце бьется сильнее, пытается компенсировать. Крови поступает все меньше, а там, где не хватает крови – возникает боль. И если вовремя не вмешаться, можно довести до инфаркта. А как известно, после инфаркта – сердце никогда не станет прежним.

Я сделал вид, что не понимаю намека, углубившись в чтение протоколов по ИБС.

– Всегда, всегда-а-а! – Бекзат вырвал из моих рук смартфон, чтобы я обратил на него должное внимание. – Всегда, друг мой, повторюсь, важно вовремя вмешаться! Проявить инициативу, помочь нашему сердечку, пока не поздно! Кем же ты хочешь быть в этой истории, Айбек, – он вновь постучал по стенду, – причиной болезни или ее лекарством?

Ответ пришел на ум не сразу. Увидев мое затруднение, Бекзат добавил:

– Атеросклероз процесс необратимый, подумай хорошенько!

– Атеросклероз поражает артерии, в венах его не бывает. Мы с Элизой друзья, Бекзат, ничего более.

– Между артерией и веной всегда есть тонкая сеть капилляров! Рано или поздно одно переходит в другое!

– Жаль, что твое философское мышление нельзя преобразовать в клиническое. Вдумайся, ты бы решил столько медицинских проблем!

– Ты – за медицину, я – за социологию. Всегда должен быть баланс. Скажи честно, тебя что, крестик на ее шее смущает? То, что вы молитесь разным богам…

– Боги пациенту лечение не распишут, идем, препод в аудиторию зовет, – ухватился я за спасательный круг, заметив, как одногруппники гуськом спешат на перекличку.

Низ живота скрутило, но то были не голодные боли. С эрозивным гастритом мы познакомились еще на первом курсе и, после длительной терапии с весьма приятным конфетно-букетным периодом в виде лечебно-диагностических курсов фиброгастродуоденоскопии, решили расстаться. С тех пор мы друзья, беспокоим друг друга крайне редко, поскольку придерживаемся строгой диеты и ЗОЖ. Так что да, голодные боли мне знакомы не понаслышке. В этот же раз… зияющая пустота, медленно переходящая в жгучие спазмы. На секунду мне почудилось, как неугомонный Бекзат пытается выжать из моих бедных кишочков правду, и ведь у него почти получилось! Правду, которую, как мне кажется, я больше скрываю от самого себя, нежели от товарища. Дело не только в Элизе или в религии, проблема лежит куда глубже. Настолько глубоко, что ее совсем не хочется поднимать наружу. Потому что всегда присутствует страх раскопать по пути нечто куда страшнее.

Глава 2. Гроза. Чернила. Карандаш

На чёрном небе, разорванном тяжёлыми грозовыми тучами, сверкали редкие блики молний. Гром гремел с таким отчаянием, будто хотел разодрать само небо на клочья. Вскоре облака заплакали – миллионами прозрачных слёз, тех самых, о которых когда-то молили крестьяне во времена великой засухи.

Порывистый южный ветер, свистя и ныряя меж холмов, гнал бурю к Медным хребтам, мешая Медрену держать прямой курс.

Очередной удар ветра заставил его потянуть поводья. Пернатый зверь недовольно заворковал, трепеща широкими крыльями, и застыл в воздухе.

– Àспан! – цыкнул Медрен, проводя ладонью по хохолку. – Тише, мне нужно осмотреться.

В ответ к возмущённому кудахтанью примешался слабый крик младенца. Медрен мгновенно проверил сумку, перекинутую через плечо. Внутри, в соболином меху, лежал грудной ребёнок – темноволосый, с глазами-сапфирами, в которых отражались редкие вспышки небесного электричества.

– Потерпи, малыш, до дома осталось всего ничего, – сказал Медрен.

Медрен, Мед-ре-е-е-ен, Медрен! – эхом разошлось в голове имя новоиспеченного персонажа. Что за имя такое, Медрен? А я вам скажу: от кыргызского Медер, что означало «надежда, опора, поддержка!». Только вот персонажа приключенческого фэнтези не назовёшь просто Медер – слишком прозаично, не звучит. Потому он и превратился в Медрена. Та еще фантазия! Услышь это Бекзат, то упал бы со стула и подавился слюной, ибо настоящий Медер, парень с соседней группы, напрочь не переносил птиц. У него была аллергия на перья.

– Пошли, – толкнули меня локтем.

Монотонная речь профессора прервалась, резко перейдя в оживленный галдеж. Лекция закончилась, и студенты спешили покинуть зал, по пути роняя куртки, шарфы и двухтомные учебники. Кто-то торопился занять очередь в дешевой столовой, где без конца чаевничали зеленые младшекурсники. Кто-то летел сквозь ряды, чтобы успеть поймать единственный троллейбус, едущий на клинические кафедры раз в сорок минут. А кафедры эти, между прочим, находились на другом конце города. Кто-то судорожно повторял мудреные определения покойных академиков, описавших сложные естественные процессы еще более сложным неестественным языком, – бедолаги готовились к предстоящей отработке пропущенных занятий. И только я один витал в облаках на пару с выдуманным Медреном.

Вверх, в высь, туда, где бушуют штормовые ветра! Туда, где в нос бьется свежесть, а в сердце поселяется отрешенность. Где ты волен повернуть, куда душе угодно – навстречу новой судьбе, новым горизонтам! Где-то глубоко, в недрах сознания, таилось заветное желание: уйти в даль, заблудиться, потеряться, найтись, вернуться и снова по кругу. Но, пока что, в моей жизни по кругу крутились лишь бесконечные страницы медицинских пособий, книг и методических руководств – одинаково серых, как октябрьское небо. Серых, унылых, усыпляющих своей академической вязью – от этих книг засыпали даже самые стойкие энтузиасты. Потому-то я и взялся придумывать миры. Миры, свободные от привычных общественных стереотипов. Миры, где закон писан только мной.

– Листок сдай, – снова толкнули меня.

– Какой листок? – вернулся я в действительность и только через минуту до меня дошло: – Список группы!

Достав из блокнота заранее подготовленный список с исключительными «плюсиками», я немедля сдал его лектору. Морщинистое лицо ветерана советской школы расплылось в доброй улыбке.

– Ааа, староста двадцать третьей! – поприветствовал он меня. – Давненько я вас не видел на ночных дежурствах. Вы бы брали пример у своей подруги Лебедевой, а то глядишь и обскочит вас по навыкам!

– При всем уважении, – осторожно парировал я, – онкология – не тот профиль, в котором я бы хотел развиваться.

– А жаль, юноша, из вас бы вышел блестящий онколог! – с ноткой сожаления вздохнул профессор, блеснув в конце стеклышками очков, явно намекая на то, чтобы я одумался.

Лебедева… Элиза в самом деле зачастила бегать в онкологию. Помнится, собиралась стать гинекологом. А ведь одно другому не мешает! Как любил выражаться профессор: «врач-хирург – звучит потрясающе, а врач хирург-онколог и того лучше!» – и так про каждую специальность.

– Эй, светило науки! – окликнули меня сзади.

Бекзат шустро соскочил с лестницы.

– Домой поедешь или в читальном зависать останешься? – спросил товарищ, стряхнув с куртки пыль.

– Мне нужно поработать над книгой, сроки поджимают.

– Дом драить надобно, как ты знаешь. С парнями по сотке скидываемся на мыло-мойку. Ты мне тогда денюжку дай, я сам на рынок заскочу.

– Конечно! – я без промедления вручил другу купюру.

– Ну, дерзай, Айтматов! – попрощался Бекзат, улетев к выходу быстрее пули.

«Светило науки», «Блестящий онколог» – друзья-сокурсники нередко награждали меня и более едкими прозвищами. Трудно оставаться серой мышью, когда тебя приводит в пример каждый второй преподаватель. Виной тому – успеваемость. Хорошая успеваемость, иногда даже отличная. Не спешите судить о моей самооценке. В университете, как и в школе, успеваемость – понятие относительное. По правде сказать, выделиться среди дюжины одногруппников не так уж сложно. Достаточно выполнять указания клинического руководителя и сдавать работы вовремя. Все чаще стали говорить: нынче в академию поступают ради престижа, не ради знаний. Дети именитых врачей, успешных бизнесменов и прочей элиты здесь не редкость. Большинство из них не рвется покорять медицинские вершины– дорога наверх для них уже вымощена, диплом лишь формальность. Куда реже встречаются по-настоящему способные личности, каким под силу упорная зубрежка теории, легкость рук на практике, гениальное клиническое мышление и несусветная бодрость при ежедневном четырехчасовом сне. Что до меня, то я не отношусь ни к тем, ни к другим.

Отец работяга, мать воспитательница в детском саду. Родился и вырос в небольшом айыле в ста километрах от столицы, под казахской границей. Единственный сын, младший ребенок в семье, надежда и опора родителей. «Прилежный послушный мальчик с творческими наклонностями» – любила повторять моя классная руководительница. Позже, на курсе психологии, преподавательница с многолетним стажем описала мой тип личности как «покорный». Ее заключение было сложно оспорить.

С малых лет мне привили установку «стать врачом». Не то чтобы я выбирал профессию – она словно досталась мне по наследству, вместе с семейными ожиданиями. Мать когда-то мечтала вступить в ряды интеллигенции белых халатов, да не срослось. Старшая сестра в свое время тоже пробовала поступить в академию, но провалила экзамены и пошла по стопам матери, став педагогом. Мне же, как последнему на очереди, полагалось закрыть гештальт. Когда я набрал нужные баллы, родители едва не расплакались от счастья. Они закатили масштабный той, созвав родственников со всех уголков страны, чтобы громко объявить им «наш сын – медик!», а затем, не отходя от кассы, тактично попросить в займы пару зеленых купюр. Бюджетных мест в тот год выделили мало, чтобы оплатить контракт, мама с папой работали в три смены практически без выходных, в своем-то возрасте… Их усталые, но в то же время гордые лица напрочь выветривали из головы любые сомнения. Лучшее, что я мог для них сделать, это учиться. Стать тем самым врачом, о котором они так долго мечтали. Они мечтали…

В читальном зале царила тишина. Не напряженная тишина, какая обычно зависает в воздухе накануне сессии, нет. То была тишина уюта, теплоты и спокойствия. На часах без пяти четыре. Сквозь широкие окна и бирюзовые жалюзи струился золотистый свет. Он ложился на столы, на раскрытые книги, на сонные лица студентов. Пахло заводскими чернилами, комнатными цветами и сладким шоколадным печеньем – кто-то сегодня щедро угостил библиотекаршу! Редкие шаги, мягкий шелест страниц – и снова покой. Каждый был занят своим: кто строчил конспекты, кто смотрел обучающие видеоролики, кто листал толстые учебники. Но зачастую будущие врачи между парами тут просто спали. Предавшись сладким грезам, они терпеливо ожидали начала следующего занятия.

Я нашел себе место на последнем ряду, рядом с розеткой. Подключил телефон к зарядке и достал блокнот. Потрепанный, выцветший, обклеенный вдоль и поперек разноцветными закладками он служил котлом идей и сокровищницей моего творческого мира. Уже третий год на его страницах кривым почерком пишутся черновики захватывающей книжной саги. Фиксируются наброски, ключевые моменты, сюжетные повороты, черты будущих героев, их характеры, а также сны. Удивительные, непредсказуемые, весёлые и гнетущие – я записываю все и отношусь к ним как к рабочему материалу. Никогда не знаешь, что и когда тебе может пригодится. Ведь алмаз не сразу становится бриллиантом.

Литературный конкурс, в котором я решил принять участие, обещал победителю денежный приз в размере ста пятидесяти тысяч российских рублей и возможность напечататься на бумаге под логотипом известного московского издательства! Первый конкурс на моем опыте. Прежде вся насыщенная библиография Айбека Тилекова писалась, как выражались критики, в стол. В качестве читателей-тестеров в основном выступали друзья да знакомые, более или менее разбирающиеся в художественной прозе. Отзывы приходили по большей части положительные, однако находились и те, кто откровенно не признавал мои произведения. Пару раз мне доводилось услышать мнение настоящих литературоведов, занимающихся редакцией, вычиткой и написанием рецензий. Вышеобъявленные знатоки разносили полусырые рукописи в пух и прах, но я брал все замечания во внимание, с каждым разом стремясь улучшить качество текста.

Закончив героические три абзаца, шариковая ручка с чувством выполненного долга начала плеваться кляксами. Снова! Обычно я не отвлекаюсь на подобную мелочь, и все же в этот раз потянулся за влажными салфетками, дабы не испачкать казенное имущество. Тут-то и произошло. В раскрытую форточку влетел шальной ветерок, принося с собой запах мокрого асфальта и прелых листьев. Тихо крадучись он прыгал с парты на парту, игриво перелистывая страницы открытых тетрадей. Девушка, сидящая на два ряда впереди, едва слышно вздохнула. Она поправила рукав бежевого джемпера, сверкнув молочно-белым маникюром. Между её тонких, фигурных пальцев блеснул карандаш.

Беглый взгляд в ее сторону уловил знакомый корешок – последнее издание Атласа Анатомии под авторством Р.Д. Синельникова – частый друг амбициозных первокурсников, желающих досконально изучить каждый сантиметр человеческого тела. Я и сам провел за ним несметное количество часов, но удовольствия от этого не испытывал, а вот она… Ее движения кисти, ее взгляд, даже поза, в которой она сидела – все подчеркивало истинную увлеченность, желание, страсть. Подобно пушистому котенку, перед которым упала блестящая елочная игрушка, она завороженно и в то же время с деланной серьезностью срисовывала в скетчбук мускулы, связки и сухожилия. Она не подписывала их на латыни, как то делали остальные. Она рисовала не схематично, а больше уходила в детали. Ее длинные прямые волосы вздрагивали ритмичной волной стоило ей резко сменить угол наклона графита. Одним размеренным штрихом художница мастерски замкнула контур скелетной мышцы, прикусила губу, а затем неторопливо, смакуя результат, блаженно выдохнула.

Когда она поднялась, воздух снова наполнился ароматом шоколадного печенья. Собрав карандаши и тетради, девушка с солнечной улыбкой вернула «Атлас» библиотекарше. И, на удивление, та – суровая дама в очках и с пучком седых волос – вдруг подмигнула ей, будто старой знакомой. Художница упорхнула из зала, не обернувшись, но тихие шаги её лакированных балеток ещё долго звучали в моей голове. Откуда же ты взялась, чудная незнакомка? Не из моих ли снов? Сердце защемило, послав электрический импульс в желудочки. Нечто внутри подсказывало: это – не последняя встреча.

Клик! Завибрировал телефон. Пришло сообщение от мамы.

Глава 3. Жених поневоле

Заскрипели тормозные колодки, с электропроводов полетели искры, троллейбус остановился. Кап-кап-кап – звенели капли, дробясь о листья золотистого клена. Под мокрыми ботинками чавкали лужи, где-то в вышине трещали пластиковые кровли и асбестовые крыши, натужно сопротивляясь ветру. Леденящий воздух разливался по бронхам, жидким металлом оседая в легких. Меланхоличная симфония осеннего дождя проводила меня до самой двери невзрачного подъезда. В двухкомнатное пристанище нищих холостяков. На пятый этаж советской пятиэтажки – бывший рай для паразитов.

После обработки обстановка тут как после войны. Шкафы, комоды распахнуты, стекла в пятнах, на полу мыльные разводы. На стенах засохшие пятна крови – следы ярого сопротивления Homo sapiens и безжалостного убийства Cimex lectularius. Вопреки раскрытым окнам и форточкам, в квартире бушевал резкий запах имипротрина. И всюду, всюду мертвые клопы! Ох, этот хруст, когда под подошвой крошатся иссушенные хитиновые тельца! Хруст победы и дичайшего удовлетворения!

Генеральная уборка не затянулась надолго – никто не хотел спать посреди смердящего бедлама. Восемь умелых рук, вооружённых тряпками, губками и швабрами, за пару часов вернули квартире человеческий облик и щедро наполнили её ароматом чистоты. Стоило мне отложить ведро, как телефон пискнул – напоминание. Опаздываю.

Бекзат присвистнул, наблюдая, как я привожу себя в порядок у запотевшего зеркала. На запястье – старые отцовские часы, тикающие размеренно, будто пульс. Сверху – жёлтая рубашка, снизу – классика. Стандартный джентльменский набор. На вешалке ждёт серое пальто, у двери – вычищенные до блеска туфли. Для полного образа не хватает лишь клетчатого зонта и можно сниматься в рекламе мужской сдержанности.

– Опять к своей подруге? – спросил Бекзат, зевая так, будто вот-вот заснет стоя.

В голосе не слышалось ни осуждения, ни привычной издёвки – уборка выжала из него все силы.

– Нет, у меня свидание с другой девушкой.

– Да ты Казанова, слушай! – вновь присвистнул Бекзат, опускаясь в кресло. – И где ты их только находишь?!

– Не я, родители.

Друг изменился в лице. Секундная зависть уступила задумчивой ухмылке.

– Желанней сына только внуки?

– Есть такое.

Мне двадцать три года, в кыргызской культуре это золотой пик женитьбы! Почти все мои ровесники из родного села уже обзавелись семьями. Глядя на них, родители то радовались, то грустили. В их глазах тёплая гордость соседствовала с тихой печалью. В их возрасте нянчить внуков – не просто старческая прихоть, это залог счастья. А кому, как не единственному сыну, одарить их заветным счастьем?

Подготовка почвы началась около года назад. Постепенно, исподволь. Сперва безобидные шутки вроде: «Не одиноко ли твоему сердечку?». Потом осторожные расспросы, не приглянулась ли какая красавица? А дальше понеслось… Родители стали приглашать на чай соседских девиц, а то и вовсе договариваться о сватовстве за моей спиной. Что отец, что мать – в этом деле редкостные консерваторы. К келинкам у них строгий регламент: обязательно кыргызка, обязательно с айыла, непременно северянка, со знанием традиций, шустрая, скромная и, разумеется, девственница. Список можно было бы продолжать, но суть ясна. Естественно, как будущий врач, я считался «выгодной партией», однако пункт, что невестка, прежде всего, должна нравиться лично мне – для родителей почему-то был необязателен.

От предложенных односельчанок я отбивался дипломатично – без грубости, но настойчиво. Знакомым отказывал с осторожной улыбкой. Целыми днями препирался с матерью и отцом, пытаясь втолковать им, что в современном обществе принято строить карьеру, а уж потом создавать очаг. Сначала нужно научиться добывать дрова, а уже потом разводить огонь. Но мои доводы разбивались о семейное: «яйцо курицу не учит». Дело дошло до серьезной ссоры. Никто не собирался сдавать позиции, пока… пока не произошел несчастный случай.

Капитуляция прошла быстро. Мы заключили некое перемирие – странное, но приемлемое для обеих сторон. В течение двух лет родители взяли на себя обязанность искать «достойных невест» среди девушек, перебравшихся в столицу из наших краёв. Мне вручались номера телефонов и пара фотографий – всё чинно, с прицелом на будущее. С моей стороны условие одно: встретиться хотя бы раз. Если не понравится – следующая. Каждый месяц – новое знакомство. И по истечении срока я должен был определиться, иначе выбор сделают за меня.

Условия можно считать ультимативными, но в их сути не было злобы – только забота. В конце концов, я часто слышал, как розовая юношеская любовь рушилась под грузом быта и как люди, ставившие в приоритет профессиональный рост, натыкались на трудности возведения семейных ценностей. Даже если родители просто-напросто не хотят доживать старость в одиночестве, разве я могу им отказать? Кем я буду после этого? Они нуждаются во внимании, нуждаются в ласке и любви. За все их старания и труд, пожалуй, это самое малое, чем я могу отплатить.

В пиццерии царил уютный хаос: звенели тарелки, шипели печи, даже кассовый аппарат уверенно отбивал свой такт. Пряные ароматы корицы, паприки и горчицы щекотали обонятельные рецепторы, рефлекторно вызывая выброс кислоты в желудке. По-хорошему, стоило хоть чуточку перекусить, прежде чем зайти на фильм. Все мы знаем, что голодное брюхо умеет петь. Но что оно способно выдавать целые серенады на зависть всем оркестрам – я понял только сегодня! К счастью, концерт кроме меня никто не услышал. Все благодаря качественному звуку новейших динамиков, какими кинотеатр без конца хвалился перед каждым сеансом.

– Извините, что так долго… – она присела напротив, оставляя в воздухе тонкий след ландыша и ванили.

Ее звали Касиет – дочь маминой подруги. «Поцелованная солнцем» – выразились бы поэты, увидев ее теплые веснушки. Прямая осанка и приталенные джинсы подчеркивали подтянутую фигуру. А большие глаза, зачарованно отражающие блики мерцающих ламп, напоминали взгляд волшебной лани из забытых кыргызских сказок. Она, как и я, нарядилась в рубашку. Но белую, отутюженную до блеска, с причудливыми пуговками. Волосы заплетены в длинную косу. На шее фамильное жемчужное ожерелье, на руках едва заметные мозоли и скромные розовые ногти, ни грамма лака. Третий курс лечебного факультета, круглая отличница, хозяйка на все руки – золотой самородок, она же «идеальная невестка» по мнению мамы.

– Еду еще не принесли? – её тихий голос прозвучал почти музыкально.

– Уже скоро, – на часах 19:30, поторопились бы!

– Как вам фильм? – она протёрла приборы салфеткой, украдкой бросив на меня смущенный взгляд.

Поначалу обращение на «вы» меня смущало, но со временем к нему привыкаешь. Неважно насколько девушка младше: на пять лет, на год, на месяц – она всегда будет обращаться к мужчине уважительно. Обычай такой у нас, приучают с детства, а его соблюдение – признак хорошего воспитания.

– Фильм? – отозвался я, возвращаясь из своих дум, – Отличный, – слова будто бы застревали во рту. – Мне понравилось, как ловко сценаристы вплели в новую историю старых героев. Я ведь на них, считай, вырос.

– Мама говорила, вы любите истории, – Касиет сложила руки домиком, опустив на них подбородок. Наши взгляды встретились.

– Больше, чем ты можешь себе представить, – произнес я с интонацией интригующего сказителя.

Она чуть подалась вперед, дыхание совпало с моим. Пальцы осторожно коснулись стола, пробежали по тыльной стороне ладони. В этих движениях было ожидание. Робость, предвкушение?

Мне было знакомо это ощущение, этот язык тела. Когда твой позвонок напрягается, становясь органическим подобием пружины. Когда тебя распирает изнутри, а ты изо всех сил стараешься удержать все на своих местах, не сболтнуть лишнего. Ведь, мало ли? Вдруг кому-то твоя болтовня, твой странный вопрос не понравятся? Но ей не нужно бояться, только спросить.

Спроси, и я все тебе расскажу. Спроси, и я откроюсь.

– Аа… а мне…

– Тебе…

– Мне нравится вязать игрушки! – она выдохнула и потянулась к своей сумочке.

Пружина расслабилась, так и не выстрелив. Правильно говорят, что надуманные ожидания травят душу, когда не совпадают с действительностью. Если верить суждению, что спинной мозг – вместилище души, то безобидная фраза Касиет подействовала на него не хуже менингококкового токсина.

Девушка достала из сумочки мягкую игрушку. Рыжего лисенка с белым носом и черными глазами-бусинками. Подобно этим бусинкам, очи Касиет, ставшие на миг бездонными, ждали от меня ответа.

– Какая… какая прелесть! – выдавил я.

– Не шутите?! – расцвела Касиет, будто за окном вдруг включили солнце. – Представьте, у меня есть идея продавать их! Эта штука, я связала ее для знакомой. Она просила для сына…

Это была долгая речь с минимальным количеством перерывов. Откуда берутся материалы, как она научилась вязать, краткосрочный бизнес-план – девушка выплеснула все, что, видимо, копилось у нее неделями. За время ее повествования нам принесли пиццу, за соседним столиком дважды сменились посетители, а я трижды заваривал чай. Старался слушать внимательно и по возможности поддерживать тему. Какая-то часть меня вовсе хотела отключить звук, но я тоже был хорошо воспитан.

Когда воодушевленный пыл девушки подугас, я решился спросить:

– Текст, который я вчера тебе выслал. Ты читала?

– Текст?

– Документом, в ворде.

– А, ваш рассказ, – девушка виновато опустила глаза. – Нет, я… времени не хватило, я ведь на курсы хожу, еще занятия… совсем вылетело из головы!

– Какие курсы? Языковые?

– Турецкий, – в голосе вспыхнула новая энергия. – Хочу сдать TUS и уехать в Стамбул!

Под ребрами кольнуло. А вот и первое «но». Первое, что пугало меня в девушках – это долгосрочные перспективы, желание жить за рубежом. Современные, гибкие, активные партнерши – мечта любого горожанина. Вершины, к которым они стремятся вопреки юношескому максимализму, мерцают манящими огнями, отчего их так и хочется покорить. Но путь к ним долгий и тернистый, любой балласт может потянуть тебя вниз. А что, если эти балласты нельзя скинуть? Что если они вьются вокруг тебя тяжелыми цепями, не давая сделать и шагу. Традиции, долг, совесть – у цепей много звеньев и именуются они по-разному, но, когда давят – боль всегда одинаковая.

– Как здорово! – взгляд метнулся к окну. Стеснение в груди нарастало, пальцы сами сжались. Чтобы хоть как-то занять руки, я в который раз начал разливать остывший чай.

– А вы? Куда планируете?

Ее вопрос запустил в моей голове целое слайд-шоу: картины родного айыла, районной больницы, где третий год протекала крыша, старые операционные и древнее оборудование, позволяющее произвести не более чем аппендэктомию. Тщедушный главврач с блестящей лысиной – близкий друг отца, с которым родители уже договорились о трудоустройстве…

– С вашими отметками и в Европу возьмут! Смотрела ваш профиль на портале академии, простите! – не сдержалась Касиет и от смущения порозовела.

Тут как нельзя вовремя сработала памятка на телефоне «через час слушание!». Набор в кавер-группу, о которой говорила Элиза. Одна встреча наслаивалась на другую. Когда учишься с семи утра до пяти вечера шесть дней в неделю – ты не выбираешь время для досуга. Время выбирает тебя.

– Прости, мне пора. Дела ждут, – я по-быстрому оплатил счет, прежде чем Касиет успела взяться за кошелек.

– Мне неудобно, – застыла она с купюрой в руках. – Вы и билеты купили…

– Прочитай рассказ и считай – мы квиты.

– Прочитаю… обязательно, – сказала она, чуть помедлив, и мы простились.

В дороге поступил звонок от Элизы. Она второпях рассказала о том, как ее девушка закатила в кафе истерику по поводу моей ночевки в ее квартире. Послав ревнивую бестию куда подальше, подруга решила встретиться со своей компанией, разрядиться, а заодно поддержать мои творческие потуги.

Слушание намечалось в элитном караоке-баре. Внешняя отделка здания со всеми его замысловатыми барельефами, цифровыми рекламными щитами и мраморными колоннами выглядела дороже, чем контракт за мое шестилетнее обучение. Естественно, а где еще друзья Элизы будут собираться? Уж точно не в китчевых заведениях где-то в захолустье.

У здания припарковался серебристый Мерседес. Из салона выпорхнула роковая красотка в открытом наряде. Сегодня она предпочла красную блузку с глубоким вырезом, черную кожаную юбку и туфли на высоких шпильках.

– Мм, это вы меня сегодня сопровождаете? – Элиза остановилась и с утрированной грацией присела в кокетливом реверансе.

– Скорее наоборот, – я взял ее за руку, скромно улыбнувшись, – боюсь, без тебя меня туда не пустят.

– Брось, ты шикарно выглядишь! – она поправила воротник моей сорочки. – Как свидание? Только прошу, не спрашивай о моем! Не зря на форумах советовали не встречаться с той, с кем у тебя совпадает цикл! Не отношения, а сущий кошмар! Психопатка параноидная, как можно ревновать к парню?!

– На тех же форумах утверждают, что по статистике: большая часть женщин – бисексуалки. Ее опасения оправданы.

– Боже, яке кончене, Айбек! – рассмеялась Лиза. – Идем, статист хренов!

Нам понадобилось минут десять, чтобы найти нужную кабинку. Элиза, судорожно водя пальцем по экрану, умудрилась заблокировать свой телефон окончательно – «слишком много попыток». Я уже хотел предложить воспользоваться моим, но подруга была в буйном нервном запале – классическая предменструация. Она хватала меня за рукав и тащила вперёд, распахивая двери одну за другой. За первой – отмечали чей-то день рождения: разноцветные колпаки, торт, хохот. За второй – густой кальянный дым клубился, как туман над Иссык-Кулем. За третьей – певцы так отчаянно тянули ноты, что их легко можно было спутать с волками на перевале. Охранник уже направился к нам, оценивая ситуацию недобрым взглядом, когда позади послышалось:

– Привет, Лиз!

Мы обернулись одновременно. В свете тусклых фонарей замаячила фигура в белом джемпере. Мое дыхание перебилось, по телу прошелся электрический разряд.

– Друга привела? – приветливо улыбнулась художница.

Глава 4. Прожектор звездной пыли

Она была всё в том же белом джемпере, открывавшем хрупкие плечи и плавный изгиб ключиц. На лице почти не было косметики, только тени едва касались век, подчеркивая линию ресниц, переходящую в тонкие стрелки. Губы блестели прозрачной росой. Вместо кричащей моды – простота: свободные тёмные брюки с высокой талией и мягкие кожаные кеды. Ее образ сильно контрастировал с образом Элизы. Если наряд Лизы пылал ярко и дерзко словно лесной пожар, притягивая к себе голодные взгляды последних зевак, то наряд художницы тлел подобно уголькам в домашнем камине. Он не был заметен издалека, не кричал о себе прохожим, и тем не менее излучал тепло исключительно иного характера. Тепло не жгучее, а греющее, будто бы до боли знакомое, способное растопить в сердце давно замерзшие льдины.

– Какие люди! – Элиза тут же вцепилась в художницу радостными объятиями. – Знакомься! Представляю твоему вниманию искрамет идей и фейерверк фантазий! Необъятную пучину знаний и бездонную бездну мудрости! Обаятельный красавец и по совместимости стильный скромняга, поэт, прозаик, драматург, музыкант и писатель – Тилеков Айбек! – подруга вычурно взмахнула рукой и сделала что-то наподобие поклона. Стало понятно, что на своем неудавшемся свидании девушка успела пропустить пару стаканов чего-то крепкого.

– Надо же, – художница мило ухмыльнулась, окинула меня взглядом, – вот, значит, кто на меня сегодня пялился! Не человек, а сенсация!

– А, так вы знакомы?! – Элиза разжала объятия, отступила назад, поскользнулась и только чудом удержалась, ухватившись за мою руку.

– Да, ваш прозаик и драматург любит подглядывать.

– А, Лиза любит преувеличивать! – к лицу подступил жар, разгоряченная кровь пронеслась по капиллярам и добралась до ушей, заставив их покраснеть. – Но я действительно пишу.

– Все-таки писатель, интересно! Меня зовут Бакыт, – представилась художница. – Деятель искусств, настенная живопись, меломан и автор песен, – она протянула руку.

– Очень приятно! – едва наши ладони соприкоснулись, как хлопнул электрический разряд. Мы оба рефлекторно оттянули руки, на пальцах ощущалось легкое покалывание.

– Ого, искры, – задумчиво произнесла Бакыт.

– Вы в какой кабинке?! – оклемалась Элиза, уверенно вставая на шпильки. – Горло так и чешется, мне срочно нужна караокетерапия!

– Давайте за мной!

Охранник, в конце концов, прекратил сверлить нас взором хищной птицы и переключился на изучение настенной мозаики. Бакыт юрко, с грацией полярной ласки, пронеслась сквозь оставшуюся часть коридора, спустилась на этаж ниже, в подвал, отворив роскошные двери объемистой VIP-комнаты.

Внутренний интерьер сразу бросался в глаза деланой роскошью в виде масляных картин, дорогой напольной плитки с замысловатыми узорами, натяжного зеркального потолка и восхитительной хрустальной люстры, сверкавшей на всю комнату тысячами полярных льдин. На стене поблескивал громоздких размеров плазменный монитор, в котором поочередно мелькали кадры современных поп-идолов. В комплекте с монитором шла не менее дорогая импортная музыкальная аппаратура, сотрясавшая и без того сжатый воздух ритмичными битами.

Наше прибытие не осталось без внимания. Их было трое: высокий статный молодой человек с гитарой на перевес, милая пухлощекая девушка в ободке с заячьими ушками и дама в изысканном коктейльном платье, важным видом потягивающая электронную сигарету, именуемую не иначе как «вейп».

– Долго вы, – добродушно заметил гитарист.

– Ребята, здравствуйте! – прозвенело чересчур громкое приветствие подвыпившей Элизы. Она метнулась к каждому, покрывая их щеки шквалом влажных поцелуев. – Выглядите, ну прям королевская свита!

Друзья встретили подругу как родную. Парень радушно обнял, девушки, не оставаясь в долгу, осыпали Элизу комплиментами по поводу сегодняшнего наряда и приправили сие дело скромными «чмоками». Обменявшись светскими новостями, попутно бросив друг другу пару колкостей, компания, в конечном итоге, заметила в своем кругу новенького. Едва начавшаяся оживленная беседа вмиг утихла. Казалось, они глядели на меня свысока. Как глядели в нашем айыле породистые скакуны на забредшую к ним по ошибке старую клячу. Напыщенно, с толикой презрения, напряженно двигая желваки. Долго этот взгляд не длился. Секунду, быть может две, после ловко сменился иллюзией смущенной растерянности. Маской театрального кумовства, или мне показалось?

– Представишь джигита? – спросил гитарист. Его бархатистый тембр, звучащий низкими нотами, рассыпался в воздухе журчащей волной, прервав кратковременное молчание. Как минимум выходец школы вокала. Не той, в которой деток-шестилеток песенки учат петь, а той, в которых готовят настоящих артистов.

– Его зовут Айбек, – вдруг перехватила Бакыт, запнувшуюся Элизу. – В академии учится, хвалится поэмами да прозами. Мастер пера.

– Правда?! – взволновано подпрыгнула девушка-зайчонок.

– А не соизволит ли господин поэт прочесть нам что-нибудь? Как говорят, из своего авторского? – присоединилась дама в платье.

К лицу вновь подступил жар, и, по ощущениям, теперь покраснели не только уши, но и щеки. Стихи, бегло набросанные в дневнике в моменты вдохновения, редко находили живого слушателя. Зачастую они пылились пару месяцев в буквенной коме, после реанимировались педантичной редактурой, затем пускались в пляс под руку с накрученными афоризмами в сетевой мир, где их по достоинству оценивали диванные критики. Я зачитывал их разве что учителю русского языка в далекие школьные дни, Элизе в тяжкое для нее время, когда она тайно сбегала от родителей.

– Мне часто снятся сны.

Сны, в которых я как птица,

Лечу навстречу небесам.

Крылом касаясь золотого солнца,

Я вижу мир, хвала творцам!

Холмы, нагорья, берега,

Сухие степи, озера и леса!

Задыхаюсь я в восторге,

Довольстве, радости, раздолье.

Однако стоит мне раскрыть глаза

Всюду туман, в душе тоска!

Печаль, уныние, разочарование.

Стою прикованный к земле

Стальными кандалами.

Реальность такова,

Что птицей мне, увы, не стать.

Человек рождается без крыльев.

Зато мечте моей дано летать!

Воображению никто

Препятствовать не в силах!

Вполне возможно, я переборщил с подачей. Всем известно, что от волнения голос непроизвольно набирает высокие ноты. И хотя оно самое волнение для меня никогда не было проблемой, в этот раз присутствие определенной персоны пошатнуло мою невозмутимость. Ни гитарист, нервно теребивший шестую струну, ни девочка-зайчонок с вожделением вылупившая глазки-пуговички, ни дамочка отрешенно пускающая дымовые кольца малинового вейпа, ни даже Элиза, яро чтившая мою творческую деятельность. То была художница Бакыт, задумчиво опустившая подбородок на сложенную кисть.

– Браво! – вдруг захлопала она. Мгновение спустя к ней присоединились другие. Вяло, неохотно, скорее ради заполнения возникшей тишины, нежели в целях подбодрить авторские рифмы. – Есть над чем работать, мистер! – добавила художница, затейливо подмигнув и этот, казалось бы, безобидный жест, заставил мое тело вздрогнуть, как при малярийной лихорадке.

В дверь постучались. В проеме появился плечистый официант, держащий в руках кожаный блокнот и фирменную ручку. В идеально выглаженном костюме, при галстуке, у него и прическа была с профессиональной укладкой. Не официант, а модель из рекламы шампуня.

– Вы готовы сделать заказ? – спросил он учтиво.

– ДА! – крикнула Элиза. – Два бокала Мартини! И виски! Виски со льдом!

Оставшиеся гости, пусть их выбор стал достаточно скромен, так же долго не церемонились с выбором спиртного. Парень повторил виски, девушки предпочли белое полусухое, я же ограничился бутылкой воды. Сегодняшнее свидание с Касиет обошлось мне в хорошую копеечку, придется экономить. Не обошлось без новой дозы презренных взглядов, стоило мне озвучить желаемый «напиток». Да, поэмами этот люд явно не возьмешь. Тут нужна прицельная ода!

Кто бы мог подумать, а ведь можно было с уверенностью предположить, что пара-тройка промилле алкоголя в крови раскрепостит присутствующих и снимет нависшее напряжение в два счета! Гитарист, имя которому Актан, даже назвал меня братом! С неимоверным хвастовством, точно павлин в брачный сезон, он принялся играть серенады и распевать песни конца нулевых и начала десятых. Именно на этот период приходилась наша подростковая жизнь – первые дискотеки, первые свидания, первые поцелуи. Тонкие мозолистые пальцы, мастерски порхающие по грифу, безупречное исполнение без единой запинки вкупе с вышеупомянутым бархатистым голосом творили чудеса. Дамы охали, умилялись, роняли слезы в приступах ностальгии. Элиза в свою очередь, часто пела невпопад, путаясь в порядке строк, заменяя общеизвестные куплеты собственными, однако это ей ничуть не портило веселье. Несмотря на все грубые ошибки даже в ее голосе ощущалась толика профессионализма, как минимум освоение уроков сольфеджио. У девочки-зайчонка голос больше напоминал аниме-персонажа, в то время как у дамы с сигаретой он был соблазнительно низок. Они успели спеть по пять-шесть песен каждая и лишь Бакыт таинственно молчала. Не подпевала, не пила за компанию, она только слушала и время от времени поглядывала на прибившуюся к породистым скакунам темную лошадку.

В конечном счете очередь дошла и до меня. Трудно объективно оценить свое выступление, когда подсознательно понимаешь, насколько сильно твои музыкальные навыки уступают остальным. Я не стал выбирать англоязычный трек, дабы не опозориться вдобавок с произношением. Выбрал родное кыргызское, Мирбек Атабекова. Впечатлений он особых, как и внимания, не вызвал. Золотая молодежь, увлеченная светской беседой, перешептывалась на темы, далекие от моего понимания. Журналы мод, дизайнерские туфли, гаджеты последнего поколения, путешествия заграницей. И как я только сюда попал?

Стрелки часов миновали за полночь. Красавец-официант, приняв очередной заказ напомнил, что заведение скоро закроется.

– А где Лиза? – заметила девочка-зайчонок.

Я быстро прошелся взглядом по комнате, подруги действительно не было. Странно, ведь только недавно она тянула из трубочки клубничный мохито.

– В уборной скорее всего, пойду проведаю, – Бакыт вышла.

Принесли счет. Внушительный. Стоило мне потянуться за бумажником, как Актан махнул ладонью.

– Расслабься, брат! У нас за воду не платят! – ухмыльнулся он. И не поймешь, подбодрил или высмеял.

Минутой позже вернулась Бакыт.

– Лиза домой ушла, ей отец позвонил. Просила передать всем извинения.

Как только прозвучало слово «отец», разговор мгновенно умер. Тишина как свинец. Никто ни о чём не спросил. Видимо, даже среди них эта тема имела свое табу. Опечаленно, вяло, кое-как пошатываясь, друзья собрали свои вещи и медленно побрели по лестнице. Меня же Бакыт остановила.

– Погоди, ты не уходишь. Мне нужна твоя помощь.

– Эм, да, конечно, – на автомате ответил я, даже не подумав, в чем эта помощь может заключаться.

Художница поманила меня наверх, мы миновали главный холл и зашли за угол, остановившись у входа в женский туалет.

– Стой, куда?! Мне туда нельзя!

– Идем давай! – Бакыт буквально затащила меня в уборную.

Благо большинство кабинок оказались пустыми. Большинство, но не все. Из самой дальней слышались мучительные вздохи. Для знающего человека распознать подобные вздохи – как два пальца о пинцет. Произвольные мышечные сокращения гладкой мускулатуры пищеварительного тракта, иными словами – рвота. Бакыт аккуратно подошла к кабинке и отодвинула дверцу. Внутри в обнимку с унитазом сидела покрасневшая Элиза.

– Надо ее к машине проводить, одна не дотащу, – Бакыт заботливо сняла с подруги каблуки.

– К машине? Может лучше такси?

– А ты водить не умеешь?

– Прав нет у меня, но я учусь, в автошколе, знаки проходим.

– Ясно, – сдула Бакыт нависшую челку, – давай тогда, писатель, поднимай да в карету! Я поведу.

Элиза была не в состоянии ответить. Она бубнила, что попало, периодически поддаваясь ложным позывам на рвоту. Желудок выворачивало наизнанку, да что толку трясти пустой мешок? Убийственный коктейль из мартини, виски, вина и водки уже поди где-то веселил канализационных крыс. По дороге к автомобилю красавица все же выдавила из себя пару унций желчи, после чего ей стало немного лучше.

Взревел мотор серебристого Мерседеса. Машина дёрнулась с места так резко, что Элизу снова замутило – пришлось распахнуть окно, впуская прохладный ночной воздух. Художница лихачила везде, где только оное позволяло отсутствие камер. Она подрезала легковушки и автобусы, меняла полосы в последний момент, намеренно не включала поворотники, в связи с чем получала в свой адрес щедрые порции водительской ругани. Ее это ни капельки не смущало, а, наоборот, забавляло. В зеркале заднего вида частенько сверкала ее ехидная улыбка. И ведь надо же так уметь! Всякий раз, когда на краю улицы маячила дорожная полиция, Бакыт превращалась в кроткую послушницу столичного трафика.

– Осторожней! – почти шёпотом сказала она, когда я внёс Элизу в спальню и бережно уложил на кровать. Подруга весила не больше пятидесяти кило, что у нас в айыле назвали бы «мешок картошки». Нести ее на спине особого труда не составило. Дольше ждали лифт.

– Чаю? – предложила художница, когда мы управились.

В просторной квартире помимо нас никого не было. Впрочем, как и всегда. Элиза жила одна с тех пор, как ее родители развелись.

– Нет… я пойду. Завтра пары.

Она поглядела на меня так, будто ожидала чего-то еще. От приступа неловкости, я с большим трудом протиснулся между ней и кроватью, торопясь к выходу. И лишь у самой двери мне хватило смелости обернуться:

– Я могу…

– Можешь, – подхватила Бакыт, слегка взволнованная моим вопросом.

– Взять твой номер?

– Да!

Глава 5. Патогенез влюбленности

Каково это, влюбиться? Что за чувство такое любовь, которое все воспевают поэты да романтизируют писатели? Откуда оно берется, куда девается? Что значит любить и быть любимым? Наверняка схожими вопросами задается каждый осознанный человек находясь на определенном этапе жизни. Будь то четырнадцатилетний подросток, получивший безобидный поцелуй в щечку от одноклассницы, наивная первокурсница, коей помог симпатичный прохожий, или же состоявшийся мужчина, выручивший, по классике жанра, даму в беде. Единого ответа на этот вопрос не существует, более того, чем старше становится представитель homo sapiens, тем сложнее становится этот самый ответ подобрать.

Что ж, перейдем от общего к частному. Что я почувствовал, когда увидел Бакыт? Когда заговорил с ней? Когда … между нами прошлись искры? Пряный аромат шоколадной стружки, изгибы ее рук в мозаике солнечных зайчиков уходящего дня. Мозг уже не воспроизводил настоящие воспоминания, не собирал их по кусочкам, как то происходило с абзацами академических книг или отрывками профессорских лекций. Он рисовал свои, те, что желал увидеть, расплывчатые, туманные, но теплые, как свежеиспеченное печенье. Те, что щекочут нижние пары ребер, пробегают легким разрядом к грудине и бережно выжигают на миокарде ноты. Ноты из которых складывается пьянящая мелодия любви, под которую сердце будет неустанно биться, утопая в вымышленных воспоминаниях. Порочный круг, как забавно! Неужели я расписал патогенез влюбленности?

Она мне снилась пару раз, меняя привычные сны. Те, к каким я успел привязаться мечтательной душой. В новых снах мне вновь являлось море, но не то, что прилегало к портовому городу, другое. Утопающее в мертвой тишине дикого пляжа – пустынного. Там, где гремучие волны, подгоняемые мягким летним ветром, разбивались об илистый берег и щекотали босые пятки. Там, где тихо шелестели заросли шиповника, насвистывая забытые мелодии прибережной рощи. Не было там шумной суеты, не слышны были детские крики и гомон отдыхающей толпы, в нос не бился запах раскаленного масла и поджаристой кукурузы. Нет, ощутим был лишь морской дух, свежий, солоноватый, со сладким привкусом надвигающейся грозы.

И она стояла там, на берегу, босоногая, вглядываясь в горизонт, окутанный серыми тучами. И проглядывали между тучами солнечные лучи – золотистые и блестящие они падали на море, откуда отражались яркими бликами. Точно, как тогда, в читальном зале. Солнце клонилось к закату, а само море, неспокойное, на пару с ветром дышало на берег моросящей прохладой. Но я не мерз. Нисколько. Меня грело нечто изнутри. Может те заветные чувства разожгли во мне очаг любви, кто знает? В голове суетливо метались мысли: догнать, обнять спросить! Что же делаешь ты здесь одна на диком пляже? Кого ждешь? Но стоило мне шагнуть навстречу, как сон растворялся перед глазами. И в темноте густой слышался плач. Тихий девичий, той, что убивается от горя.

– Надо же, а ты действительно писатель, – мы встретились в парке Ататюрк, спонтанно. Она гуляла среди душистых сосен, кормила белок орешками, а я по пути с института почему-то решил зайти проветрить голову.

Листва в парке опала совсем недавно, после обильного снегопада. Воздух в округе стыл несмотря на позднюю осеннюю оттепель. Зима в Бишкеке наступала ближе к середине декабря, до пой поры по улицам можно было гулять в утепленных ветровках или толстых полушубках. Мокрые брусчатые дорожки, местами обледеневшие, петляли меж рядов вечнозеленой ели, в то время как большинство пеших тропинок уже утопали в грязи. Однако слякоть ничуть не пугала Бакыт. В резиновых сапогах она уверенно шагала от ствола к стволу и певучим голосом подзывала белок, чтобы угостить их горстью арахиса.

– Рад, что тебе пришлось по вкусу мое стихотворение.

– Стихотворение тоже ничего, – сказала художница, увидев на ветке хвостатую зверюшку. Они встретились взглядами и белка, точно заколдованная, принюхавшись, медленно спустилась вниз.

Под ногами зашелестели сосновые иголки, по алее пробежал ветерок, подхватив порывом шелковистые пряди Бакыт. На ней было серое пальто и бежевый берет, забавно ниспадающий набок. Ее румяные щеки, тронутые осенним морозом напоминали сочные наливные яблоки. Она улыбнулась, когда зверек, схватив угощенье, умчался обратно к стволу и живо вскарабкался наверх. Она улыбнулась и на румяных щеках выступили ямочки.

– Твой роман, это фэнтези, верно? Эхо пересмешника? – художница, наконец, повернулась ко мне встав в полный рост.

– Да, – ее слова немного обескуражили меня, ведь я еще не успел презентовать ей свои труды, – а откуда ты знаешь?

– В интернете нашла. Ты оказывается выкладываешь книги в свободный доступ, – девушка безмятежно шагала по парку. – Комментарии, конечно, островатые, но ведь и гениями не рождаются. Все приходит с опытом.

– А ты что думаешь?

Ветерок вновь пробежал по алее, вонзаясь мне в спину ледяными пиками. И снова это чувство! Связки напружинились, мышцы натянули хребет, сердце замерло. Ноги налились свинцом, пальцы рук онемели и едва ощутимо покалывали. Невидимые нити, точно сотни потерянных нейронов, устремились в сторону Бакыт, заплетаясь в навесной мост. И только от ее ответа зависело: закрепится ли этот мост на той стороне или рухнет в пропасть.

Бакыт глянула на меня со стороны. Ямочки не сходили с ее лица, в глазах метались огоньки. Она пару раз моргнула, будто хотела спрятать внезапное смущение.

– Неплохо, – сказала она, но в этом «неплохо» прозвучало столько теплоты и понимания, что ледяные пики за спиной мигом растаяли, разливаясь по венам горячей лихорадкой.

Разговор тек легко. Обычно людей пугает моя излишняя озабоченность о том, какие впечатления оставляет книга после прочтения. Возможно, проблема заключалась в тактике агрессивного допроса, после которого собеседнику становилось трудно дышать. В лучших случаях друзья тактично уходили от темы, в худших признавались, что не читали вовсе. Но Бакыт не избегала вопросов. Наоборот, охотно на них отвечала, делясь своим мнением насчет того или иного момента в романе. Мы обсудили персонажей, сюжет, стилистику. Художница оказалась весьма начитанной собеседницей, хоть и призналась, что по большей части увлекалась мелодрамами да книгами о практической психологии. Мою же она открыла из интереса, и, открыв, со слов, не смогла остановиться.

– Ты сам придумываешь имена? – спросила она, когда мы присели на холодную скамейку. Было пасмурно.

– Сам, – сдержанно сглотнул я, ведь довольно часто имена в моих романах подвергались если не жесткой критике, то, как минимум, язвительной насмешке. Это вам не Толкин со своими благородными заимствованиями из Гомеровской оды, не натурализм отечественного Айтматова. Не так-то легко придумать звучащее имя, используя кыргызский язык, а от смеси лаконичного английского, навроде «БлэкАйс» я принципиально отказывался. Уж чересчур упрямый сидел во мне патриот.

– Они забавные, – смущенно, но с ноткой восхищения, произнесла Бакыт. – Главный герой Медрен, мчится сквозь облака верхом на гигантской пустельге Аспан! Медные хребты, большие озера, мифология, религия – на первый взгляд ты пишешь по классике, однако на деле… – она опешила, словно пытаясь нащупать подходящее слово. – Складывается ощущение, будто ты пишешь…

– Этнофэнтези, – не удержавшись, прерываю ее. – Фэнтези, пропитанное кыргызской культурой. Знаешь ли, имена, топонимы… в общем-то, не обязательно именно кыргызской!

– Поняла, – Бакыт глянула на меня и огоньки в ее глазах вспыхнули космической синевой. Она действительно нащупала. Нащупала нечто большее, нежели все читатели вместе взятые.

Ветер крепчал, теребя макушки старых вязов. На часах – без пятнадцати четыре. С улицы Ахунбаева стали доноситься протяжные гудки, перемежающиеся воплями сирены скорой помощи. Троллейбусы, легковые автомобили и маршрутки начали встревать в вечернюю пробку. Кто-то спешил домой после изнурительного рабочего дня, где-то в металлической толпе, заглушая рев дизельных моторов, бранился матерый таксист, бригада 103, возможно, ехала к одинокой старушке, чье давление подскочило до сто пятидесяти, а таблетку она, конечно же, принять забыла. Даже в парке царила суета – студенты, зашедшие сюда мимоходом, бежали в общагу со стопкой книг на перевес. Семейная пара, стоящая у входа, спорила о том, кто сегодня заберет детей из сада. И лишь мы с Бакыт глядели друг на друга так, будто время остановилось. Она дышала медленно, точно боясь сделать лишний вдох, веки застыли, ресницы едва заметно подрагивали. Губы робко раскрылись, она вновь хотела что-то сказать, однако нежданный порыв сорвал с ее головы берет. Брусчатка под ногами в мгновение покрылась темными крапинками.

– Дождь в декабре? – многозначительно промолвила Бакыт, подставляя ладонь. Разумеется, я мигом подобрал берет и бережно вернул его хозяйке.

– Бежим! – говорю ей, прикрывая ее плечи тонкой ветровкой. – Грозу обещали, я живу в паре кварталов, там переждем!

Она не ответила. Рука Бакыт потянулась к моей. Быстро, живо, нагло – как того требовали разразившиеся под шторм раскаты грома. Еще минуту назад по земле моросили безобидные капли, теперь же небо расщедрилось на настоящий водопад. Наши пальцы сплелись. Мы неслись по мокрым лужам, сквозь слякоть и грязь к ближайшей остановке. Дыхание перебилось, тонкая водолазка промокла насквозь, от внезапной нагрузки в капиллярах легких стартовал диапедез и во рту стал ощущаться металлический привкус. Едва троллейбус остановился, мы запрыгнули внутрь и протеснились в середину. Скрип старых дверей, короткое замыкание, искры на линии электропередач – машина тронулась. Медленно, как ползущий по венам сгусток тромба. Ворчание морщинистых пенсионерок, крик младенца из коляски под боком и ярый спор водителя с покрытой девушкой насчет оплаты проезда ничуть не портили романтической атмосферы первого свидания. Из-за высокой плотности пассажиров, Бакыт не могла дотянуться до своего поручня и вместо него крепко обняла меня. Я держался стойко, как каменная стена, но внутри таял, подобно тем же эритроцитам в легких, подвергшихся гемолизу после интенсивного бега. Ни морозящий сквозняк, дующий сквозь широкие щели троллейбуса, ни мокрая одежда не могли остудить нахлынувший жар. Его ощущал лишь я и этой мысли было достаточно, чтобы поддерживать петлю внутренней терморегуляции.

Двухкомнатная хрущевка в контраст уличной непогоде встретила нас домашним уютом. Миниатюрная прихожая впитала в себя запах старых бумажных обоев, пищевой соли и раскаленного подсолнечного масла. Тонкие стены проводили звуки из соседних квартир: игра на пианино, плач грудного ребенка, громкая заставка программы «Время», которую ежедневно включала пенсионерка Вера Михайловна из тридцать шестой, страдающая кондуктивной тугоухостью. Бакыт споткнулась, пытаясь стянуть сапог в тесноте кромешной темноты.

– Извини, – я подхватил ее, – Нуржакып должен был заменить лампу.

– Мило у вас тут, – она сняла второй сапог и прошла дальше, в сторону жилых комнат. Оказалось, что под плащом она прятала нежно-зеленый, почти салатового цвета, свитер. Свободные рукава заканчивались пушистыми манжетами, однако плечи оставались открытыми, как тогда, в читальном зале.

У большинства парней существует фобия «только бы девушка не увидела, как я живу!». К счастью, у меня и моих сожителей она отсутствовала. Видите ли, в нашей альма-матери преподают не только клинические дисциплины навроде кардиологии и пульмонологии, но и дисциплины, известные в более широком быту. Например, медицинская гигиена. Умоляю вас, это не та гигиена, которая учит всех чистить по утрам зубы и своевременно менять постельное белье! Нет, наша гигиена сложнее, жестче, настоящее извращение над умом! На первых порах мне даже казалось, что она ориентирована на инженеров NASA, ибо кто еще будет измерять угол падения света из окна на рабочую поверхность стола? И все же, вызывающая глубокую депрессию полноватая преподавательница выдрессировала из нас прилежных чистюль. Пускай и без акробатических выкрутасов по установке освещения.

– Да, стараемся, порядок любим, – я вошел вслед за ней.

Истинно так, порядок с друзьями мы соблюдали и чтили подобно клятве Гиппократа. Тусклая комната утопала в пасмурном полумраке, но кровати были аккуратно заправлены, вещи лежали строго по полкам, пиджаки и халаты выглажены, учебные принадлежности ровным строем красовались на стеллажах, книги упорядочены в алфавитном порядке. Ни единого фантика на полу, никаких грязных носков за тумбой.

– Надо признаться, тут даже чище, чем у меня дома, – пошутила Бакыт.

«И нашествие клопов тут абсолютно ни причем» – мысленно пошутил я в ответ.

Она сделала два шага к стене, точно крадучись, с особым любопытством рассматривая книжные полки. Осторожно, будто боясь уколоться, она скользнула пальцами по глянцевым ребрам. Отыскала Атлас Анатомии, не библиотечного Синельникова, а утонченного Фрэнка Неттера. Канат грезил стать продвинутым общим хирургом и упорно двигался к своей мечте, черпая знания не только из отечественной классики, но и дополняя их зарубежными стандартами. Но что насчет Бакыт? Какова ее причина? Откуда столько пристрастия? Когда она открыла форзац, глаза ее блеснули, выражая торжество и восторг.

– Слушай, я как-то не спрашивал тебя… ты ведь не учишься у нас, верно?

Она не ответила, лишь посмотрела украдкой из-за плеча.

– Ты не числишься в базе студентов. Ты приходишь в библиотеку с читальным билетом Лизы. Приносишь библиотекарше коробку печенья, чтобы она закрывала на это глаза и постоянно берешь Анатомические Атласы. Не инфекционные болезни, не гистологию, не пропедевтику. Ты учишься рисовать людей? Я имею ввиду, на академическом уровне, чтобы…

– Мне нравится человеческое тело, – ответила Бакыт, не отрываясь от книги. – Веками люди пытаются создать произведение искусства приближенное к идеалу, не понимая, что абсолютный идеал уже достигнут нашим творцом. Где ты еще найдешь такую симметрию? – ее взгляд остановился на женской груди, бедрах, показанных с точки зрения миологии. – Подумать только, сколько функций оно выполняет, сколько имеет возможностей! Сложнейший механизм, требующий ювелирной точности! А как известно, в таких механизмах часто случаются поломки. Нередко и заводские браки, – на последней фразе весь воодушевлённый энтузиазм куда-то пропал.

В замочной скважине щелкнул ключ. Друзья вернулись с учебы.

Глава 6. Хлеб. Соль. Кухня

Они застали нас врасплох. Канат с корзинкой овощей не успел стряхнуть с капюшона снег, как в прихожую ввалился торопыга Бекзат в своей фирменной взъерошенной прическе, коей ни страшен ни дождь, ни град. Они застыли посреди коридора, выкатив глаза подобно сорвавшимся диабетикам, вкусившим аромат запрещенной шоколадной конфеты. Немая сцена длилась до тех пор, пока в квартиру не протолкался Нуржакып – самый старший из четверки. Его китайский пуховик нес на себе следы уличной непогоды, в правой мозолистой руке тяжелый пакет, под левой подмышкой увесистая коробка. Если первые два друга были растеряны, то Нуржакып своим добрым прищуром выражал полную готовность принять нежданную гостью.

– Бакыт, это… это мои друзья-соседи! Знакомься – Нуржакып, Канат и Бекзат! – поспешил заговорить я первым.

– Здрасьте, – смущенно произнесла девушка.

– Наконец-то! – воскликнул Бекзат, шагнув вперед. – Таинственная художница, раскрасившая серые будни Айбека во все цвета радуги! – он протянул ей руку. – Рад знакомству! Наслышаны, наслышаны!

– Правда? – она чуть смутилась, когда он чрезмерно усердно пожал её ладонь, но дружелюбная энергия Бекзата мгновенно сняла растущее напряжение.

– Хорошо, что ты к нам на огонек зашла, к дастаркану. Мама с Нарына гостинцев прислала, – Нуржакып повел плечом, указывая на коробку. В комнату начал проникать терпкий запах вяленой конины – материнское фирменное.

– Я слышала там красиво, – Бакыт машинально поправила прядь волос, которая вовсе не нуждалась в поправке

– Ты еще Ош не видела, вся красота у нас, на Юге! В долине Ферганской! Лимоны растут у нас, гранаты! – Канат напротив раскрепостился. Бросив куртку на петлю, будущий хирург не упустил момента продемонстрировать свое спортивное тело.

– Ай, башты катырба! – стукнул того Нуржакып, а затем ласково, голосом старшего брата обратился к Бакыт. – Ты оставайся, карындаш, отужинай с нами. Бешбармак попробуешь! Наш, Нарынский!

Бакыт слегка обескуражило такое предложение, но краем глаза я заметил, как на ее щеках проступили ямочки. Она была не прочь остаться, глянула на меня, будто бы ожидая одобрения. Я кивнул.

– Ну, не зря же меня сюда ветром занесло! – лучезарно улыбнулась она, наконец расправив плечи. И я вдруг почувствовал, что сам впервые выдохнул за вечер.

Пока друзья переодевались, мы устроились у меня в комнате, потягивая из кружек горячий чай, заваренный из дешевых чайных пакетиков. На кухне отыскалось затвердевшее овсяное печенье, а в стеклянной конфетнице – пара шоколадных батончиков. Перебившись скромным угощеньем, Бакыт стала рассматривать мой сокровенный рабочий уголок. Место, которое я так старательно прятал от всех, к которому никого не подпускал без веской тому причины. Стопка литературных журналов, пособия для начинающих писателей, художественные романы мировых фантастов, еле пыхтящий старый ноутбук с убитой батареей, работающий лишь от сети. Безукоризненный порядок, где каждому справочнику и черновику отвели точное место, а-ля маркерная разметка перед операцией. Пространство, дышащее моим миром и хранящее мои тайны. Бакыт вошла в него без какого-либо сопротивления, как выразился бы наш препод по гематологии «не вызывая иммунного ответа».

– И ты все это прочитал? – тон был вопросительный, но во взгляде чувствовалось не сомнение, а тихое почтение. – Ты очень много работаешь над собой, – она перебрала черновики. Шелест старых исписанных тетрадей всегда звучал для меня музыкой, но лишь сейчас промелькнуло ощущение, что ее способен уловить некто другой. Она слушала, смотрела, читала. Не как гость, зашедший в соседский дом оценить новый интерьер, а как архитектор, работающий над дизайном. Это чувство, мы понимали друг друга без слов.

– Да, – я почесал затылок, пытаясь хоть чем-то занять свободные руки, – чтобы красиво связать пару фраз, мало уметь красиво говорить. Нужно уметь красиво мыслить. А это приходит не сразу.

Слова повисли в воздухе, как дым от зажжённой спички – и медленно растворились. Где-то за окном проехала машина, посыпался снег с подоконника. Чай остыл, но мы оба не двигались – будто боялись нарушить тонкий баланс сказанного и несказанного.

В дверь постучались.

– Не помешал? – косяк скрипнул, в комнату заглянул Бекзат. – На кухне бедлам, пара лишних рук не помешает. Айбек, тебе картошка выпала.

И пусть картошку я любил чистить ровно столько же, сколько любил читать бесконечные монографии именитых профессоров, на которых неугомонно ссылались университетские преподаватели, – в тот момент я был рад почистить хоть мешок. Что-то внутри скользнуло вниз по диафрагме холодными мурашками. Здорово, когда находится человек, понимающий тебя душой, но когда находится, возникает вопрос: а стоит ли открывать ему эту самую душу? Вот и первая петля клубочка сомнений.

Я пошел на кухню, Бакыт увязалась за мной, бросив на ходу: «тоже помогу».

Кухня кипела в быту студенческой кулинарии. На старой газ плите бурлил чугунный казанок, под потолком плавали облака водянистого пара, оседая на окнах тонким слоем конденсата. Нуржакып разделывал мясо – делил вяленую конину на мелкие стружки, Канат с хирургической точностью шинковал репчатый лук, а Бекзат раскатывал скалкой заготовленное тесто. Все при деле, как на операции. Как тут не проасситировать!

Зазвенела сталь, зашуршал мешок картошки, привезенный в душной маршрутке из айыла. Я чистил быстро, ловко, кожура слетала тонкими лентами, в то время как у Бакыт нож неуклюже соскальзывал с неровных бугорков наливных клубней. Когда у меня собралась горстка, она едва закончила две штучки. Выглядели они, как кубики из Minecraft`а. Видимо, за холстом она проводит куда больше времени, чем за кухонной плитой. Друзья же, охваченные кулинарным азартом, не замечали ее квадратных шедевров. Нуржакып снимал пробу с наваристого бульона, приправляя его солью и молотым перцем. Бекзат нарезал фигурные пласты лапши, а Канат взял у нас посудину с картошкой и принялся ее мыть. Разговоры текли фоном – о медицине, о парах, о научных открытиях за рубежом, о видеоиграх, кино и даже о мимолетной тоске по деревенской жизни. В какой-то момент Нуржакып достал письмо от матери и прочитал вслух пару строк. Голос его потеплел, а Бакыт вдруг тихо утерла слезинку. Его мама была в летах, и, несмотря на то что умела пользоваться современными смартфонами, постоянно присылала сыну конверты с письмами. Она верила, что бумага и чернила передают куда больше, чем цифровой экран. От её писем пахло душистыми пряностями, старым деревом и добротой – той самой, что не выветривается годами.

– Канат, что там с нашей доской? – спросил Нуржакып, в который раз помешивая бульон.

– В Джале, завтра нужно забрать. Медер вспомнил, что оставил ее у родственников, – ответил Канат, нарезая из нашей картошки ровные кубики.

– В машрутку влезет? – подключился Бекзат.

– Вряд ли, – ответил товарищ, – лучше в тралик, в маршрутке сломать могут.

– О чем они? – полушепотом спросила у меня Бакыт.

– Доска маркерная, давали сокурсникам напрокат. Мы практикуемся на ней. В Доктора Хауса играем, – мягко пошутил я. – Клинические кейсы там, когда сложные больные попадаются…

Лицо Бакыт пробило озарение. Она посмотрела на меня так, будто у нее в голове сошлись две детали пазла.

– Вы что, нёрды? – тихо обронила она свой смешок. – Как же я сразу не догадалась… только не говори, что вы еще и ГИКи! – она не осуждала, не говорила с издевкой. Наоборот, она, казалось, была рада такой находке.

– Знаешь, как принято сейчас выражаться? Интеллект – это сексуальность двадцать первого века, – говорю с хитрой ухмылкой.

Боковым зрением я уловил, как отреагировали на наш разговор соседи. Бекзат ехидно повёл бровями, бросив взгляд на Нуржакыпа. Тот лишь добродушно сдул с лица клуб пара, поднявшегося от казана. Что сказать, на их памяти это первый случай, когда я общаюсь с девушкой непринужденно.

Вяленая конина варилась не так долго, потому через часок-другой кухонной страсти Бешбармак был уже готов. Не ограничиваясь луком, Канат пробудил в себе шеф-повара и сообразил недурной салат из огурцов, помидоров, вареных яиц и пары зубчиков чеснока. Бекзат достал из тайного угла фруктовый чай, припрятанный на особый случай. Нуржакып накрыл дастархан, аккуратно разложил главное блюдо на большой плоской тарелке, выстроил приборы, словно перед праздничной комиссией. Мне достались лепёшки – суховатые, затвердевшие, вчерашние, но всё ещё с ароматом печи. Я разделил их поровну, до самого последнего кусочка.

– Держи, Бакыт, – Нуржакып заботливо наполнил пиалу девушки наваристым жирным бульоном, – осторожно, горячее!

– Спасибо, – поблагодарила она, сдувая пар. – Вы так старались, а меня едва знаете, все припасы на стол! Мне даже как-то неудобно, что я так с улицы…

– У нас в Оше говорят, что хлеб всегда найдется, было бы с кем надломить, – Канат не удержался и втянул первую порцию лапши, точно пылесос. – Да, Нуржакып, беш ты делать умеешь, но…

– Но с твоим пловом не сравнится! – угадал следующую реплику Бекзат.

– Туура айтасын! – согласился Канат, всасывая вторую порцию, отчего все дружно рассмеялись.

Ужин прошел шумно. Где-то звенела посуда, где-то звучал хохот и шутки на вечную тему: где лучше, на севере или на юге? Ребята приняли Бакыт как свою, родную. Надломили с ней свой хлеб, угостили всем, чем были богаты: и едой, и улыбками, и настроением. Поиграли в карточного дурака, рассказали о редких болезнях, с которыми столкнулись на курации. К моему удивлению, Бакыт внимательно слушала. Не из вежливости, в глазах у нее блестел тот же интерес, тот же огонь с которым она рисовала мышцы в читальном. В очередной раз я ловил себя на мысли, что она связана с медициной не только через живопись. Здесь скрывалось что-то еще. Нечто, что мне только предстоит узнать, а пока… Пока она тепло улыбалась моим друзьям, смеялась вместе с ними, а когда подошла очередь убирать, то они вежливо забрали у нее посуду и выпроводили с кухни, мол, сами приберемся, отдыхай гостья. Так уж мы были воспитаны. Это наш айылский стержень – сый да курмет, уважение и почет.

Вечер тонул в ледяной темноте промокшего города. Ветер стих, дождь уже не таранил крыши, а моросил бесшумными каплями. Включились тусклые фонари, по пустой трассе промчался последний троллейбус. На улице мелькали редкие тени одиноких прохожих, магазины и бутики тушили свои вывески. Мы с Бакыт шли вдоль тротуара, в животах бурлил Нарынский бешбармак, в груди запах мокрого асфальта, а в сердцах топленый сахар как послевкусие душевной посиделки.

– Хорошие у тебя друзья, Айбек, смешные, – нарушила она тишину. Мы дошли до остановки. Бакыт подняла голову к фонарю, будто пытаясь разглядеть в его свете нечто невидимое. – Мне пора домой, спасибо за вечер.

– Троллейбус только что ушел, после него тут ничего ходит. Ты далеко живешь? – спросил я, чувствуя лёгкое беспокойство.

– Не волнуйся, – обернулась она. На другом конце улицы вспыхнули фары. Через минуту машина остановилась чуть впереди и мягко моргнула аварийными огнями. – На такси поеду.

– Так ты всё это время могла вызвать такси? – вырвалось у меня. – Я думал, ты кошелёк забыла… или просто не спешишь домой.

– Могла, Айбек, – она подошла ближе, поднялась на цыпочки и коснулась моей щеки лёгким поцелуем. – Но не хотела. Ещё увидимся!

Она отошла, оставив после себя тонкий след электричества в воздухе.

Плеск лужи, рёв автомобильного мотора, синусовая тахикардия и пылающий жар на щеке – так закончился тот вечер, и именно таким я его запомнил.

Глава 7. Песок и скальпель

Он летел сквозь песчаные бури над великой пустыней. Солнце нещадно жгло неприкрытую кожу, а раскалённые песчинки врезались в лицо, оставляя щиплющие ссадины. Облачённый в кандуру, шемаг и бишт – традиционное одеяние кочевников, Медрен не ощущал обещанной торговцами прохлады. Напротив, пот струился по телу рекой, ладони саднили от свежих мозолей, а миндалевидный прищур глаз ничуть не спасал от пыльного жара. Ещё бы! Пустынный народ покоряет дюны верхом на верблюдах, никто не летает в вышине верхом на гигантской пустельге!

Миссия по спасению младенца увенчалась успехом. Преодолев ревущий шторм и бурлящие яростные волны, Медрен и Аспан всё-таки вернули кроху отцу Суупери – главе рода Дениз, хану портового города Кокбермет. Города, раскинувшегося в живописной бухте Лазурного моря, где солёный ветер смешивался с ароматом смолы и свежей рыбы. Когда-то и Медрен жил в тех краях – в те далёкие времена, когда ещё не вступил в ряды Пернатой службы.

Аспан встрепенулся, резко взял влево, уворачиваясь от нового песчаного вихря. Медрен крепче сжал поводья и пригнулся к шее птицы. «Где-то здесь…» – мелькнуло в голове. – «Они должны быть где-то здесь!». Когда буря наконец стихла, он увидел их, точнее – лицезрел. Перед глазами распростерлось широкое плато, участок твёрдой земли посреди безбрежного моря зыбучих песков. Искусственный остров, некогда основанный первыми людьми, рукотворный оазис для заплутавших проходимцев, чтобы те могли перевести дух, напоить зверей, залечить раны и двинуться дальше. Пять лет назад на этом острове под руководством Суупери был возведен храм. Кто-то счел это жестом доброй воли, кто-то за показную благотворительность. Как бы то ни было, храм стоял. Принимал путников, давал им кров и еду, а при надобности служил и лечебницей. Служил… до недавней поры…

Аспан парил над пустыней, плавно снижаясь. Медрен всматривался вниз, но под ним не мерцали высокие бирюзовые купола, покрытые древними рунами, не шумели сказочные сады, где, по слухам, росли драконьи фрукты и гнездились перепёлки. Внизу лежали лишь руины – обугленные стены, выжженная трава, осколки керамики и стекла, среди которых чернели тела. Трупы. Десятки, сотни трупов – служители храма, жрецы, путники, торговцы специями – все пали жертвами черного отряда. Покорные тьме выходцы преисподней – как выразились бы монахи. Некоторые считали их демонами, но на деле никакой мистики. Всего лишь банда головорезов, умеющая наводить смуту.

Медрен спешился. Спрыгнул на пыльную землю, окрашенную вином, сажей и кровью. Пустынный остров застыл в мёртвой тишине. Где-то рядом трещали угольки догорающего древа, а вдали шептали песчаные вихри. В воздухе стыл запах гари и копоти, смрад прорванной канализации с ее нечистотами. Медрен скривил нос, но пошел по обломкам. Он искал выживших. Тех, кто мог бы рассказать о нападении. Тех, кто сможет описать врага, его тактику.

Он услышал вздох – протяжный, глухой, как выдох ветра из рассечённого меха. Кто-то рядом делал последний глоток воздуха. Медрен рванулся на звук. Под грудой обломков, среди камней и пепла, лежал жрец. Его грудь едва заметно вздымалась. Волосы слиплись от крови, губы побелели, глаза глядели в пустоту. На левом плече чернела метка скорпиона – клеймо отряда, принесшего сюда смерть.

– Сударь, вы живы? Дышите! – Медрен бросился разгребать завалы, хватаясь за обломки голыми руками.

– Стой… – выдохнул жрец, когда Медрен уже приподнял тяжёлую плиту с его размноженных ног. Поздно. Тело дёрнулось в последнем спазме, но звука не последовало. Ещё мгновение – и дыхание стихло.

Медрен сел на землю и почесал репу, ведь если бы он не прогуливал пары по травматологии и экстремальной хирургии, то знал бы такое понятие как синдром длительного сдавления или КРАШ-синдром! – последний абзац был еще на стадии доработки.

Да, кто, если не я, будет иронично комментировать глупость собственных персонажей? Где добавить драмы, где чуть приглушить – не всегда поймешь. Литература искусство тонкое, где пригладить, где подсластить. Я не хотел попасть под конвейер бульварного чтива, но, чтобы удивить гурманов, пары-тройки словесных выкрутасов мало. В тексте должна чувствоваться душа, атмосфера, эмоции, намеки! Намёки на то, что даже самые бравые герои, такие как Медрен, могут совершать ошибки. Причем элементарные. Такие же, как обыкновенный человек, такие же, как и мы с вами…

– Пст, эй, Айтматов! – дернулся Канат на соседней койке. – Туши свет! Завтра соревнование!

– Да тут всего пару строк, – устало вздохнул я, глянув на время. На нижней панели экрана тускло светились четыре цифры: «02:17».

– Очур, Айбек! Если не сам, так мне спать дай! – буркнул он, недовольно укрываясь с головой.

Он прав, завтра Олимпиада, а я, как всегда, спасаюсь от тревоги в миру фантазий. Ноутбук выключился, свет погас. Медрен ушел, оставляя меня наедине с ползучими страхами и переживаниями.

И снова утро! Будильник, недосып, недожаренная яичница на скорую руку, шум дизельного движка в душной маршрутке. Пробки, вечные пробки! Я поглядывал на часы каждые пару минут. Сердце билось, рука дрожала, ноги дергались в невротическом тике в ожидании предстоящего «торжества». Олимпиада по хирургии международного масштаба! Россия, Казахстан, Узбекистан, Азербайджан! Столько гостей приедут с разных стран! Каков будет позор, если сами хозяева опоздают?! Элиза предлагала заехать за нами на своем глянцевом Мерседесе, но эго айылских жигитов стояло чересчур высоко, чтобы принимать карету от дамы! «Эркекпиз, Айбек» – отмахнулся Канат, услышав от меня предложение подруги, «Засмеют потом, сами доберемся, живем недалеко».

Двери открыли, мы вылетели из маршрутки, как пара котов, спешащих на раздачу бесплатной рыбы. В рюкзаке тряслись многотомные справочники, у Каната со звоном трещал набор хирургических инструментов. Небо заслонило серое полотно, роняющее на мокрый асфальт крохотные снежники. Мы неслись, сломя голову, ловко лавируя в толпе оживленного перекрестка. Бежали в сторону новенького конференц-зала, построенного специально под громкие мероприятия и съезды. Громоздкого, на тысячу человек амфитеатра, укомплектованного современной аппаратурой, украшенного внутри широкой сценой, бархатными стульями, показной библиотекой, а снаружи тематическими памятниками, скульптурами и барельефами.

Парковка забита. На входе очередь. Конечно! Тут тебе и куратор, и зам. декана, и декан собственной персоной, и сам ректор! На часах 08:57 – три минуты.

– Вон они, Айбек! Канат! – окликнула нас в холле Элиза, выросшая среди моря безликих прохожих.

Мы мигом пробрались к команде. Элиза встретила меня крепкими объятиями. Ее сердце колотилось не хуже моего, в глазах играли беспокойные огоньки, но, обняв меня, девушка выдохнула с облегчением.

– Успели, молодцы! – подхватил Урмат – староста курса, наш капитан.

Вокруг него суетилась сборная ВУЗа: заучка Замир, харизматичный Дооран и креативный центр группы – оператор-монтажер Кристина с параллельного потока.

– Собраться народ, честь универа защищаем! – обобщил Урмат, вскинув руки. – Халаты, чепчики подправить! Инструменты наготове, карточки с таблицами спрятать! Готовились два месяца, нельзя в грязь лицом ударить! Конкурс «Приветствие» мы открываем. Покажем им!

– ДА! – поддержали все громогласно, едва я успел пробубнить «угу».

Началось. Включили прожектора, организаторы попросили у аудитории тишины, засиял LED-монитор над сценой с эмблемой академии. Команды расселись по секторам – белые халаты мерцали под софитами, как волны на операционном поле. Церемония открытия: свет, фанфары, красная дорожка, красивые ведущие, представители жюри. Поздравительные речи, монологи профессоров-ветеранов, короткий видеоролик о ВУЗе, чувственные вздохи коллег по команде, история предыдущих олимпиад… Одним словом, праздничный шум, остававшийся для меня шумом, лишенным лирической музыки. Урмат деловито сжимал губы, Замир все листал свои шпоры на телефоне, Дооран между делом успел познакомиться со студенткой из Казахстана, а Кристина запостила пару историй в инстаграм. Элиза взяла меня за руку – ее ладонь вспотела, Канат держал по-дружески за плечо, свободными пальцами сосредоточенно крутя хирургический зажим – его антистресс. Я же, успокоившись после прибытия вовремя, немного приглушил свои тики. В голове мелькали эпизоды из памяти, где мы разбирали сложные кейсы на маркерной доске. Я не был гением, но доверял своей смекалке больше, чем бесконечной зубрежке. Логика – вот надежный инструмент! Отточишь как следует – и не притупится!

Приветственный этап прошел бодро. Команды отыграли комические сценки, жюри смеялись искренне, отмечая находчивость и медицинский юмор. Кристина с ее короткометражкой про агента-шпиона в лице язвенного Хеликобактера получила высшую оценку. Да, да! Это тот момент, где Дооран и его лицевая мимика сразили всех наповал. В теоретическом блиц-опросе Замир утер нос всем с отрывом в десять баллов. Как выразился бы школьный учитель – ответы отскакивали от зубов. При всей своей тревожности, парню нужно отдать должное – ни единой ошибки! Третий конкурс был в стиле четыре фото – одно слово. Наконец-то! Истинная командная работа! Здесь отличился Канат, отгадавший практически весь завуалированный хирургический инвентарь.

Время шло к полудню, ведущий объявил кофе-брейк.

– Отлично, народ! – Урмат хлопнул в ладони. – Уверенно в лидеры выбились! Темп держим, а там и победа не за горами! – он позволил себе немного расслабиться. После третьего этапа в его взгляде появилась лёгкая надменность, та самая, что свойственна победителям ещё до финиша. Теперь он всё чаще посматривал на соперников не с тревогой, а с ленивым удовлетворением, словно счёт уже сделан.

– Казахи на пятки наступают, разница в два с половиной балла! А Джалал-Абадский универ всего на три отстает! – вставил Замир, поправляя очки. Его тут же задел плечом прохожий, отчего умник едва не выронил телефон.

– Где три, там и четыре! – Урмат был настроен более чем оптимистично. – Мы ведь козыря напоследок приберегли. Да? Писатель наш? Тройка твоя готова? – вот и смена фокуса. Целое утро будто не существовал — и вот, пожалуйста, лови подкол!

– Готова, – сухо произнес я, потянувшись за заварным пирожным. В ответ Урмат лишь похлопал меня по плечу и пошел «налаживать международные связи» с другими капитанами. На деле – самоутвердиться за наш счет. Кристина с Доораном, зашушукавшись, убежали в укромный уголок, а Замир тихой тенью проскользнул в уборную.

Брейк развернули на втором этаже, в трех небольших аудиториях. Белоснежная скатерть, запах растворимого кофе, сладкой выпечки и свежих бутербродов быстро разбудили аппетит.

– Знаешь, Айбек, – сказала Элиза, ставя на стол три кружки. – Не такие уж они и академики, простые студенты. Мы их сделаем! Мы как золотое трио! Рон, Гарри и Гермиона!

Канат хохотнул, но быстро взял себя в руки.

Лицо Элизы вмиг изменилось. Она резко побледнела и зажала рот рукой. Ее скрутил рвотный позыв. Чашка рухнула на пол – звон утонул в шуме оживленной трапезы.

– Ты в порядке? – я подхватил её за талию. – Может воды кипяченной? Канат, будь другом.

– Не нужно! – прервала его Лиза, морщась от боли, второй рукой прижимая живот. За соседним столом кто-то уронил ложку, кто-то засмеялся, будто ничего не произошло. – Кофе испорченный попался, – с силой выдавила она, вставая со стола. – И не завтракала толком, схожу в уборную. Вернусь до начала, – бросила через плечо и поспешно вышла.

Канат с подозрением поглядел на наши кружки.

– Нальют же бурду, лучше бы кымызом угостили.

Следующие пару минут мы вяло жевали бутерброды, затем Канат вновь заговорил.

– Как тебе в целом? Опыт, возможности, знакомства? На олимпиадах веселиться надо! Бетин таш-ко! Чего ты с камнем на лице?

– Не свой я здесь, друг, – признаюсь ему, – говорил же…

В отличие от меня, Канат был олимпиадник со стажем. С самого третьего курса режет да шьет. То в Россию слетает – Казань, Новосибирск, Москва; то в Казахстан – Астана, Алматы; разок-другой и в Узбекистан – Ташкент, Андижан. Для него соревновательная суета среда привычная. Призы, азарт, поездки, почет – он варится в этом не первый год, плавает, как рыба в воде, как акула в океане бесконечных битв. А я в том океане гусь без ласт с подрезанными крыльями – ни нырнуть, ни улететь.

– Это наш последний год, Айбек, – мягким, но серьезным тоном пресек Канат. – Будет, что вспомнить – дважды молодость не проживешь. Сыграй достойно и будь на том!

Он позвал меня в команду пару недель назад. Говорил, что их бывший теоретик сейчас в интернатуре, Замир не вытягивал системные задачи, а среди младших курсов никого толкового не нашлось. Вот и подтянули знакомого «краснодипломника». Я, собственно, никогда не любил показушные олимпиады, но в этот раз согласился, знал, насколько важной она приходится другу. Каково же было мое удивление, когда вторым новичком взяли Лизу. Оказывается, последний год она активно посещала не только центр онкологии, но и кружок по оперативной хирургии.

Со стороны сцены послышался скрип микрофона – ведущие объявили, что кофе-брейк подходит к концу. На очереди – конкурс клинических задач, всем занять свои места!

Лиза, где же ты?

Она спешила, цокая каблуками. Подтерла рот салфеткой на ходу. Мы поднялись.

– Идем побеждать! – сказала она уверенно.

Глава 8. Истинная победа

На четвертом этапе с каждой команды требовалось по три участника. Урмат послал нас – своих козырей, хотя в других тройках место капитана было неприкосновенным. Задач тоже три – на каждую команду. Критерии: скорость, достоверность, оптимальный вариант лечения. Канат, наряду с другими капитанами, подошёл к сцене, вытянул конверты и вернулся к нам, сжимая их, будто карты судьбы.

– Начинайте! – скомандовала ректор.

Канат вскрыл конверт. Первая задача:

Мужчина, 58 лет, доставлен в приёмное отделение через 8 часов после внезапного появления сильных болей в животе. На момент осмотра: лицо бледное, пульс 110, АД 90/60 мм рт. ст., дыхание поверхностное. Живот умеренно вздут, в дыхании не участвует, мышечное напряжение не выражено. Симптом Щёткина-Блюмберга положительный только в правом подреберье. Аускультативно – «тишина». В анамнезе – язвенная болезнь 12-перстной кишки. В стационаре получал анальгетики внутримышечно до осмотра.

Вопросы:

1. Какой патогенетический механизм объясняет «относительно тихий» живот при перфорации язвы в данном случае?

2. Какие диагностические шаги вы предпримете до лапаротомии, если состояние пациента нестабильно?

3. Укажите оптимальный вид хирургического вмешательства, если подтверждён диагноз «перфорация язвы 12-перстной кишки».

4. Обоснуйте, почему в этом случае возможно отсутствие типичного «кинжального» симптома боли.

– Анальгетики! – начала Элиза с очевидного.

– Плюс экссудат работает как буфер, – соглашаюсь с ней.

– Рентген обзорный на брюшную полость, – включился Канат.

– УЗИ ОБП и срочную кровь! – дополнила Элиза.

– Лапаротомия, ушивание перфорации с оментопластикой по Грэхему! Промыть, дренировать и готово! – подытожил Канат.

– Отлично, записываю, доставай вторую! – блестящее начало.

Вторая задача: Молодая женщина, 24 года, поступила с жалобами на слабость, головокружение, обмороки. Пульс 120, АД 85/50 мм рт. ст., кожа бледная, живот мягкий, безболезненный. Гемоглобин – 68 г/л. ЖКТ-кровотечения не выявлено, УЗИ органов брюшной полости – без патологии. Тест на беременность – положительный. При влагалищном осмотре – шейка чистая, матка слегка увеличена, болезненная при смещении, придатки слева не пальпируются, справа – тугоэластичное образование ~4 см. Вопросы:

1. Какой наиболее вероятный диагноз и какой тип кровотечения здесь имеет место?

2. Какие инструментальные методы подтвердят вашу гипотезу при ограниченном времени?

3. Тактика хирурга в первые 30 минут после поступления?

4. Назовите 2 возможных оперативных варианта и критерии выбора между ними.

– Внематочная! – Элиза вновь первой рванула в бой.

– Кровотечения нет говорят, а гемоглобин 68… – засомневался Канат.

– В животе нет крови, если внематочная, тогда кровь в малом тазу, – подхватил я.

– УЗИ трансвагинально, пункция Дуглосова кармана, – Элиза думала наперед и совершенно верно.

– Удаляем трубу, если совсем худо, если нет – разрез и эвакуация плодного яйца. Мазель жива, доктора рады! – рубанул Канат итог. – Тяни третью, Айбек! – будто бы говоря «щелкаем, как семечки!».

Третья задача: Девушка 19 лет поступила в эндокринологическое отделение с жалобами на похудание, тахикардию, раздражительность, повышенную потливость, тремор рук и нарушение менструального цикла.

Осмотр: Рост 158 см, вес 43 кг (ИМТ 17,2); Кожа тёплая, влажная; Пульс 110–120/мин, АД 105/60 мм рт. ст.; Щитовидная железа не увеличена, узлов не определяется.

Анализы: Т3, Т4 — ↑, ТТГ — ↓; АТ к ТПО, ТГ и р-ТТГ — отрицательные; Биохимия: гипергликемия, гипохолестеринемия; ЭКГ — синусовая тахикардия, впоследствии мерцательная аритмия.

Инструментальные данные: УЗИ ЩЖ — без патологии; Рентген/МРТ грудной клетки — без признаков зоба; Плевральный выпот, дилатация камер сердца; Цитология выпота — атипичные фолликулярные клетки.

Вопросы:

1. Укажите наиболее вероятный диагноз и патогенетический механизм тиреотоксикоза в данном случае.

2. Какое исследование подтвердит гипотезу?

3. Какие хирургические вмешательства возможны при выявлении опухоли?

4. Какой характер осложнений ожидаем при поздней диагностике (системные эффекты тиреотоксикоза)?

5. Почему у пациентки отсутствовали структурные изменения самой щитовидной железы, несмотря на тиреотоксикоз?

Тишина. Вот тебе и задачка уровня TUS! Попробуй угадай! Элиза растеряна, смотрит на меня, Канат молчит. Думай, думай. Доска, скрип маркера, шелест страниц, забытые лекции младших курсов, рукописные конспекты, разноцветные схемы медблогеров индийцев – все проскочило перед глазами за считанные секунды. Мозг перешел в режим анализа, сопоставляя условия со всеми известными зацепками.

– Тиретоксикоз есть, – неуверенно начала Элиза, – Если не щитовидная, то что-то эктопическое. Как при синдроме Кушинга, легкие?

– МРТ чистое, – вставил Канат, – загрудинный зоб тоже исключается.

Тиреотоксикоз, тахиартимия, МРТ без патологии, плевральный выпот, атипичные фолликулярные клетки…

Казахстанцы сдают свои задачи. Урмат бьет себя по колену, кусает губу. Первые аплодисменты.

– Выпот, – повторил я, рисуя на воображаемой доске первое слово, – если есть выпот в плевральной полости, значит есть и асцит, – говорю в слух, мысленно чертя стрелку. – Атипичные… самая частая причина асцитов?

– Цирроз печени? – Канат, как истинный хирург, выдвинул самый популярный вариант.

– Девушка 19 лет, рановато для цирроза, – мягко поправляю его, берусь за ручку и начинаю строчить ответ.

– Часы тикают, Айбек, казахи уже кончили, – Канат сжал кулаки.

– Рак, – глухо, едва слышно отозвалась Элиза и замерла, обхватив свои плечи руками. – Рак яичников.

– Яичники – да, но не рак, – струма.

– Струма? – переспросил Канат.

– Твой загрудинный зоб, только в яичнике. Это тератома, редкая форма. Бывают гормонпродуцирующими, – закончил я с ответом.

– Уверен? – Канат берёт конверт, бумага дрожит в его руке, в глазах пляшут софиты.

– Других вариантов нет, – голос Элизы обрел прежнюю твердость, – сдавай пока другие не пошли!

Канат сдал. Ровно за ним с разницей в секунд двадцать сдал Джалал-Абадский университет, за ними Казань, Ташкент… Конкурс закончился куда быстрее, чем начинался, сродни цепи из домино.

– Как, справились? – первым делом спросил Урмат, когда мы вернулись в сектор. Уголки губ дернулись. Под маской тревожности зрела мина разочарования. Финишировать вторыми не входило в его планы.

– На табло погляди, – хищно улыбнулась Лиза.

Высшая оценка – снова. Как выяснилось позже, казахи допустили в своем ответе фатальную ошибку – взяли больного на плановую операцию вместо срочной, за что им сняли целый балл.

Команда взревела от восторга, я же скромно молчал. В тот момент меня пробило осознание – это больше, чем победа, – это доказательство того, что соображать в критических ситуациях у меня получается не хуже всяких отличников. Внутри стало тепло, впервые за весь день. Теплый шерстяной ком прокатился по животу кубарем, вызывая ответную ухмылку, адресованную Лизе. Может, родители были правы, отправив меня в медицинский. Может, из меня и правда выйдет толковый врач.

– Айбек, – дернули меня за плечо, –Айбек!

Я обернулся, Канат глядел строго, почти не мигая. Кивок в сторону выхода – короткий, настойчивый. Мы вышли.

– Оперировать? С ума сошел?! – эхом прошлось по пустому холлу.

– Выручай, Айбек! Кристина только смартфон держала, Дооран артист, а Замир сухой теоретик. Они и надрез обычный ушить не смогут! – настаивал Канат.

Оказалось, что вчера ночью капитан Урмат по неосторожности поскользнулся на плите в ванной и вывихнул большой палец. За скальпель и зажим он, естественно, взяться в ближайшие пару недель не сможет.

– Почему сейчас? Почему ты говоришь мне об этом перед финалом? Почему нельзя было сказать утром? – тревога вернулась, накрыв меня новой волной. На висках проступил пот. Он критикует Замира, но я ведь не лучше! За шесть лет даже инструмент правильно держать не научился! Все целился на терапевтические дисциплины: кардиология, нефрология…

– Потому что сейчас ты поверил в себя, – спокойно сказал Канат, встретившись со мной взглядом. – Это игра, Айбек, спектакль перед жизнью, может и не совсем серьезный. Но когда мы выйдем отсюда – станем врачами, с нас не спросят: умеем ли мы играть. Будет сцена и только!

– Просим команды занять позиции для финального конкурса! – прозвенел под потолком голос ведущего, усиленный новеньким микрофоном.

Мы мгновенно оглянулись, взгляд ко двери, затем к отполированным стендам, затем друг на друга – назад пути нет.

– Я возьмусь за основное, ты ассистируешь, Элиза на подхвате, – произнес Канат принимая мое молчание за немое согласие.

Финальный этап – то, чего многие ждали весь день, – настоящее хирургическое вмешательство на заранее приготовленных макропрепаратах. Ими обычно служили относительно свежие органы – бычье сердце или куриное бедро. Нам достался свиной желудок с сальниковой сумкой – резекция по Бильрот II, классика, что сказать! Аромат розовый мешочек истончал настолько резкий, что слезились глаза. Рвотные позывы Элизы вновь дали о себе знать, побледнела второй раз за утро.

– Ты как? Не поменяешься? – полушепотом спросил я ее.

– Выдержу, в онкологии и похуже видела, – она попыталась скрыть тревогу за беспечным смешком, однако смешок получился слегка истерическим.

И только Канат твердо держал свой сияющий скальпель.

Сигнал подан! Команды приступили к работе. Канат командовал быстро, четко, без лишних слов. Скрипнул кран, зажурчала вода в раковине – мытье рук, обязательно! Антисептик, стерильные перчатки, томное дыхание под маской, первый надрез…

– Левая желудочная, – продолжал вести Канат, – Айбек, перевязывай! Элиза, сальниковые!

Пальцы Элизы запорхали ловко, сосуды перевязаны, крови нет – пока хорошо. Закрепленный за нами судья молча наблюдает со стороны.

– Выделяю двенадцатиперстную, – вслух диктует Канат, – накладываю двойной лигатурный шов, Айбек, зажим! – зажим щелкнул, кишка отделена, культю ушили.

Судья все стоял, не двигаясь, будто специально застыл статуей. Рука Элизы дрогнула, у Каната на лбу выступили капли пота.

– Культя не течет? – спрашивает он.

– Не течет, – проверяю.

– Элиза, разметка на желудок!

Все происходило быстро, быстрее, чем пролетали обрывки моих снов перед пробуждением. Маска давила на лицо, дыхание гудело в ушах. Зал шумел, но я его не слышал, только колокол сердца и команды Каната. Скальпель прошелся по желудку, друг мастерски привел петлю тощей кишки, умело формируя анастомоз – сразу видно, это у него далеко не первая свинья. Элиза ушила подслизистую кетгутом. Судья по прежнему наблюдал, он ничего не писал – хуже, чем если бы писал. И вот, настал момент истины, я залил в пищевод немного теплой воды. Тик-так, тик-так! Бульк! – вышел из желудка свободный воздух. Швы не подтекали, на первый взгляд… Судья потянулся за ручкой.

Звон! Инструменты рухнули на пол. Элиза подбежала к раковине, срывая с лица маску, спина выгнулась дугой и ее вырвало. Тихий гул в ушах начал постепенно сменяться привычным гомоном толпы. В глазах Каната блеснуло секундное сомнение. Всего лишь секунда и мы вместе бросили проклятый желудок, спеша помочь подруге. Я набрал теплой воды с кулера, друг осторожно придерживал волосы. Без комментариев, без нареканий или осуждения. Мы уже проиграли, но это не имело значения.

– Пей, тихонько, маленькими глотками, – заботливо подаю Лизе стакан.

– Давай выведем ее на улицу, здесь уже все формалином пропитано, – поддержал Канат.

Элиза не отвечала, только немного подкашливала, стараясь избежать чужих взглядов, она прикрыла лицо руками. Когда мы проходили мимо команды Урмат выбежал словно ошпаренный, но Канат одним лишь взглядом поставил того на место.

– Ничего, бывает, – дружески похлопал товарищ по спине Элизу, – свинья и без того мертвая была, ее уже не спасти.

Мы отвели Элизу на улицу. Там, где декабрьские хлопья стелились на потрескавшихся скамейках и выцветших крышах учебных корпусов. Там, где воздух пах инеем, хвоей и свободой. Зимняя стужа быстро привела подругу в чувства. Она прошлась между старых елей у спортивной площадки, потом побежала по аллее – так, будто хотела вытряхнуть из себя остатки страха и стыда. Потом обняла нас по очереди. Заплакала. Слепила снежок, раздавила его пальцами. Рассмеялась. И снова заплакала. Она будто бы ждала, что мы сейчас что-то скажем, хотя бы намекнем, но мы с Канатом вели себя так, словно бы ничего не стряслось. Наоборот — подхватили её игру. Лепили снежки, кидались ими, растирали ладони, согревая дыханием. В конференц-холле мы были непреклонными конкурсантами, здесь же, рядом с ней – просто людьми.

– Урмат кипит? – наконец, выдавила она из себя, когда мы расселись прямо на сугробах.

– Еще как! – усмехнулся Канат.

– Как чайник, – добавил я и мы дружно рассмеялись.

Это был смех, от которого таял даже самый стылый снег.

Глава 9. Под созвездием тишины

– Расскажи, – она взяла меня за руку. Ее бледная кисть была холодной на ощупь, но излучала тепло. Тепло поддержки.

– Плохая это примета, – покачал я головой, не скрывая грустной улыбки, – снами делиться.

– А вариться в каше самобичевания, по-твоему, примета замечательная? – она сжала ладонь крепче. Ее хрупкие костяшки побелели.

– Хорошо, расскажу.

Глубокий вдох. Выдох.

Представь, холодное ноябрьское утро. Айыл. Небо затянуто бледно-серыми тучами, под ногами мягко шелестит прелая листва, а в вышине тихо покачиваются голые кроны величавых тополей. Час назад прошелся дождь. Земля ещё хранит его дыхание – от неё поднимается лёгкий пар, это поле вздыхает, отдыхая от осенней жатвы. Со старых крыш, стекая по ржавым стокам, лениво звенят последние капли росы. Где-то на холме тянет свою песню петух. Грудь наполняется ароматом утренней сырости, сладкой тыквы и терпкого шиповника.

– Красиво, – не сдержала Элиза комментария, и её щёки, наконец, порозовели.

– Не мешай! – цыкнул я, стараясь угнаться за призрачными образами минувших сновидений.

– Взмах топора на рассвете… крик дикой сороки, распушившей хвост на иссохшем подсолнухе. Позади свистит самовар, мать на уличном казане печёт боорсоки. А старый топор, движимый уверенной рукой, раскалывает пни – полено за поленом. На крыльце, закутанный в плотную фуфайку, стоит отец: разделывает мясо, а потом машет мне ладонью – зовёт домой, чай готов. И вот, я уже иду туда, на запах сладкого чак-чака, жирных мант и холодного кымыза. Но вдруг сквозь паханное поле проносится тёплый южный ветер, несущий солоноватый привкус моря. Горизонт плывёт, будто в нём открывается портал в другую точку вселенной. Через туманное окно передо мной возникает тот самый прибрежный город, где ввысь стремятся крыши белых небоскребов. Где жизнь кипит вокруг рыночных лавок, где среди ясного неба носятся чайки, лавируя между парусами цветастых яхт, вдыхая воздух свободы. Там, где над водой парят воздушные змеи, а в море плещутся лазурные волны. Там, где среди всего ждет Бакыт. Её глаза, словно два сапфира, мерцают волшебной синевой, а лицо отражает улыбку солнца. Она протягивает мне руку, а я… не могу её принять.

Элиза смолкла. Прежние искорки озорства мигом угасли. Она всё ещё держала мою ладонь, но хватка постепенно ослабла. Даже дыхание казалось беззвучным. В тишине палаты различался лишь монотонный писк медицинских приборов. Подруга лежала на кушетке, прикрытая тонким хлопчатобумажным одеялом. В левой руке – венозный доступ, по которому медленно стекала ацесоль. Не было здесь пряных ароматов осени, только резкая, раздражающая больничная хлорка, впитавшаяся в стены.

Олимпиаду мы уступили коллегам из Казахстана, никто нас за это винить не стал. С тех пор прошла неделя. Едва вернувшись к обычной жизни, Элиза – под напором моей неотступной настойчивости – начала комплексное обследование. Эндоскопия выявила эрозивный гастрит – мой старый знакомый, товарищ и враг в одном лице. Однако, в отличии от меня, у Лизы он был хеликобактер положительный. Заведующая кафедрой госпитальной терапии, по совместительству наша куратор, расписала двухнедельный курс лечения. Все по протокольной классике: два антибиотика, ИПП, гастропротекторы и – «от себя» – внутривенные солевые растворы, чтобы компенсировать потерю жидкости после эпизодических приступов рвоты.

Итого подруга теперь временная пленница больничной кушетки. Не той, скрипучей, с проржавевшими пружинами и облезлым матрасом. Нет, эта современная, удобная, один в один из рекламного буклета. На стенах гипсокартон, приятная синя-зеленая палитра и масляные картины, на подоконниках – живые комнатные цветы. Палата больше походила на гостиничный номер класса «люкс», чем на медицинское учреждение. И, разумеется, стоила неимоверную кучу денег.

– Часто о ней думаешь? – спросила Элиза, хотя прекрасно знала ответ.

Я встал, хватаясь за волосы. Сердце на мгновение застыло, пропуская по нервным волокнам электрический ток. Вовсе не тот, что будоражит внутренности легкой влюбленностью, а тот, что пробуждает внутреннюю тревогу. Другой, тяжёлый, от которого холодеют пальцы. Ноги сами заступили мерить шагами палату, по кругу, как и положено истинному параноику, гоняющему мысли по замкнутому маршруту.

– В ней что-то есть, Лиза! – признался я, опускаясь обратно на стул. – У меня уже есть опыт, все эти «мамины свидания» с кандидатками в невесты… я говорю не из пустоты! Она другая, другая от слова «совсем»! Она заводит внутри меня механизм. Щелкает рубильник, крутятся шестеренки, начинается магия! С ней будто просыпается мой внутренний поэт, писатель, прозаик! Хочется творить, мечтать, любить! Мне кажется, нет, я верю… верю, что она способна открыть дверь в мир куда больший, чем тот, в котором я живу сейчас! Но проблема…

Я поерзал на стуле, пытаясь перевести дыхание, собрать мысль в цельную форму. Элиза смотрела не отрываясь. Она эту мысль уже поняла – давно, ещё до того, как я начал говорить. Но мне нужно было произнести её вслух. Лишь так можно снять этот гнетущий груз с плеч.

Стеклянная бутылочка с ацесолью опустела. Элиза сама остановила капельницу и аккуратно вынула иглу.

– Мир в котором я живу сейчас – на грани переворота. Пойти за ней, значит забыть обо всем! А я так не могу, это… неправильно! Меня учили иначе, воспитывали иначе! Она заводит один механизм и ломает другой! Что-то творится во мне, что-то меняется… я не могу понять…

– Ты про родителей? – мягко спросила она. Ответ был очевиден.

От наплыва эмоций к горлу подступил ком, нос предательски защипало, руки едва заметно дрожали.

Лиза поднялась с кушетки, накинула пальто и распахнула дверь в коридор.

– Идем, – позвала она, коротко кивнув.

– А тебе разве можно? – я опешил.

– В частной клинике можно все. Особенно, если ты дочь владельца, – тихо улыбнулась Лиза. Её лицо теплело в тусклом свете коридорных ламп.

Мы крались по чистому коридору тихими шажками, оставляя после себя лишь приглушённое эхо. Крались молча, быстро. Она не говорила зачем, а я не спрашивал почему. Проскользнули перед постовой медсестрой. Мельком пронеслись около кабинета дежурного врача. Её мягкие балетки ступили на первую ступеньку, и, казалось бы, на секунду это тихое прикосновение приглушило мою внутреннюю тревогу. Лестничные фонари, реагирующие на движение, вспыхивали и гасли один за другим – словно цепочка связанных синапсов в чьём-то огромном мозге. Лиза поднималась наверх стремительно, будто заново вдохнула вкус жизни, будто ей смертельно наскучило часами лежать на стерильной больничной койке.

Металлическая дверь скрипнула, и в коридор ворвался морозный ветер, моментально подняв по коже волну мурашек. Мы вышли на крышу здания.

– Бодро ты бегаешь, – согнулся я пополам, хватая ртом холодный воздух. – Для обезвоженной.

– Кто сказал, что я обезвожена? – она задрала нос и упёрла руки в бока. – Это просто излишний драматизм лечащих врачей. Угодить хотят, проявить сверхбдительность… и в итоге видят то, чего нет.

Ещё бы. В частной клинике каждый лишний анализ и процедура — это надбавка к увесистому чеку. Но Лиза? Неужели все настолько боятся ее отца? Не человек, а ходячая репутация.

– Гляди, не то пропустишь, – потянула Элиза к парапету, за которым кипела ночная жизнь.

Ночной Бишкек мерцал в свете новогодних гирлянд и уличных фонарей. На каждом углу блистали неоновые вывески, светофорные столбы, фигурные рекламные щиты с бесконечно вращающейся «традиционной» Coca-Cola. Сотни электрических ламп собирались в образы снежинок, снеговиков, оленей и ёлок. Огни переливались, отражались в зимнем небе, окрашивали падающий снег в россыпь маленьких звёзд. Казалось, вспышки и линии электропередач работали как артериальная система города – насыщали его жизнью. И вдруг – за один миг – несколько кварталов погасли. С одной стороны улицы тьма, с другой свет. Так правительство экономило электроэнергию.

– Забавно, да? Как сердце на холтере: тут тухнет, там зажигается, – пошутила Лиза. Она прислонилась к парапету, подняла голову, всматриваясь в небо. – Но самое красивое там, наверху, – сказала она, прикрыв глаза.

Я последовал её примеру.

На тёмном небе, цвета густого обсидиана, высыпали звёзды. Не искусственные, прыгающие от скачков напряжения, а настоящие – несущие людям свет космических пустынь из глубин вселенной.

– В детстве папа часто водил меня сюда. Перед тем, как построить клинику, он тщательно подбирал локацию, учитывал природные барьеры, розу ветров… хотел уйти подальше от удушающего смога. Звездная панорама вышла как побочный эффект. Она появляется только когда меркнут городские огни.

Мы стояли, молча наслаждаясь видом. Млечный путь плыл медленно, постепенно втягивая в свои серебристые воды весь водоворот моих мыслей. И как ни странно – это успокаивало.

– А еще, лет в десять-двенадцать я как-то читала книжку по астрономии. Там говорилось, что звёзды, которые мы видим, находятся за миллиарды световых лет от нас. Представляешь? А ведь некоторые из них столько и не живут… Только вдумайся: некоторые из тех огоньков давно перестали существовать – погасли, рассыпались в пыль, исчезли в холодной пустоте космоса… а их сияние всё ещё летит к нам сквозь вечность. Мы – такие ничтожные и малые – можем лишь наблюдать смерть далёких миров, не в силах им помочь. Если выражаться твоим языком, мы всего лишь пара невзрачных штрихов в бесконечной летописи, никак не влияющих на сюжет.

На меня накатило безмолвие, я пытался прочувствовать её мысль. Декабрьская стужа кусала кончики пальцев, пробирала до костей и вызывала легкий тризм нижней челюсти. Но телесные ощущения протекали фоном. Водоворот внутри только-только начинал раскручиваться.

– Когда родители развелись, я продолжала сюда ходить. Пряталась вон в том углу и долго плакала. Иногда часами… – она взглянула туда, куда указывала, с глубоким, но спокойным сожалением. Не тем, что жжёт, а тем, что давно отпустило. – А потом стала задумываться. Знаешь, наши жизни ведь как те самые далёкие огни – тысячи, миллионы. Если один из них погаснет, вряд ли кто-то заметит. Жизнь слишком коротка, чтобы тащить на себе весь груз разом. И слишком упряма, чтобы дать шанс исправить всё до последней крошки. Твоя сегодняшняя проблема – завтрашний пустяк. Пережитые события и принятые решения – однажды станут лишь воспоминанием. И только мы сами выбираем, какими они будут.

Город тускнел. Кварталы один за другим проваливались во тьму, точно кто-то медленно гасил свет на гигантской сцене. Воздух стыл, а снег мягким одеялом ложился на бетонные крыши.

– Твоя мама, Айбек… я не знаю ее лично. Но по твоим рассказам она – чувственная, заботливая женщина. В ее поступках нет злобы. Родители нам не враги, они просто мыслят иначе. Однако важно уметь отстаивать свои границы, дать понять, что ты тоже имеешь право голоса. Право на жизнь собственную, не навязанную кем-то.

Где-то далеко в небе шёл самолёт, мигая красно-синими огнями. Очередной рейс «Бишкек-Алматы» уходил на посадку…

– Замёрз? – выдохнула наконец Лиза, кутаясь плотнее. – Окоченел совсем? Хороша подруга – льёт тут тебе философские реки…

– Нет, всё нормально, – ответил я, делая короткий вдох. – Думаю, нам действительно пора внутрь. Спасибо за глоток свежего воздуха.

И Лиза на мгновение засияла ярче, чем сама Туманность Андромеды.

Карандаш. Блокнот. Строка.

Абзац. Страница. Черновик.

Ctrl+Shift. Space. Delete.

И так по кругу…

Время идет, часы тикают, близятся дедлайны, а у меня все еще сырой черновик: ни цельного сюжета, ни даже внятной фабулы. Есть только сеттинг и три-четыре оборванных эпизода, где бродяга Медрен героически мечется не столько по фэнтезийному миру пяти королевств, сколько по закоулкам собственной души. И как связать эту бессвязную, разрозненную, упрямо рассыпающуюся на первый взгляд кучу?

Наверное, это самое трудное в писательском ремесле – тот миг, когда весь план вроде бы выстроен, герои живут на своих страницах, сюжетные линии аккуратно размечены… а рука всё равно не тянется к перу. Как заставить буквы плясать? Как заставить слова резать воздух и попадать точно в сердце? Как добиться того, чтобы читатель видел перед собой не серые следы корейского принтера, а целый мир – живой, объемный, дышащий? Чтобы он шагнул сквозь страницу, как через ворота в иной мир? Учат ли этому в университетах Санкт-Петербурга? Преподают ли такую магию на лингвистических факультетах Оксфорда? Я не знал. У меня были только воображение и ручка. Остальное лилось из души.

Переключатель ночника щелкнул пятидесятый раз за вечер. Все еще пустая страница под желтой лампой, а посреди нее маленькая клякса. Плывут чернила, плывут мысли: поражение на олимпиаде, разговор с Элизой, мамины свидания… Как сосредоточиться на романе, когда вокруг бушует ураган событий?! Вдобавок на носу зимняя сессия! Вместо того, чтобы повторять учебные блоки, я строчу никому ненужный вымысел! И, конечно же, Бакыт! Бакыт, ворвавшаяся в мою жизнь тропическим тайфуном запахов, красок и звездных искр! Та, что манит к свободе через дверь, которую невозможно открыть. Та, что играет музыку, от которой распускаются цветы. Та, кто дарит хаос и спокойствие одновременно. И ведь правду говорят: человек, не испытавший истинной любви, вряд ли сможет написать о ней балладу.

Щёлкнул выключатель – комната снова утонула в мраке.

И в этой тишине вспыхнул маленький свет.

Экран смартфона ожил, осветив стол холодным сиянием.

Сообщение от Бакыт:

«Давай встретимся завтра, хочу тебе кое-что показать. Вечером, в 16:00» – прикреплена геолокация.

Глава 10. Имя за витриной

Дверь в подземную библиотеку была выжжена дотла, как и всё вокруг. Каменный портал и арочный вход потемнели, покрывшись толстым слоем сажи. Ходили легенды, что сам Великий Бард пяти королевств провёл здесь тысячу дней и тысячу ночей, разбирая поэмы первых людей. Поговаривали и другое: будто именно в этих сводах тёмный колдун Эргеш нашёл свитки с запретными заклинаниями, а юный Денизхан, будучи ещё принцем, – странные чертежи, ставшие основой его исполинского замка.

Когда-то эта библиотека считалась сокровищницей знаний – сердцем культуры своего времени, куда стекались лучшие умы со всех уголков света. Бесконечные подземные тоннели, высокие своды, подпираемые тяжёлыми колоннами, сотни шкафов и книжных полок, доверху забитых фолиантами, энциклопедиями, дневниками странников… Для интеллигенции она была священным храмом. А как известно… храмы – излюбленная добыча черного отряда.

Медрен шагнул в темноту, оставив Аспана сторожить вход. Винтовая лестница уходила вниз, в густой мрак, который стелился по каменным стенам ледяным дыханием. Под ногами крошились ступени, их одинокий хруст разлетелся эхом. Где-то в глубине едва слышно плеснула вода. «Неужели затопило?» – мелькнуло в голове Медрена. Он вынул из кожаной сумки бирюзовый кристалл и твёрдо произнёс: «Ot’al».

Темнота отпрянула. Бледное свечение пробилось наружу – слабое, но достаточное, чтобы различать два-три шага впереди. Этого ему хватало. Опыт в пустыне научил его не спешить. Медрен спускался осторожно, прислушиваясь к каждому шороху, к любому подозрительному изгибу тишины. В одной руке он держал кристалл, во второй – серебряный меч, готовый к первому же броску. Часто бывало, что вслед за набегами чёрного отряда на руинах храмов селились гули. Но пока на пути встречались лишь рыжие крысы, юрко мелькавшие в рассыпающемся камне.

Чем ниже спускался Медрен, тем резче становился запах гнили. Кристалл в ладони дрогнул, замерцал, предупреждая хозяина: «впереди кто-то есть». Снова плеск воды, на сей раз отчетливый. Гули любят ютиться в темных пещерах, но плавать не умеют. Кто еще мог сбежаться на падаль? Водяные? Разве они обитают в подземных реках?

– Naizagai! – раздалось из тьмы.

Белая вспышка полоснула пространство, ослепив на долю мгновения. Медрен инстинктивно метнулся в сторону – слишком хорошо он знал это заклинание. Разряд молнии врезался в стену, выбив в чёрной кладке глубокую дыру. Каменная пыль осыпалась хлопьями.

– Ochur, – прошептал он.

Кристалл мгновенно погас.

Тьма сомкнулась вновь – вязкая, беспросветная, прорезаемая только писком всполошённых крыс. Это был не гуль. Не водяной. И даже не утопленник. В катакомбах подземной библиотеки его поджидал колдун.

Медрен нырнул вперёд, ориентируясь лишь на звук. Колдун двигался мягко, почти бесшумно. Тьму вновь рассёк всполох молнии. Медрен отбил удар серебром, и воздух взорвался россыпью искр, запахло гарью. Перед ним на мгновение мелькнул силуэт в плаще – и снова тьма сомкнулась.

Дыхание. Плеск воды. Скрип кожаных сапог. Медрен ловил ритм, а кристалл в кармане глухо вибрировал, подсказывая путь. Он взвёл меч и бросился сверху. Звон расколол мрак, вспышка искр осветила катакомбы. Серебряный клинок упёрся в белый щит, под которым, словно под куполом, согнулся маг, удерживая оборону.

– Кто ты такой? Зачем вторгся в священную библиотеку? Запретные свитки красть явился? – прижимал Медрен, наваливаясь всем телом.

Из-под капюшона выпала прядь – шелковистая, тёмно-синяя, как безлунное ночное небо.

– Было бы что красть, – язвительно отозвался незнакомец.

Медрен опешил. Это был не колдун, то была колдунья.

Щит разросся, словно пузырь, и оттолкнул его назад. Колдунья вскрикнула, вложив в заклинание последние силы, и ударная волна отбросила героя на спину. Она уже подняла руку, готовя новую молнию, но вдруг застыла.

– Ты из Пернатой службы? – шар в её ладони начал стремительно сдуваться.

– Переход… переход – бубнил я себе под нос, вертя ручку словно факир на параде. – И звали ее… звали ее Сати… Ага, интересно, она догадается? Сати 幸 – как иероглиф на аватарке ее профиля. Красиво. Поэтично. С намеком на счастье…

Я сидел в просторном холле в попытках расписать новую ветку сюжета. В руках – все тот же потрепанный блокнот, наполовину исписанный гениальными идеями и черновиками грядущего бестселлера. Вплести абсолютно нового персонажа в имеющийся сюжетный каркас – дело неблагодарное, почти хирургическое. Стоило ли оно того? А как же! Как же еще намекнуть Бакыт, что она для меня нечто большее, чем просто любовный интерес?! Нечто больше, чем мимолетное увлечение…

Добраться до центра города сквозь километровые пробки, приправленные густым соусом предновогодней суеты, оказалось задачей не из лёгких. Разноцветные гирлянды и огни резали глаз, резко контрастируя с грязным снегом, мутными лужами и серым, изъеденным льдом. Из уличных динамиков придорожных кафе лилась бессмертная Last Christmas, но она тонула в истеричном хоре автомобильных гудков – автобусов и троллейбусов.

Зато здесь, на седьмом этаже элитного здания с панорамными окнами, царили покой и отстранённость. Мягкий диван с бархатистым покрытием приятно обволакивал напряжённое тело, будто приглашая отпустить лишние мысли. Экзотические комнатные цветы смягчали взгляд, расставляя живые акценты в холодной геометрии интерьера. По залу лениво струился тихий джаз, а белые мраморные стены и тяжёлый концертный рояль создавали ощущение вырванности из времени – будто город остался далеко внизу, а суета больше не имела власти.

Дверь распахнулась, и из аудитории хлынул поток людей. Студенты, подростки с цветными рюкзаками, дамы в летах в элегантных шляпах – все они оживлённо о чём-то болтали, перебивая друг друга. На лицах играли улыбки, в глазах тлели искры, будто каждый только что побывал на волшебном представлении. Кто-то нёс с собой перепачканную краской палитру, кто-то – пучок разномастных кистей. В основном дети: они на ходу запихивали свои принадлежности в сумки, суетились, смеялись, не желая расставаться с ощущением праздника.

Поток пронесся быстро и живо, и столь же быстро растворился в дверях стального лифта. В помещение вернулась тишина.

– Можешь войти, – прозвучал голос Бакыт из аудитории.

Из глубины комнаты потянулся тонкий запах мандаринов. За дверью раскинулась широкая студия, окнами выходящая на живописный Тянь-Шаньский хребет, утопающий в раскалённых красках заката. Стены были исписаны вручную: на одной – аниме-пейзаж из ранних работ Миядзаки, на другой – аллея старинного храма, запечатлённая в сезон цветения сакуры. Вдоль стен выстроились стеллажи, нагромождённые гуашью, масляными красками и гипсовыми фигурами. Под потолком покачивались бумажные фонари. Здесь был другой мир – тот, в котором читались чувственность и магия преображения. И мольберты… с десяток, а то и два – на них ученики оставили подсыхать свои работы.

Они рисовали море. Бескрайнее и могучее, тающее под россыпью карамельных облаков, где перламутровые волны разбиваются о песчаный берег. На полотнах запечатлён ранний рассвет: алое солнце едва выглядывает из-за горизонта, а в небе порхают чайки. Столько похожих картин – и в то же время ни одной одинаковой. Кто-то делал акцент на свете, кто-то придавал волнам собственные вихри, менял ракурсы, положение линии горизонта… Но больше всего поражал референс – эталон, идеал. Он возвышался на отдельном пьедестале, словно намеренно отстранённый от остальных, и рассеивал по комнате своё негромкое величие. Изображение было настолько реалистичным, что напоминало портал в иную реальность. Казалось, стоит лишь сделать шаг… Эта картина дышала, она издавала звуки: шум прибоя, крики чаек. Перед глазами вспыхнули обрывки тех самых снов – где Бакыт протягивает мне руку…

– Поможешь мне прибраться? – послышалось из-за угла.

Я заглянул за мольберты. Её силуэт, подхваченный золотистым светом, плыл в лучах заходящего солнца, отчего шелковистые волосы сияли тонкой золотистой каймой. Сегодня на ней была закрытая голубая блузка с длинными кружевными рукавами, поверх – фартук, щедро покрытый пятнами краски. В руках – перепачканные палитры, кисти, коробки с гуашью.

– Думал, ты преподаешь академический рисунок, строение тела человека…

– Хобби не всегда совпадает с работой, тебе ли не знать? – улыбнулась она и ее улыбка затмила уходящий закат. – Возьми инструменты, их нужно вымыть.

Набрав все, что поместилось мне в руки, мы направились в уборную. Под напором горячей воды кисти размякли, засохшая краска ожила, заструилась по раковине пёстрым ручьём. Бакыт чистила инструменты тщательно, с особой бережностью, будто отмывала не их, а себя.

– Интерьер, ты сама все обставила? Референс, рисунки на стенах тоже твои? Я заметил роспись, японский иероглиф.

Бакыт перевернула одну из палитр, стряхивая плотные, потемневшие комки, и лишь потом ответила:

– Он означает…

– Счастье, – перебил я, – знаю. Как твое имя на японском. Видел в твоём профиле на Facebook.

Холодная вода зашипела, ударившись о фарфор раковины. Бакыт сполоснула кисти, аккуратно провела пальцами по ворсу, проверяя, не осталось ли следов. Потом посмотрела на меня – взгляд был пристальный, почти испытующий, будто она собиралась отчитать.

– Иногда мне кажется, что ты всюду за мной следишь.

В голову ударил жар – так с поличным меня ещё никто не ловил. Я пожал плечами, стараясь выглядеть обыденно; за спиной предательски скрипнул паркет.

– Издержки профессии. Я аналитик – делаю выводы по тому, что вижу, слышу и ощущаю. Так нас учат в академии, – я замялся, затем добавил мягче: – Ты настолько любишь Японию? Хочешь там побывать?

Она вздохнула, перекрывая кран. Вздох был коротким, но в нём проскользнула едва уловимая грусть. Капли ещё несколько секунд падали в раковину, нарушая тишину. Бакыт прикрыла глаза, словно позволяя этой паузе задержаться.

– Я жила там когда-то, – наконец сказала она и протянула мне уже чистые инструменты. Пальцы её были прохладными, пахли водой и мылом.

Мы вернулись в студию и стали раскладывать всё по местам. Поначалу казалось, что Бакыт куда-то спешит: движения резкие, собранные. Но теперь они замедлились, словно увязли в плотных воспоминаниях. Она ставила банки с гуашью особенно аккуратно, выравнивала кисти, задерживая на них взгляд чуть дольше обычного.

– Пару лет назад вернулась в Бишкек, – продолжила художница. – Мой отец работал в посольстве, я прожила там около десяти лет. Мне там нравилось. Очень.

Она подошла к стене с изображением храма и тихо провела пальцами по цветущим сакурам. Краска была сухой, шероховатой, и всё же в этом жесте было что-то бережное – будто она пыталась войти в собственный рисунок.

Я понял это без слов. Язык её тела говорил больше любых признаний: сердце тосковало по чужой стране, ставшей для нее когда-то домом. По стране, далёкой от айылских конюшен, казана с боорсаками и солёного курута. По земле за океаном, где море – не сон и не мечта, а вечный сосед, приносящий влажную прохладу.

И в этот миг внутри меня что-то надломилось. То был стержень, выросший на иллюзии первой влюблённости.

– Ты хотела мне что-то показать, – нарушил я тишину.

– Да, точно! – опомнилась Бакыт, сбрасывая с себя фартук и подходя к вешалке с курткой. – Давай поспешим, не то закроются.

– Закроются? – я не успел даже толком удивиться, как Бакыт уже возилась со связкой ключей.

Мы выскочили на главную улицу. Художница, не раздумывая, поймала первое попавшееся такси. Когда мы уселись на заднее сиденье, она то и дело нервно озиралась по сторонам, украдкой поглядывая на часы. К моему удивлению, дорога заняла не больше десяти минут. Машина остановилась у главной площади Ала-Тоо, где в свете прожекторов сияла столичная новогодняя Елка.

– Могли и пешком дойти, – заметил я, выходя. – Тут ведь совсем недалеко.

– Музей закрывается в шесть, а касса в половине, – отрезала Бакыт, уже направляясь ко входу. – Опоздали бы!

– Разве его не закрыли на реставрацию?

– Недавно открыли, – бросила она через плечо. – Там есть кое-что, что ты должен увидеть.

– Новые экспонаты?

– Наоборот, – она замедлила шаг и посмотрела на меня с загадочной улыбкой. – Старые!

Национальный исторический музей Кыргызстана не славился ни широкими залами, ни всемирно известными находками. Отец возил меня сюда ещё школьником. Три этажа, каменные орудия древних людей, национальная юрта, старинные ковры, керамическая посуда – ничего показного. Но во всём этом было нечто тёплое, родное. Музей брал не пафосом, а аутентичностью. Любой деревенский парень без труда узнает раскрашенный тогуз коргоол, а девушки с восхищением задержат взгляд на серебряных серьгах и браслетах. И всё же Бакыт… выросшая за миллионы километров отсюда, напитанная иной культурой, иной духовностью Востока. Что же она нашла для себя здесь?

Расплатившись за билеты, мы миновали обновлённые залы с находками позднего неолита, почти бегом проскочили мимо молчаливого, выцветшего «леса» диорам, пронеслись сквозь эпоху индустриализации, годы Второй мировой войны и тени репрессий. Бакыт вдруг остановилась у стенда, на первый взгляд увешанного множеством маленьких разноцветных картинок.

– Смотри, – воодушевлённо сказала она, указывая рукой.

Подойдя ближе, я понял: это были не картины. Это обложки книг. Старые, выцветшие, пожелтевшие, местами погнутые – на десятках языков мира: от немецкого и английского до китайского и хинди. «Прощай, Гульсары», «Белый пароход», «Джамиля» – работы великого Чингиза Айтматова.

– Он был здесь раньше? – с сомнением спросил я.

– Не знаю, – пожала плечами Бакыт. – Я тут всего во второй раз. Но цепляет, правда? – она чуть наклонила голову, разглядывая обложки, отражённые в стекле витрины. – Говорят, его книги перевели на сто пятьдесят семь языков. И ведь он писал про обычную айылскую жизнь. Про подростков и молодых – таких, как мы с тобой, – на фоне последствий страшной войны. Он не выдумывал новые миры… он просто открыл двери в тот, в котором жил сам.

– Думаешь, у меня получится стать таким, как он? Думаешь, получится выиграть конкурс и получить контракт? – выдохнул я и замер: по коже прокатились холодные мурашки, будто кто-то прошёлся пальцами вдоль позвоночника.

Бакыт оторвала взгляд от стенда и повернулась ко мне.

– Как бы ты ни старался, тебе не стать Айтматовым, – сказала она спокойно. – Так же, как и я не стану Пикассо. Возможно, вы с ним чем-то похожи, но ты – совсем другая личность. Твое имя – Тилеков Айбек и пока неясно, кто ты самом деле: врач с душой писателя, романист или поэт? Ты создаёшь миры, но пока ещё потерян в собственном. Ты не ищешь стиль – ты ищешь себя.

Она взяла меня за руку. Ладонь была тёплой – живой якорь в этом зале чужих судеб и громких имён – и мягко повела к следующему экспонату.

За стеклом, отполированная до зеркального блеска, стояла именная печатная машинка отца кыргызской литературы. Холодная, тяжёлая, немая – инструмент, из которого рождались мировые шедевры.

– И когда ты найдёшь свой путь, – тихо продолжила Бакыт, – фамилия «Тилеков» перестанет быть нарицательной. Тогда-то, возможно, за похожим стеклом будет стоять старый потрепанный блокнот.