Пока не жарко.

Глава 1

Не так я себе представлял каникулы. Думал, буду спать до десяти. А оказалось — вон как. Ни свет ни заря, а уже будни.

Честно признаться, я понимал, что жизнь вокруг не совсем такая, как у школьников. Но, кажется, не до конца. Так бывает, когда ты ещё не нюхал жизни.

Люди сами встают в такую рань. Добровольно. Летом. Кто-то даже без будильника.

Мама уже встала. В огороде копается. Отец завтракает.

— Так рано?

— Пока не жарко. В обед будет палить. Поэтому до трёх надо закончить. Завтракай и поехали. В шесть надо быть там. Мужики ждать будут.

— И дед с нами?

Набиваю рот хворостом.

— Да, и дед с нами, — кивает отец.

У него в руках оранжевая рабочая кепка.

— Вот, надень, — пододвигает её ко мне по столу.

Я сонно кошусь на неё и думаю: подписался я на этот калым. Теперь такие добрые утра ждут меня минимум неделю. А может, и больше. Пока всё не закончим.

Интересно, а мог я отказаться? Наверное, мог. Просто язык не повернулся. Отец сидит и ждёт меня. Да и мужики там. И дед с нами. Как тут уже отказываться?

Поэтому сонно запиваю хворост чаем и утыкаюсь головой в ладонь.

Эх, сейчас бы обратно в постель.

Небо было ясное, чистое. И тут к нашему дому подкатил Митрофаныч — настоящая туча. Или даже гроза.

Самый разговорчивый и энергичный человек из всех, кого я когда-либо знал. Иногда мне казалось, что его когда-то давно случайно уронили в котёл с зельем. А когда спохватились — было поздно. Он уже всё выпил.

— Ну что, браток, батька и тебя напрягает по утрам?

Я улыбаюсь и сажусь на заднее сиденье. Отец — за руль.

— Да не пристёгивайся ты.

— Да ну. Деньги не лишние.

— Кто тебя в пять утра караулить будет? Ехать-то десять минут.

— Да?

Митрофаныч отпускает ремень.

— Ну ладно. Раз уж ты сказал.

Отец усмехается.

— А что там за фронт работы?

— Да там делов-то.

— Всего-то стрелу проложить.

Мы приехали. Первым делом я заметил дедов красный «Фольксваген». Что-то родное. И мне стало легче.

Потом вышел и сам дед. А народу уже набралось — целая бригада.

На той поляне были совершенно разные люди. Разного характера, разной судьбы. Но все они делали одно дело, и потому между ними существовало какое-то особенное, молчаливое понимание.

Я шёл по рельсе, погружённый в свои мысли, ещё не представляя, что надо делать. Но знал точно: работы много. И лёгкой она не будет.

Мужики быстро прикинули, что к чему, — и всё, поехали.

Митрофаныч бодрым шагом подошёл к месту и начал копать. Без сигнала, без подготовки и прочего. Всё началось.

Работалось с ними хорошо. Тяжело, но хорошо.

Первый день на калыме сблизил меня с этими грубыми с виду, но совершенно обычными людьми. Они трудились, ругались, смеялись — в общем, старались жить там, где они есть.

Меня приняли как равного. Не как подростка, а как своего. Понемногу подшучивали надо мной — по-доброму, как над младшим товарищем.

Постепенно я и сам освоился среди них. Отец и дед смотрели на всё это с улыбкой, иногда вставляя своё слово.

Так мы и проработали до десяти. Потом был обед, разные истории — и снова работа. Сидеть было некогда.

Тут я услышал:

— Это не работа, это калым, — сказал мне один из работников и подмигнул.

Только теперь я понял, что он имел в виду. На работе можно не спешить. А на калыме чем быстрее управишься, тем лучше.

После трёх решили немного задержаться, чего мне очень не хотелось. Я присел на рельс, и ко мне подошёл отец.

Я чувствовал, как руки гудят, а тело ломит от усталости.

— Надо заканчивать, — сказал он. — Иди, возьми у деда лом и дошпиливай шпалы.

На секунду стало обидно. Мне показалось это несправедливым. Я только присел — не прошло и минуты. Я, как и все, работал на совесть и имел право хотя бы на короткий отдых. Но ничего не сказал.

Отец посмотрел на меня и слегка улыбнулся.

— Давай, сынок. Осталось немного.

Я, скрывая усталость, подошёл к деду и тихо произнёс:

— Отдохни, деда. Давай я.

Дед посмотрел на меня. Остановился и тихо вздохнул. Устало, но спокойно.

В этом вздохе было что-то неуловимо глубокое.

Я очень хорошо его запомнил. Нигде и никогда больше я не слышал такого вздоха. Тихий, усталый — а будто в нём скрывалось нечто, смысл чего я и спустя столько лет так до конца и не понимаю.

Он передал мне лом, и я продолжил работу уже за него.

Домой я приехал уставший. Уплетал борщ, не успевая как следует жевать. Мама сидела рядом.

К нашему приезду она уже полила огород и накормила курей. После ужина я наконец мог просто завалиться перед телевизором.

И всё же я чувствовал себя как-то иначе. Будто одним глазком увидел, куда уходят целые дни: в работу, в усталость, в то, что потом просто должно быть сделано.

А в голове крутилась только одна мысль: завтра снова в шесть утра.

По лицу отца я не мог понять: то ли он улыбался, то ли был задумчив. А может, и грустил. Был ли он доволен или чем-то разочарован? А может, всё вместе.

Он сидел, смотрел на меня и молчал. Потом взял ложку и принялся есть.

Так и прошла неделя моих каникул. Неделя, которая запомнилась на всю жизнь.

Казалось, только вчера я впервые натягивал рабочую кепку. А теперь пришло время сдавать работу.

Накануне вечером Митрофаныч остановил проходящий мимо тепловоз и уговорил машиниста проехать по нашему пути.

Что именно он говорил машинисту, я не помню. Я тогда ещё не очень понимал такие взрослые разговоры.

С третьей попытки машинист, видимо, понял, что спорить бесполезно, и согласился.

Тепловоз прошёл по линии, проверяя, не просела ли она. Потом мы исправили мелкие недочёты и привели всё в порядок.

На следующее утро я стоял у машины и переживал, как всё пройдёт.

Отец ходил с каким-то высоким мужчиной вдоль рельсов, что-то ему показывал и объяснял. Тот внимательно осматривал работу, задавал вопросы. Отец отвечал. Потом они отошли в сторону и о чём-то поговорили.

Я смотрел на них и пытался понять по лицам, всё ли в порядке. Ждал.

А уже через пять минут по рельсам пошёл первый состав. Он гулко и тяжело загудел.

Так гудел конец нашей работы. Так гудело начало чего-то нового.

В тот же день, сидя в машине, я разглядывал свои сорванные мозоли. Дед сидел рядом, Митрофаныч — спереди.

— Мозоль — это хорошо, — посмотрел он на меня, потом повернулся к отцу: — А ну, Палыч, давай средство от мозолей.

Он протянул свою огрубевшую, большую руку. На неё легли деньги.

Потом дошла очередь и до меня.

Не помню, на что их потратил. Помню только, как заработал.

Сорок восемь тысяч.