Похождения Юльчинбек и Машонки. 1-Теория великих затей

Титульная страница

Похождения Юльчинбек и Машонки Повесть в рассказах

ТЕОРИЯ ВЕЛИКИХ ЗАТЕЙ | Сезон 1

Олег Левашов

О книге Мир должен Юльчинбек и Машонке — много, срочно и без лишних вопросов. Они молоды, красивы и абсолютно уверены в своей гениальности. Одна считает себя очень умной, вторая — очень мудрой, и тормоза в этой конструкции не предусмотрены. И пусть всё идёт не по плану, но на старом диване их всегда ждут чай, пицца и новая безумная идея. Десять ироничных историй о двух неисправимых подругах-оптимистках, которые берут от жизни всё. Читайте в любом порядке: девчонки точно не обидятся.

Жанр Юмористическая проза, комедия положений, повесть в рассказах Направление Иронический реализм, современная литература

Оглавление

Глава 1. Бизнес-план Глава 2. Ноготочки от Алиночки Глава 3. Аллея авторов Глава 4. Шоколадный загар Глава 5. Зона поражения Глава 6. Квантовый фэншуй Глава 7. Битва интеллектов Глава 8. Негабаритный Хэллоуин Глава 9. Высокая кухня Глава 10. Северная Пальмира

Глава 1. Бизнес-план

Юльчинбек влетела в комнату с грацией тайфуна, на ходу размахивая смартфоном, как манифестом об отмене крепостного права. Тёмные волосы были скручены в небрежный высокий пучок и заколоты огрызком простого карандаша, а в глазах горел первобытный огонь финансового джихада.

— Машонка, отлипай от экрана! Я нашла способ срубить бабла без регистрации и смс!

Машонка даже не шелохнулась. Она сидела на паласе по-турецки, вытянув стройную спину, и не моргая смотрела в чёрный экран выключенного телевизора «Рубин». На её мягких пшеничных локонах криво сидел розовый пластиковый ободок с кошачьими ушками.

— Тс-с. Не сбивай фокус. Если долго смотреть в чёрный экран, видно, что у меня скулы как у Беллы Хадид. Главное — не дышать, а то щёки возвращаются.

— К чёрту Беллу Хадид, когда у нас в кармане сто сорок рублей на двоих, а до получки ещё девять дней! — Юльчинбек плюхнулась на диван, сдвинув стопку конспектов. — Слушай сюда. Мы выходим на рынок диджитал-услуг. Вебкам!

Машонка медленно, с достоинством повернула голову. Её серые глаза сузились:

— Юльчинбек, ты с дуба рухнула? Ты предлагаешь светить нашими пирожками на весь Рунет? Превратить квартиру моих родственников в вертеп разврата?!

— Машонка, ты в своём уме?! — Юльчинбек возмущённо всплеснула руками. — Ты меня за кого принимаешь, за дешёвую шмару с окраин?! Какой разврат, какие пирожки?! Мы будем делать интеллектуальный вебкам!

— Это как? Голыми читать Канта?

— Зачем голыми?! — брюнетка аж задохнулась от праведного гнева. — Раздеваются только те, у кого в башке вакуум! Это масс-маркет для плебеев. А мы создадим элитарный, авторский контент! Будем сидеть в уютных пижамах, вязать шерстяные изделия и вести экзистенциальные беседы с аудиторией. Мужчины в интернете задыхаются от силикона, им нужно тепло, покой и недоступность. Мы взломаем эту систему, Машонка! Будем брать по сто рублей за минуту чистого духовного превосходства!

Машонка задумалась. Взгляд её потеплел:

— Вязать — это хорошо. Я как раз почти довязала носок. Правда, он квадратный получился, потому что я забыла сделать убавку на пятке. Вышел такой… шерстяной кубик.

Юльчинбек победно ткнула пальцем в потолок:

— Идеально! Ортопедический кубизм! Продадим его на аукционе прямо во время стрима за бешеные тысячи. Ставь будильник на три сорок!

***

Подготовку начали в четыре утра — Юльчинбек где-то вычитала, что в это время «у богатых людей наступает пик экзистенциального одиночества».

На журнальном столике стоял древний ноутбук, который гудел как турбина взлетающего «Боинга». К торшеру скотчем примотали старую веб-камеру. Освещение выставили по канонам психологического триллера: настольная лампа без плафона светила Юльчинбек в левый глаз, а мерцающая китайская гирлянда заливала Машонку ядовитым багровым светом.

Девицы облачились во фланелевые пижамы, застёгнутые на все пуговицы до самого подбородка.

— Так, — инструктировала Юльчинбек, поправляя камеру. — Правило номер один: никакой доступности. Лица держим надменные, будто мы внучки князей Юсуповых. Смотри в объектив с лёгкой поволокой. Типа тебе дико стыдно, что ты здесь сидишь, но ты пересиливаешь себя ради высшей цели.

Машонка нахмурилась:

— Юльчинбек, мне вообще не стыдно. Я сижу на своём диване, в своих штанах, со своими спицами. С какого перепугу я должна корчить из себя оскорблённую невинность? Я честная женщина, и мне нужны деньги на чипсы.

— Да потому что это закон жанра, балда! — зашипела брюнетка. — Мужчины платят, когда думают, что ломают твои принципы! Если ты сидишь с лицом кирпича, они думают, что попали в налоговую!

— Ну и пусть думают. Между прочим, в налоговой все платят как миленькие.

— Ладно, работаем по ситуации, — Юльчинбек выдохнула, натянула деловую полуулыбку и ткнула в тачпад: — Погнали. Рубим бабло.

***

Первые пять минут в чате была тишина.

Экран показывал двух эффектных, длинноногих девиц в пижамах, которые сидели плечом к плечу и буравили объектив взглядами профессиональных вышибал. Машонка при этом ритмично, с металлическим лязгом стучала спицами, вывязывая очередной ряд серой пряжи.

Счётчик зрителей дрогнул: «3 человека».

В чате всплыло первое сообщение от пользователя с ником Серый_Волк_88:

«Опа. А чё такие кислые? Вы чё, сонные?»

Юльчинбек наклонилась к ноутбуку, придала голосу бархатную хрипотцу и надменно произнесла:

— Мы не сонные, Серый Волк. Мы пресыщенные. Мы здесь, чтобы спасти тебя от духовного дна. Ссылку на донат видишь? Кликай, пока мы не закрыли доступ к прекрасному.

Серый Волк явно не оценил духовность:

«Слышь, философы, сиськи покажите».

— Сиськи? — Юльчинбек язвительно усмехнулась, окинув камеру ледяным взглядом. — Слышь, Волк, декольте стоит пятьдесят тысяч рублей. У тебя на карте столько отродясь не водилось, судя по тому, что ты в четыре утра сидишь в бесплатном чате. Сначала покажи выписку из банка с круглой печатью, а потом пасть разевай на премиальный контент.

Подключился второй зритель — Массажист_Руслан_Выезд:

«Девчонки, ну не ругайтесь. Покажите ножки. Чисто ступни. По-братски».

Машонка перестала вязать, искренне удивившись:

— Юльчинбек, я не поняла. Зачем ему мои ноги? Он что, безногий?

— Машонка, не тупи, это фут-фетиш — премиальная ниша! — зашептала Юльчинбек, прикрывая ладонью микрофон ноутбука. — На этом люди целые состояния делают. Давай, поднимай ногу в кадр. Но строго по регламенту! Сантиметр щиколотки показала — и хватит. Бесплатно даже пальцем не шевели!

Машонка вздохнула, задрала пижамную штанину и водрузила пятку прямо на журнальный столик перед объективом камеры.

В кадре крупным планом возникла ступня, упакованная в плотный шерстяной чехол. Это и был тот самый шедевр: из-за пропущенных петель носок превратился в сплошной серый параллелепипед без намёка на анатомическую пятку. Из шерстяного куба сиротливо высовывались кончики пальцев.

Машонка взялась за край серой пряжи и с непроницаемым лицом опытной стриптизёрши сдвинула шерсть на пару сантиметров вниз, приоткрыв бледную косточку щиколотки.

Массажист Руслан в чате опешил:

«Это чё за кирпич на ноге?! Вы надо мной угараете?!»

— Это эксклюзивный кубический носок ручной работы, олень! — рявкнула Юльчинбек. — Всё, Машонка, натягивай обратно! Он ни рубля не скинул! Хватит с него благотворительности. Аттракцион невиданной щедрости окончен!

Машонка молча натянула шерстяной куб обратно и убрала ногу со стола:

— Вот именно. Шерстяной кубизм — искусство платное. В музеях за такое деньги берут.

***

В чате собралось уже человек тридцать — раздел «Новички» на главной сделал своё дело, и по приватным чатам начали кидать ссылку на двух дерзких хамок в пижамах, которые вместо стриптиза кроют зрителей трёхэтажным сарказмом и тычут в камеру квадратной шерстью.

Пользователь Бизнесмен_Толик:

«Девки, хорош гнать. Станцуйте чё-нить зажигательное, я сто рублей кину».

— Сто рублей?! — Юльчинбек аж подскочила на диване. — Толик, ты сто рублей своей бабушке на пирожки оставь! За сто рублей я могу тебе только фигу в камеру скрутить!

— Юльчинбек, погоди, — перебила её Машонка, прикинув что-то в уме. — Сто рублей — это две пачки чипсов по акции. Давай я станцую. Но только на полтинник.

— Ладно, Толик, цени нашу доброту, — скомандовала Юльчинбек, врубая на телефоне клубный ремикс на трек «Дикая львица в кредит». — Машонка, давай! Ровно полтанца — и пусть захлебнётся от эстетики!

Машонка встала во весь рост, заправила пижамную куртку в штаны и начала двигаться.

Это был фирменный танец испуганного богомола: блондинка с каменным лицом совершала резкие угловатые движения руками, ритмично дёргая плечами и выбрасывая длинные ноги в стороны с грацией сломанного циркуля. При этом она смотрела прямо в камеру абсолютно немигающим взглядом серийного убийцы.

Чат взвыл: «Орангутан на выгуле!» «Я ща умру, она мне в душу смотрит!» «А-ха-ха, Толик, плати!»

Машонка подвигалась ровно пятнадцать секунд, после чего резко оборвала танец и плюхнулась обратно на диван:

— Всё. Полтинник отработан. Юльчинбек, проверяй баланс.

Юльчинбек обновила страницу. На экране в графе «Донаты» светился жирный, круглый, безупречный ноль.

— Толик! — взревела Юльчинбек, уткнувшись лицом в объектив с таким хищным оскалом, будто собиралась откусить Толику ухо прямо через камеру. — Ты кинул нас на чипсы, жмот?! Ты посмотрел элитного богомола на халяву?! Чтоб у тебя бизнес накрылся медным тазом, а твоя «Лада Гранта» сгнила до дисков!

Чат просто захлёбывался от хохота: «Толик ушёл в туман!» «Лучший стендап года!» «Девки, а раздеваться будете?»

— Раздеваться?! — Юльчинбек с презрением оглядела список зрителей. — Перед кем?! Перед тридцатью халявщиками, которые почти за три часа не наскребли даже сотку на двоих?!

В этот момент за окном послышался далёкий гул первого трамвая. В щель между шторами пробился тусклый свет.

В чате появились сообщения: «Ладно, клоунессы, семь утра уже, мне на завод пора. Покеда». «И мне в метро». «Спасибо, поржал перед сменой».

Счётчик зрителей начал стремительно таять: 25… 14… 5… 1… 0. Юльчинбек с остервенением ткнула в тачпад, обрывая эфир.

В комнате повисла глухая, ватная тишина. В бледном утреннем свете из окна вся их «элитарная студия» выглядела как-то особенно сиротливо. Древний ноутбук, примотанная к торшеру камера и абсолютное коммерческое фиаско.

***

Спустя полчаса они сидели на кухне.

Юльчинбек пила чай мелкими, злыми глотками, яростно кроша овсяное печенье на стол. Машонка сидела напротив. Она стянула с ноги злосчастный шерстяной кирпич, бросила его на табуретку и теперь задумчиво разглядывала пальцы.

На экране телефона горела итоговая статистика стрима: «Заработано: 0,00 руб. Время в эфире: 2 часа 51 минута».

— Ноль, — мрачно произнесла Юльчинбек, глядя в кружку. — Три часа позора, демонстрация квадратного носка, танец богомола — и абсолютный ноль. Мы бездарности. Нас даже озабоченные мужики отвергли.

— Мы не бездарности, Юльчинбек, — отозвалась Машонка, невозмутимо макая овсяное печенье в чай. — Мы просто слишком жадные для этой богадельни.

— В смысле жадные?!

— В прямом, — блондинка пожала плечами. — Обычные вебкамщицы людям иллюзию дарят. Они им улыбаются, сюсюкают, притворяются, что им эти мужики нравятся. А ты Толика чуть через монитор не загрызла за полтинник, а я на них смотрела как на тараканов под плинтусом. Чтобы торговать телом, надо людей любить. А мы их презираем.

— Ага, люди — неблагодарные свиньи, — процедила Юльчинбек, сверля подругу тяжёлым взглядом. — Им иллюзию подавай, да ещё на халяву… Иллюзию… Стоп!

Она замерла с чашкой у самого рта, а затем медленно опустила чай на стол. В её тёмных глазах злость внезапно сменилась холодной, пронзительной ясностью:

— Машонка… Ты гений. У нас был системный сбой в самой бизнес-модели!

— В смысле?

— Мы выкатили на рынок осязаемый продукт! — Юльчинбек указала на вязаный шерстяной прямоугольник на табуретке. — Твой носок был слишком материален. Любой слесарь считает себя экспертом, потому что у носка есть плотность, нитки и углы. Материя тянет нас на дно! Как только ты даёшь плебеям потрогать товар руками, они включают критическое мышление. Значит, физический носитель надо ликвидировать. Продавать нужно то, к чему технически невозможно придраться или предъявить претензии! То, чего нельзя ни потрогать, ни взвесить!

Машонка с подозрением прищурилась, жуя печенье:

— Это как? Ты хочешь продавать людям буквально ничего?

— Хуже! Воздух! — Юльчинбек победно вскочила со стула, и карандаш в её пучке лихо качнулся. — Консервированный вакуум мегаполиса! Чистая синергия понта и пустоты. «Атмосфера Патриарших прудов», «Дыхание богемы», «Свежесть Арбата»! Запечатываем в крафтовые пакеты, клеим красивую этикетку и толкаем по тыще рублей за штуку хипстерам и провинциалам! Себестоимость — ноль рублей! Никаких танцев, никаких сисек, чистая маржа из пустоты!

Машонка посмотрела на сияющую подругу, вздохнула, натянула обратно квадратный носок и спокойно кивнула:

— Ну… воздух хотя бы не просит станцевать богомола. Доставай пакеты.

P.S.

Пользователь Стальной_Бобёр_77, оказавшийся завкафедрой начертательной геометрии одного из сибирских университетов, в то утро так и не ушёл на работу. Он зарисовал по памяти стопу Машонки в трёх проекциях, транспортиром замерил прямые углы шерстяного параллелепипеда и накатал на имя ректора докладную записку об «экспериментальном крахе постулатов Евклида на живом биологическом объекте». После чего ещё три дня настойчиво писал в службу поддержки сайта с требованием «вернуть в эфир девушку с идеальной прямоугольной стопой».

Профессор утверждал, что в вязке носка зашифровано наглядное геометрическое опровержение теоремы Пуанкаре, и был готов задонатить ради науки всю свою квартальную премию. В техподдержке обращение сочли спамом от бота, а Юльчинбек в это время уже надувала через трубочку для коктейля первый мусорный пакет, выводя маркером: «Атмосфера успеха. Лимитированная серия».

Глава 2. Ноготочки от Алиночки

Юльчинбек стояла посреди кухни, скрестив руки на груди, и с брезгливым ужасом наблюдала за реанимационными мероприятиями.

Машонка сидела на табуретке, поджав босые ноги, и с ювелирной сосредоточенностью ковыряла деревянной зубочисткой горлышко пузатого флакона. Лак «Golden Rose» оттенка «Морозная сирень с блёстками» был куплен на карманные деньги ещё к выпускному в девятом классе и давно превратился в монолитный перламутровый гудрон.

— Машонка, прекрати эту эксгумацию, — скривилась брюнетка, поправляя карандаш «Конструктор 2М» в тёмных волосах на макушке. — Этот лак старше твоего первого лифчика! Он окаменел.

Машонка невозмутимо извлекла зубочистку с вязкой сиреневой соплёй и помахала ею в воздухе:

— Он не окаменел, Юльчинбек. Он стабилизировался. Сейчас спирт испарится, я его ровно по ногтю размажу — будет эффект дорогого жемчуга. Бесплатно.

— Размажешь ты его только строительным шпателем! — отрезала Юльчинбек. — Хватит этого колхоза. Ты взрослая женщина, а ведёшь себя как второклассница на продлёнке. Мы идём на профессиональный уход. Я нашла топ-мастера.

— Зачем? Ногти должны просто не рвать капроновые колготки.

— Затем, что у нас должен быть статус! После того как наш вязальный вебкам-стартап показал временный нулевой баланс, мы обязаны держать фасад. Если у девушки нет идеальной парадигмы архитектуры ногтевой пластины, мир вытирает об неё ноги. Я нашла акцию на районе: «Маникюр всё включено: снятие, выравнивание, моделирование, дизайн — четыреста пятьдесят рублей».

Машонка медленно подняла голову и прищурилась:

— Четыреста пятьдесят? Юльчинбек, чашка капучино стоит триста. Что она нам за эти деньги сделает? Ногти рубанком стешёт?

— Она студентка престижной онлайн-академии! Ей нужны модели для наработки портфолио! — Юльчинбек решительно сорвала с вешалки пальто. — Это называется взаимовыгодный бартер. Мы даём ей свои премиальные руки, она нам — элитный миланский стиль. Собирайся, запись через двадцать минут.

***

Студия располагалась в глухом полуподвале жилого дома, между пунктом приёма стеклотары и магазином «Белорусские колбасы». На облупленной железной двери висел криво приклеенный скотчем лист бумаги с надписью фломастером: «Стучите ногами. Алиночка в наушниках, Алиночка пилит ногти».

Юльчинбек ударила каблуком в дверь.

Спустя минуту засов лязгнул. На пороге возникла девушка лет девятнадцати. На ней были розовые спортивные штаны с отвисшими коленями, фартук с золотой надписью «Nail Boss» и защитная маска, уныло болтающаяся на одном ухе. Из-под чёрной бейсболки торчали ядовито-малиновые дреды, под которыми виднелись выбритые под ноль виски.

Взгляд Алиночки был тяжёлым, расфокусированным и полным глубокой экзистенциальной скорби человека, который вчера смешал портвейн с энергетиком, а сегодня проснулся в семь утра.

— Модели? — прохрипела она сдавленным сухим голосом.

— Клиенты, — с достоинством поправила Юльчинбек, протискиваясь мимо неё в коридор.

«Студия» представляла собой комнатку без окон площадью четыре квадратных метра. В углу стоял складной столик из «Икеи», засыпанный плотным слоем белой полимерной пыли так, будто здесь прямо посреди смены взорвался мешок с алебастром.

На стене гордо красовался заламинированный диплом, отпечатанный на струйном принтере: «VIP International Academy of Elite Nail Couture. Присвоена квалификация: Гуру эстетики».

— Проходите, садитесь, — Алиночка шлёпнулась на крутящийся стул, шумно зевнула и натянула на руки синие резиновые перчатки пятидесятого размера, кончики которых свисали с её пальцев, как пустые сосиски. — Ну, кто первая на красоту?

— Я, — Юльчинбек царственно опустилась на шаткий стул напротив и положила руки на валик. — Мне нужно что-то концептуальное. Дерзкое. Отражающее внутренний нерв независимой женщины.

Алиночка мутным взглядом осмотрела тонкие пальцы брюнетки.

— Сделаем стилеты. Длинные. С агрессивным апексом. Это сейчас в Дубае все носят.

— Давайте апекс, — легко согласилась Юльчинбек. — Только поострее.

***

Алиночка щёлкнула тумблером на корпусе дешёвого китайского фрезера.

Аппарат взвыл на тридцати пяти тысячах оборотов с визгом советской бормашины из детской поликлиники. Алиночка взяла металлическую алмазную фрезу в форме кукурузы и без лишних предисловий вгрызлась в кутикулу указательного пальца Юльчинбек.

— Ой! — подпрыгнула брюнетка, вцепившись свободной рукой в край стола. — Вы мне кожу пилите!

— Это не кожа, это птеригий, — монотонно отозвалась Алиночка, даже не моргнув. — Не дёргайтесь, вы мне центровку сбиваете.

Фреза вильнула, соскочила с ногтевой пластины и противно чиркнула по коже. На пальце тут же выступила круглая алая капля.

— Девушка! — взвизгнула Юльчинбек, белея. — Вы же мне палец до надкостницы стесали! У меня кровь хлещет!

Алиночка с невозмутимостью патологоанатома отложила жужжащий аппарат, щедро плеснула на ватный диск спиртом и с размаху прижала его прямо к срезу. Юльчинбек на стуле выгнулась дугой и тихо зашипела сквозь зубы.

— Ой, ну всё ясно, — вздохнула Алиночка. — Кутикула ползучая, сосуды поверхностные, капиллярная сетка воспалённая. Вы кофе с утра пили? Вот у вас кровь под давлением и фонтанирует, а мастер виноват. Пощиплет пару секунд, зато дезинфекция. Терпим, красота требует жертв.

— Я пью… только чай! — со слезами на глазах просипела Юльчинбек.

Машонка, сидевшая напротив на драном пуфике, с нарастающим ужасом смотрела на багровеющий ватный диск.

— А теперь — архитектура и моделирование, — Алиночка со стуком выставила на стол банку с мутным гелем, пахнущим ацетоном, эпоксидкой и жжёной резиной.

Лопаткой, больше похожей на строительный шпатель, Алиночка зачерпнула гель, шлёпнула на ноготь Юльчинбек полусантиметровую лепёшку и железной хваткой запихнула её палец в ультрафиолетовую лампу.

— Быстро сушим! Не шевелить!

Прошло ровно четыре секунды.

Глаза Юльчинбек полезли на лоб. Дешёвый полимер под ультрафиолетовыми диодами вступил в яростную экзотермическую реакцию. Толстый слой не просто застывал — он вскипел, вплавляясь в ноготь с температурой раскалённого утюга.

— Пусти! — захрипела Юльчинбек, пытаясь вырвать руку из пластиковой пасти лампы. — Оно жжёт! Оно мне кость плавит!

— Руку на месте держать! — рявкнула дипломированный мастер Алиночка, тисками сжав запястье клиентки. — Дёрнешься — апекс поплывёт, ноготь клюнет, весь каркас коту под хвост! Жжёт — значит, схватка полимера пошла! Двадцать секунд потерпеть не можешь, а рожать как будешь?!

Юльчинбек беззвучно выла, суча ногами под столом и выбивая дробь каблуками по гулкому подвальному линолеуму.

Спустя три с половиной часа непрерывной инквизиции процедура наконец подошла к финалу.

Юльчинбек сидела перед столиком с десятью торчащими во все стороны пластиковыми пиками. Это были не просто длинные ногти. Это были пятисантиметровые, бугристые, ядовито-бордовые стилеты, хищно загибающиеся вниз, словно когти степного орла. Пальцы брюнетки пульсировали тупой ноющей болью, два сустава украшали детские пластыри с единорогами, а слой окаменевшего геля по прочности не уступал танковой броне — казалось, теперь Юльчинбек могла голыми руками крошить силикатные кирпичи.

— Готово, — Алиночка стянула перчатки, вытерла нос рукавом и самодовольно прищурилась. — Бомба. Чистый эпатаж. С тебя четыреста пятьдесят.

Она перевела взгляд на Машонку:

— Так, красотка, теперь твоя очередь. Садись, руку на валик.

Машонка вжалась в пуфик, побелев до состояния мела:

— Я… я передумала. Мне бы только форму придать. Пилочкой. Стеклянной. И всё.

— Чего тут пилить, у тебя длина под ноль, как у первоклашки, — фыркнула вошедшая в раж Алиночка. — Сделаем экспресс-покрытие в один тон. База, цвет, топ — пять минут, и свободна.

Она выудила со дна ящика облупленный флакон с розовым лаком, остервенело постучала им о край стола и бодро залила Машонке все ногти на левой руке. На правой кисти дело застопорилось: покрыв указательный и средний пальцы, кисточка сипло хлюпнула воздухом и вытащила наружу лишь вязкую резиновую соплю с засохшими хлопьями пигмента.

Алиночка потрясла засохшим флаконом над столом, вздохнула, полезла в пластиковую коробку и вытащила флакон цвета болотной тины:

— Ладно. Сделаем асимметричный колор-блок. В Париже сейчас все так ходят.

В итоге у Машонки ногти на левой руке и два пальца на правой приобрели цвет увядшей пыльной розы, а безымянный и мизинец стали похожи на замшелые камни со дна болота. На оставшийся большой палец мастер для баланса композиции поверх тины влепила помятую фольгированную наклейку с изображением то ли ананаса, то ли саркофага Чернобыльской АЭС.

— Шедевр, — вынесла вердикт Алиночка, быстро сгребая со стола мятые сторублёвки. — Вообще-то за сложную геометрию и авторскую инкрустацию ещё полтинник сверху полагается, но я вам как студенткам скинула. Через три недели жду на коррекцию, апекс зубами не грызть!

***

Первые проблемы начались прямо у подъезда.

Юльчинбек решила проверить время и привычным широким жестом сунула руку в карман пальто. Пятисантиметровые стилеты со скрежетом вспороли синтетическую подкладку, запутались в нитках и намертво заклинили кисть внутри.

— Блин! — зашипела брюнетка, дёрнув плечом. Карман с сухим треском лопнул по шву. — Машонка, помоги! У меня пальцы не сгибаются, я телефон ухватить не могу!

— Сама доставай, — буркнула Машонка, испуганно разглядывая свои ногти на весу. — Я руками вообще шевелить боюсь, у меня колор-блок не высох, и ананас на пальце, кажется, ещё дышит.

Телефон Юльчинбек в конце концов просто вытряхнула через дыру в подкладке. Но в прихожей ситуация окончательно вышла из-под контроля.

Юльчинбек с порога рванула в туалет, но на пути к спасению встали узкие джинсы с тугой металлической молнией. Попытка подцепить мелкую собачку замка закончилась тем, что скользкий стилет сорвался и остро полоснул брюнетку по голому животу прямо над поясом.

— Ай! Он же как скальпель заточен! — взвыла Юльчинбек, в панике прыгая на одной ноге посреди коридора. — Машонка, бросай ананас, расстегни мне штаны! Быстрее, у меня сейчас мочевой пузырь лопнет!

Машонка медленно приблизилась, с опаской взялась двумя пальцами за собачку и потянула вниз:

— Юльчинбек, не маши граблями. Ты выглядишь как Фредди Крюгер, у которого сломался замок на ширинке.

— Не смешно! Как с этими пиками вообще выживают?!

Из туалета она вышла минут через десять: тихая, просветлённая и без единой попытки обсудить подробности.

Чтобы хоть немного прийти в себя, Юльчинбек плюхнулась за кухонный стол и потянулась к смартфону.

Однако экран встретил её сухим перестуком: цок-цок-цок. Сенсор на касания пластика не реагировал.

— Да снимись ты с блокировки! — зарычала Юльчинбек.

Потеряв терпение, она нависла над столом и со свирепой точностью вбила четырёхзначный пароль… кончиком собственного носа.

Экран услужливо мигнул.

— Сработало, — тяжело дыша, просипела брюнетка, скашивая глаза к переносице.

— Удобно, теперь зимой тебе можно перчатки не снимать, — невозмутимо одобрила Машонка.

Попытка попить чаю добила остатки гордости.

Пальцы Юльчинбек со стилетами попросту не пролезали в тонкую фарфоровую ручку чашки. Когда брюнетка попыталась обхватить чашку обеими ладонями, когти со звоном заскользили по гладкому фарфору. Чашка вильнула, и горячий чай плеснул прямо на стол.

— Всё! Хватит! — взревела Юльчинбек, отталкивая чашку предплечьем. — Срезай их нафиг! Неси кусачки! Плоскогубцы неси! Я себе ночью глаз выколю, если нос почесать вздумаю!

Машонка сходила в прихожую, погремела железками и принесла тяжёлые советские плоскогубцы с синей изолентой на ручках.

Сев напротив, она осторожно приладила стальные челюсти плоскогубцев к кончику среднего бордового стилета, сжала ручки и со всей дури потянула вбок, словно проверяя коготь на излом. Металл противно взвизгнул и соскользнул. На бронебойном апексе не осталось даже царапины. Зато собственное ногтевое ложе Юльчинбек отозвалось такой дикой болью, будто палец защемило корабельным люком.

— Сто-о-ой! — заголосила Юльчинбек, в ужасе отдёргивая руку к груди. — Оно с мясом отходит! Оно намертво приросло!

Машонка опустила инструмент, задумчиво звякнула металлом по несгибаемому стилету и спокойно подытожила:

— Алиночка не врала. Апекс встал на века. Если дёрнуть сильнее — стилет останется целым, а оторвётся рука вместе с локтевым суставом.

***

К полуночи в квартире воцарился мрачный статус-кво.

Юльчинбек лежала на диване словно мумия в саркофаге, вытянув руки по швам и боясь шелохнуться. Каждое неловкое движение грозило распороть обивку или продырявить собственную футболку.

Машонка сидела внизу, прямо на паласе перед диваном, скрестив ноги по-турецки, и с философским смирением медитировала в темноту. Левую руку с розовыми ногтями она держала высоко в воздухе, растопырив пальцы, словно хирург перед полостной операцией.

— Машонка…

— Что?

— Включи телевизор. Сил нет в этой тишине лежать.

— Пульт вон там, возле тумбочки.

— Ну так дотянись и подай.

— Не могу, — печально вздохнула блондинка. — Я правой рукой на палас оперлась. Болотная тина так и не высохла, она намертво схватилась с ворсом. Если я сейчас дёрнусь — оторву ногти вместе с мясом.

— А левой рукой?!

— Левую я сушу, она ещё липнет. У меня из всего тела функционален только чернобыльский ананас на большом пальце. Но я им пульт не подцеплю.

Юльчинбек скосила глаза на свои растопыренные бордовые пики, затем поглядела на одинокий ананас подруги, сиротливо торчащий над паласом, и криво, вымученно усмехнулась:

— Зато… четыреста пятьдесят рублей. Экономия.

— Колоссальная, — согласилась Машонка, не отрывая взгляда от пола. — Отдать четыреста пятьдесят рублей, чтобы потерять способность почесать нос и умереть с голоду перед закрытой пачкой чипсов. Зато на открывашках теперь сэкономим.

— В смысле?

— Завтра пойдём в магазин за тушёнкой. Без кольца, самой дешёвой. Ты своими стилетами любую жестянку с одного удара вскроешь.

Юльчинбек представила эту картину, зажмурилась и нервно хихикнула:

— А если в переходе хулиганы привяжутся?

— Хулиганы увидят твои когти, сами тебе кошельки отдадут, — зевнула Машонка. — А потом в зоопарк позвонят и скажут, что по району гуляет агрессивный птеродактиль с хорошим метаболизмом.

Юльчинбек повернула голову, посмотрела в тёмное окно, вздохнула и осторожно, зажав шуршащую пачку крабовых чипсов между запястьями, поднесла её к лицу подруги:

— Ладно. Вскрывай пачку зубами, Машонка. Будем ужинать как настоящие светские львицы.

P.S.

Когти Юльчинбек продержались чуть больше недели, но за это время квартира понесла катастрофический урон: тюль в гостиной превратился в бахрому, дверная ручка в ванной была вырвана с мясом, а подкладка любимого пальто нещадно изрезана в лапшу. Впрочем, уже к третьему дню Юльчинбек взяла реванш. Она виртуозно приноровилась вызывать лифт локтем, вскрывать стилетом банки со сгущёнкой за четыре секунды и строчить сообщения носом со скоростью опытной машинистки.

А Машонка той ночью, пытаясь освободиться от паласа, случайно изобрела «мохнатый маникюр». В институте студенты-дизайнеры приняли волосатые ногти за дерзкий эко-авангард и две недели выпрашивали контакты её парижского мастера. Машонка никого не разочаровывала и честно давала всем желающим номер полуподвального салона «Ноготочки от Алиночки».

Глава 3. Аллея авторов

Юльчинбек сидела на диване, поджав длинные ноги, и вела яростную разведку в соцсетях. Она уже худо-бедно приспособилась к пятисантиметровым бронебойным стилетам от Алиночки и наловчилась свайпать ленту роликов костяшкой согнутого пальца, удерживая смартфон на весу, словно хрустальную вазу.

— Машонка, мы деградируем, — отчеканила Юльчинбек, прищурившись в экран. — Пока мы интеллектуально гниём на этом диване, шестнадцатилетние школьницы поднимают по двести тысяч за выходные. Чистыми! Наличкой!

Машонка лежала рядом на животе, подперев щёку ладонью, и меланхолично инспектировала собственную руку. Её вынужденный «мохнатый маникюр» за последние дни заметно полинял: рыжий синтетический ворс местами вытерся, обнажив бугристую зелень, отчего пальцы стали похожи на побитый молью мох. Лишь золотой чернобыльский ананас на большом пальце держался намертво, переливаясь в лучах люстры.

— Каким образом? — тихо уточнила блондинка, задумчиво подув на плешивый мизинец. — Они что, берут деньги за то, что объясняют бабушкам, как включить Wi-Fi?

— Какая же ты тёмная! — Юльчинбек ткнула костяшкой в паузу и развернула телефон к подруге. — В эти выходные фестиваль «Гик-Кон». Там есть «Аллея авторов». Малолетки калякают на планшетах китайских мальчиков с большими глазами, печатают на самоклейке и продают по триста рублей за квадратный дециметр бумаги! Это же стопроцентная маржинальность из воздуха! Родители дают подросткам деньги на обеды, а те спускают всё на наклейки! Мы обязаны зайти в эту нишу. С нашим бэкграундом в креативных индустриях мы этих зумеров на молекулы разберём!

Машонка с сомнением посмотрела на хищные ногти Юльчинбек:

— А рисовать ты как будешь, Юльчинбек Руки-Ножницы? Тебе с такими когтями только капусту на зиму шинковать.

— Я буду руководить арт-дирекшеном! — парировала брюнетка. — А рисовать будешь ты. У тебя пальцы целые.

— Я не умею рисовать мальчиков, — невозмутимо отозвалась блондинка. — Я могу нарисовать кота.

— Отлично! Коты — это базовый триггер, маскоты правят миром! Рисуй кота. Главное — добавь экзистенциальной драмы. Чтобы у него в глазах читались тяжёлая судьба, травма детства и дефолт девяносто восьмого года. Отаку это обожают.

***

Творческий процесс сразу пошёл по сценарию производственной катастрофы.

Машонка вооружилась чёрным маркером, но стоило ей вывести на листе аккуратную круглую мордочку, как над столом коршуном нависла Юльчинбек.

— Стоп! Слишком банально! — брюнетка экспрессивно взмахнула рукой, задев свежий рисунок пятисантиметровым стилетом. Длинный коготь прочертил по морде жирную косую борозду. — Где надлом? Где подростковая рефлексия? Закрашивай щёку, делай ему суровые самурайские скулы!

Машонка флегматично залила половину головы чернилами. Кот мгновенно приобрёл похмельное выражение медведя-шатуна.

— Теперь уши! У зумеров тренд на киберпанк, вытягивай уши вверх, как антенны! — командовала Юльчинбек.

Уши послушно взметнулись вверх, как спаренные радары ПВО.

— А хвост куда? — тихо спросила блондинка, уперевшись маркером в нижний край листа. — Бумага кончилась.

— В искусстве нет границ, Машонка! Включай вертикальную синергию! Рисуй сверху!

Пожав плечами, Машонка вывела толстую кривую загогулину прямо из кошачьего темечка. Линия взмыла в небо и застыла над приплюснутой головой гигантским вопросительным знаком.

— Готово, — вздохнула блондинка, роняя маркер и отодвигая лист. — Кажется, он похож на баклажан, в который попала молния. И, если честно, это… какая-то фигня. Может, ну его нафиг? В мусорку?

Юльчинбек отступила на два шага, прищурилась и благоговейно заломила руки:

— Машонка… Ты что, прикалываешься? Ты гений авангарда. Это же не просто кот. Это концептуальный шедевр! Это японский психологический хоррор! Это манифест экзистенциального ужаса! Хвост из черепа — метафора токсичных мыслей, разрывающих зумера изнутри! Мы назовём его «Сатору-Степан». Главный маскот закрытой андерграундной манги «Токийская скорбь». Одевайся, едем в печать!

В круглосуточном «Копицентре» у метро сонный оператор за триста рублей загнал чудовище в сканер, уменьшил и распечатал на листах самоклеящейся бумаги триста одинаковых чёрно-белых мутантов.

Вернувшись домой, Юльчинбек подсчитала бюджет и решительно отвергла лишние траты:

— Профессиональная матовая ламинация стоит тысячу двести. Это грабёж. Мы проведём термофиксацию сами. По швейцарской технологии.

«Швейцарская технология» развернулась на кухонном столе: самоклейка внахлёст закатывалась широким упаковочным скотчем, накрывалась газетой «Вечерняя Москва» и проглаживалась советским утюгом на максимальном нагреве.

Кухня моментально наполнилась удушливым химическим смрадом палёного полиэтилена.

Скотч под утюгом вскипел и пошёл судорогой. Плёнка вздулась плотными мутными пузырями, а типографская краска газеты намертво впечаталась в глянец. Зеркально отражённый кириллический шрифт лёг ровно поперёк перекошенной морды Сатору-Степана. От неравномерного жара листы самоклейки покоробились и задрали края, став похожими на гигантские чипсы «Принглс».

Юльчинбек победно подцепила острым когтем остывающий, выгнутый лист:

— Блеск. Тактильный крафтовый гранж с эффектом объёма. Садись вырезать ножницами, завтра нас ждут сотни тысяч.

Машонка посмотрела на волнистый пузырчатый лист инфернальных стикеров, с которого десятки Сатору-Степанов с хвостами на макушках взирали на неё с неприкрытой ненавистью:

— Если мы это продадим, нас проклянут японские духи манги.

***

Павильон конвента «Гик-Кон» встретил девиц плотной стеной влажного тепла.

В огромном ангаре стоял густой, ядрёный коктейль из запахов: воняло дешёвыми синтетическими париками, термоклеем, лаком для волос сильной фиксации, потом сотен подростков и заваренным в пластиковых стаканчиках «Дошираком». Вокруг бродили двухметровые рыцари из поролона, девочки в коротких юбках с мечами из пенопласта и юноши с нарисованными кошачьими усами.

На «Аллее авторов» кипела светская жизнь.

Опытные художницы выставили ровные ряды мерцающих акриловых фигурок, голографических открыток, металлических значков и длинных подушек-обнимашек с томными эльфами. Возле их столов стояли длинные очереди восторженных школьниц, шуршащих родительскими купюрами.

Наши героини стол заранее не бронировали — Юльчинбек заявила, что «депозиты платят лохи, а акулы бизнеса берут пространство нахрапом».

Они просто втиснулись на свободный край длинного стола в проходе, накрыли его куском чёрной подкладочной ткани и водрузили перед собой коробку из-под сапог с размашистой надписью золотым маркером: «TOKYO PRIVATE DROP. Концептуальный авангард. 300 руб. Сдачи нет».

На фоне пёстрого плюшевого маскарада обе подруги выглядели пугающе чужеродно. Высокие, длинноногие, на каблуках и в строгих приталенных пиджаках, они напоминали топ-моделей, которых по ошибке отправили выбивать долги с детского утренника. Юльчинбек агрессивно барабанила кроваво-бордовыми стилетами по картонной крышке, а Машонка в своём неизменном ободке с ушками безмятежно разглядывала висящего под потолком надувного дракона.

Поток косплееров огибал их столик, как корабли обходят риф. Подростки испуганно косились на обувную коробку, доверху набитую скрюченными, волнистыми наклейками. Сквозь мутные пузыри вздувшегося скотча на них скалился чёрно-белый уродец с хвостом из темечка. Заметив его, косплееры ускоряли шаг.

— Почему нет конверсии? — процедила Юльчинбек, сверкая тёмными глазами. — Где ажиотаж?!

— Юльчинбек, они нас боятся, — заметила Машонка. — Ты цокаешь когтями как Фредди Крюгер, а наш кот выглядит так, будто он умер ещё до печати.

***

Наконец возле их коробки остановился первый потенциальный клиент.

Это был массивный парень лет семнадцати в самодельных доспехах Космодесантника из игры «Вархаммер», склеенных из туристических ковриков и покрашенных серебрянкой из баллончика. От него пахло свежей краской и юношеским максимализмом.

Космодесантник, скрипя тугими наколенниками, наклонился к столу. Двумя пальцами в серебристой перчатке он неуклюже подцепил пузырчатый стикер и сквозь прорезь в шлеме прогудел:

— Э-э-э… А из какого это тайтла? Что-то я в онгоингах такого не видел. Это демон какой-то?

Юльчинбек мгновенно включила режим премиального менеджера:

— Это Сатору-Степан, молодой человек. Главный герой закрытой манги тиражом пятьдесят копий в токийском андерграунде. Эксклюзив! В интернет не выкладывался по соображениям цензуры. Бери сейчас за триста, через год выставишь на закрытом аукционе за две тыщи баксов.

Парень поскрёб шлем на затылке:

— А чё он кривой такой? И пахнет… как будто его подпалили.

— Это крафтовая термоусадка! — отрезала брюнетка, хищно сверкнув ногтями. — Эффект пепла Хиросимы! Ручная работа!

Тут к коробке подошла хрупкая девочка в костюме лесной эльфийки с длинными накладными ушами и в зелёном парике. Она брезгливо взяла наклейку, покрутила в руках и пискнула:

— Фу… А почему у него хвост из головы растёт? У котов хвост сзади должен быть. Это анатомическая ошибка!

Машонка медленно подняла голову. В её обычно безмятежных глазах внезапно полыхнул смертельно опасный огонёк оскорблённого художника. Однако на миловидном лице ни один мускул не дрогнул.

— Это не хвост, — негромко, со сталью в голосе произнесла блондинка. Она перевела взгляд с накладных ушей на зелёный парик и, выдержав леденящую паузу, процедила по слогам: — Де-воч-ка… эльф.

В воздухе повисла звенящая тишина.

Юльчинбек рядом судорожно поперхнулась воздухом и в панике округлила глаза. В её голове мгновенно вспыхнул до неприличия конкретный образ того, чем именно Машонка сейчас назовёт этот отросток и в какие анатомические детали окунёт юную эльфийку.

— Машонка, не надо… — в ужасе просипела брюнетка, выставив вперёд растопыренную ладонь с когтями.

Накладные уши эльфийки, казалось, сами ощутили могильный холод этой паузы и мелко задрожали. Она нервно сглотнула и едва слышно пискнула:

— А… а что это?

— Это антенна экзистенциального ужаса, — ровным, загробным шёпотом произнесла Машонка. — Кот пожертвовал телом ради ментальной связи с пустотой. Антенна проросла через мозжечок, чтобы принимать сигналы вселенской скорби. Каждый раз, когда ты радуешься жизни, Сатору-Степан принимает волну боли за всё живое. Он страдает за всех нас, чтобы ты могла ходить тут с резиновыми ушами. А ты посмела назвать его подвиг анатомической ошибкой? Ты готова разделить его муку за триста рублей? Или хочешь, чтобы пустота пришла за тобой прямо сюда?

Эльфийка побелела как мел. Она торопливо швырнула проклятый стикер обратно в коробку, в панике прижала ладонями резиновые уши и отшатнулась:

— Вы… вы сумасшедшие…

После чего развернулась и растворилась в толпе.

Космодесантник в доспехах перевёл взгляд с Машонки на Юльчинбек, чьи бордовые когти барабанили по столу со скрежетом гильотины.

— Я… я возьму. Только не проклинайте. Во славу Императора!

Он суетливо полез под нагрудник, вытащил мятую пятидесятирублёвую купюру, бросил её в коробку, стиснул в перчатке сморщенный стикер и, тяжело скрипя ковриками, дал задний ход.

— Скидка для первого клиента, — процедила Юльчинбек ему вслед. — Сегодня только для вас.

***

В шесть часов вечера фестиваль начал угасать.

В полутёмном павильоне валялись пустые стаканчики из-под кофе, обрывки скотча и блёстки.

Девушки сидели на краю стола. В обувной коробке сиротливо лежали двести девяносто девять пузырчатых котов и одна пятидесятирублёвая бумажка.

— Пятьдесят рублей, — констатировала Юльчинбек, со злостью разглядывая мятую купюру. — Минус триста на печать, минус сто на скотч. Наш чистый финансовый результат: минус триста пятьдесят рублей. Анимешники — примитивные существа. Они не доросли до психоделического авангарда.

— Они не примитивные, они просто ранимые, — меланхолично отозвалась Машонка, болтая ногами. — Люди пришли в поролоновых костюмах походить и лапши поесть, а мы им в лицо суём экзистенциальную кошачью агонию и сигналы из пустоты, да ещё с запахом палёного скотча. К тому же наш Степан реально похож на баклажан, попавший под товарняк. Я бы сама от него с визгом убежала.

Юльчинбек уже открыла рот, чтобы выдать язвительную тираду о слепоте масс, но её взгляд случайно упал на соседний столик, где сворачивала экспозицию спокойная девушка с русой косой в льняном сарафане. На её импровизированном прилавке стояли кривоватые самодельные восковые свечи, облепленные сухой лавандой и еловыми шишками.

Перед тем как убрать картонку с ценником, девушка спрятала в поясную сумку толстую пачку наличных. На картонке аккуратным почерком было выведено: «Аромасвеча из натурального пчелиного воска — 1 500 рублей. Сбор трав Горного Алтая — 1 800 рублей».

Юльчинбек замерла.

Её зрачки расширились. Усталость, злость и позор сегодняшнего дня испарились без следа. В глубине тёмных глаз брюнетки с первобытной мощью разгорелся новый, ещё более страшный пожар.

Она медленно повернула голову к Машонке:

— Машонка…

— Нет, Юльчинбек.

— Ты видела?!

— Я видела шишки.

— Какие шишки! Полторы тыщи рубасов! — Юльчинбек вскочила, и её длинные ногти впились в край стола. — За кусок топлёного парафина с веником! Себестоимость воска на рынке — сто рублей за ведро! Трава во дворе вообще на шару! Мы убьём этот рынок крафтовой эстетики! Мы наварим своих авторских свечей!

Машонка посмотрела на коробку с котами, потом на пустой кошелёк, тяжело вздохнула и поправила розовые ушки:

— Только давай без лаванды. Лаванда — это банально. Добавим что-нибудь… ядрёное. Для иммунитета.

— Добавим! Самый эксклюзив замутим! — просияла Юльчинбек. — Пошли домой, Сатору-Степана пустим на растопку воска!

P.S.

Парень в доспехах Космодесантника приклеил кривой стикер на свой боевой щит. На следующий день на ролевом полигоне в лесу щит признали «Артефактом Древнего Хаоса, излучающим чистую варп-скверну», а самого парня единогласно назначили главным злодеем сезона. Новоявленный злодей был в таком восторге от свалившегося авторитета, что ещё полгода искал в соцсетях бренд «Tokyo Private Drop» и двух длинноволосых богинь с когтями, чтобы заказать у них целую партию «проклятых икон».

Найти их не получилось. Профиль Юльчинбек улетел в теневой бан: она терроризировала оптовиков технического парафина голосовыми сообщениями в три часа ночи, предлагая расплатиться за партию сырья «авторскими стикерами с высоким инвестиционным потенциалом».

Глава 4. Шоколадный загар

Юльчинбек стояла перед зеркалом в прихожей, критически изучая своё голое плечо. Кожа отливала той подозрительной белизной, какой обычно отличаются люди, перезимовавшие в тёмном погребе вместе с прошлогодней картошкой.

— Машонка, мы выглядим дёшево, — отчеканила Юльчинбек, поправляя съехавший пучок. — В нас нет лоска. Мы как два непропечённых пирожка с ливером. Нам срочно нужен дубайский бронзовый загар!

Машонка сидела на пуфике, пытаясь завязать шнурок на кроссовке. Её разноцветные ногти от Алиночки — семь розовых, два болотных и золотой ананас — уже слегка облупились по краям, придавая рукам вид старинной византийской мозаики.

— Зачем нам Дубай? Там жара, и песок из трусов потом неделю не вытряхнешь.

— Затем, что загар — это маркер статуса! — Юльчинбек победно потрясла телефоном. — Если женщина смуглая, мир понимает: она только что сошла с чужой яхты. Я нашла акцию: студия загара в соседнем доме, в том же подвале, где ногти делали! «Вертикальный турбо-солярий „Люксор-Премиум“, эффект Бразилии за пятнадцать минут — тысяча рублей за двоих!»

Юльчинбек попыталась рывком застегнуть молнию на куртке, но длинные стилеты соскользнули с бегунка. Раздался сухой хруст.

Коготь на указательном пальце правой руки отломился у самого основания и отлетел в угол коридора.

Юльчинбек посмотрела на оголённый палец, потом на оставшиеся девять пик и злорадно усмехнулась:

— Минус один. Ничего, девять когтей для светской львицы вполне достаточно. Собирайся, яхта ждёт!

***

Студия загара «Солнышко для тебя» располагалась через дверь от Алиночки.

Открыла им женщина лет сорока пяти. Звали её Люба.

Люба была в махровом халате с леопардовым принтом, а её кожа имела такой плотный, ядрёный оттенок горького шоколада фабрики «Бабаевский», будто она родилась прямо внутри раскалённой духовки. В руке Люба держала полулитровую кружку с отбитой ручкой и золотой надписью «Лев по гороскопу».

— Вы по купону? — глухим, утробным контральто поинтересовалась хозяйка, оценивающе оглядывая девиц.

— Мы на вертикальный турбо-солярий, — Юльчинбек втянула щёки, изображая топ-модель. — Хотим ровный загар с нотками какао.

Люба шумно подула в кружку, поднимая волну густого кофейного пара:

— Солярий не работает. Лампы устали светить, у них профилактика. Светить шестнадцать часов подряд — это адский труд, девочки. Лампам тоже нужен отпуск. Будем делать бесконтактное тростниковое напыление. Новейшая технология, ложится ровнее ламп. Раздевайтесь до белья.

Она завела их в крошечную каморку с кафельным полом и вручила каждой по одноразовому набору.

В наборе лежали синяя шапочка-шарлотка для душа и нечто чёрное, синтетическое, размером с чайный пакетик, на двух ниточках.

— Это что? — Машонка брезгливо подняла ниточку двумя пальцами. — Стринги для хомяка?

— Это одноразовое бикини стандарта «евро-люкс», — отрезала Люба из-за шторки. — Натягивайте, не стесняйтесь. Чего я там не видела? Меня голыми булками не напугаешь.

Юльчинбек попыталась натянуть синтетическое недоразумение, но оставшиеся когти сыграли с ней злую шутку: острый стилет среднего пальца левой руки мгновенно вспорол хлипкую ткань, резинка лопнула, а сам коготь с громким щелчком зацепился за холодный кафель и отвалился.

— Чёрт! — зашипела Юльчинбек, прижимая ушибленный палец. — Минус два! Осталось восемь!

— Хватит крушить салон, — Люба отодвинула шторку. Оценив масштаб катастрофы, она просто повязала Юльчинбек вокруг бёдер кусок полиэтиленовой плёнки: — Так сойдёт. Встали к стенке, руки в стороны, как на расстреле.

***

В углу каморки стоял пластиковый распылитель, до боли похожий на садовый опрыскиватель от колорадских жуков. Люба пару раз качнула помпу, прицелилась, нажала на курок… Аппарат издал чахоточный кашель, плюнул на кафель густым коричневым сгустком и намертво сдох.

— Забился, зараза, — констатировала Люба без тени смущения. — Ничего. Ручной труд надёжнее автоматики. Переходим на элитное мануальное нанесение.

Она достала из-под раковины мутную пятилитровую канистру с полустёртой этикеткой «Шоколадный соблазн. Концентрат экстра-бронз для профессионалов». Отвинтила крышку, с глухим бульканьем плеснула бурую жижу на пластиковый поднос, после чего с хрустом разорвала полиэтиленовую упаковку и швырнула рядом две новенькие жёлтые губки для мытья посуды.

— Вы… вы будете красить нас губками для посуды?! — опешила Юльчинбек.

— Это мелкопористый спонж высокой плотности, — невозмутимо парировала Люба, щедро макая поролон в вязкий концентрат. — Жёсткой зелёной стороной снимем ороговевший эпителий, мягкой жёлтой — вобьём пигмент в поры. Чтобы градиент лёг как влитой.

Она подошла к Машонке и с размаху припечатала холодную склизкую массу к её голой ключице.

— Ой-й-й! — взвизгнула блондинка, поджав пальцы на ногах. — Она ледяная! И пахнет… как будто шоколадку уронили в квас!

— Терпи, амазонка! — Люба с силой маляра третьего разряда принялась остервенело натирать тело Машонки коричневой жижей, совершая широкие круговые движения от ушей до щиколоток.

Следом под раздачу попала Юльчинбек. Люба, не сбавляя оборотов, прошлась по её бёдрам, животу и шее с яростью человека, оттирающего пригоревшую кастрюлю. В процессе этой экзекуции Юльчинбек дёрнулась и со всего маху чиркнула рукой о шершавую штукатурку. Ещё один длинный стилет отломился и звякнул о кафель. «Семь», — машинально отметила про себя Юльчинбек.

Через двадцать минут обе девушки стояли посреди каморки, липкие, блестящие и бурые, напоминая двух антилоп, искупавшихся в весенней канаве на просёлочной дороге.

— Всё, ласточки, процедура окончена, — Люба вытерла коричневые ладони о леопардовый халат. — Теперь главное: шесть часов никакой воды, не потеть и руками себя не лапать. Сидеть дома голышом и сохнуть. Пигмент сейчас начнёт с вашей кожей в реакцию входить. Пахнуть будете, как куры-гриль. Это нормально, не пугайтесь. Загар проявится к вечеру, и держаться будет недели две. С вас тысяча.

Юльчинбек, стараясь не касаться сумки липкими ладонями, подцепила уцелевшими когтями мятую тысячу рублей и протянула её Любе. Деньги ловко исчезли в леопардовом кармане.

***

Натягивать одежду на влажный липкий концентрат было равносильно капитуляции. В итоге девицы просто накинули распахнутые куртки прямо на голое тело, прижали полы локтями, выскочили во двор и спринтом добежали до своего подъезда.

В полумраке первого этажа глухо гудело: старый лифт со скрежетом и лязгом неторопливо спускался сверху.

— Сюда кто-то едет! — паническим шёпотом выдавила Юльчинбек, вжимаясь в стену. — А вдруг там Клавдия Семёновна? Или мужик с овчаркой? Если двери откроются, а мы тут такие — нас в дурдом сдадут! Пешком, живо!

Подъём на четвёртый этаж превратился в мучительный танец парализованных крабов. Они поднимались крадучись, в глубоком полуприседе, широко расставляя колени и держа руки на весу, чтобы мокрые бёдра и подмышки ни в коем случае не соприкасались.

Но марш-бросок дал о себе знать. От духоты в подъезде, темпа и панического страха у Машонки уже на втором пролёте выступили первые предательские капли пота.

Возле своей квартиры Юльчинбек попыталась выудить связку ключей из кармана. Мокрые пальцы соскальзывали, брюнетка нервничала, дёрнула застрявший в скважине ключ вбок — звонкий щелчок о стальную накладку — и коготь безымянного пальца левой руки отлетел на коврик.

— Минус четыре! — прошипела Юльчинбек, распахивая дверь ногой. — Ровно шесть в строю! Быстро в хату, пока нас соседи не сдали в биолабораторию!

Оказавшись внутри, подруги рухнули на расстеленные по дивану старые простыни, и тут началась бытовая пытка.

Сидеть голышом в остывающей квартире было зябко, но накрыться пледом или надеть пижаму означало содрать пигмент к чертям. Малейшее движение отзывалось мерзким звуком отдираемого скотча: кожа намертво прилипала к простыне, а сгибы коленей и локтей превратились в клейкие ловушки. Они сидели неподвижно, как две восковые фигуры, боясь даже вздохнуть.

А затем изменился запах.

Химическая какао-отдушка выветрилась без остатка, а дигидроксиацетон из Любиной канистры окончательно вступил в реакцию с эпидермисом. По комнатам поплыл тяжёлый дух варёных сосисок и сырого дрожжевого теста.

Юльчинбек осторожно потянула носом воздух:

— Машонка… У нас что, пельмени под диваном протухли?

— Это не пельмени, — деревянным голосом отозвалась блондинка, тупо глядя перед собой. — Это я. Я пахну как буфет на автовокзале перед закрытием.

И тут они заметили, что загар начал проявляться по-настоящему. Превозмогая липкость, девицы проковыляли к большому зеркалу в прихожей — и застыли.

Это была катастрофа континентального масштаба. Любина «мануальная техника» разделила подруг на два разных вида фауны.

Юльчинбек была полосатой. Она выглядела в точности как зебра, которую только что вытащили из горящего сарая. Там, где Люба нажимала губкой сильнее, проступили полосы цвета пережаренного цикория. Там, где поролон прошёл вскользь, сияла бледная кожа. На шее и рёбрах этот рисунок полосатого шлагбаума читался с пугающей чёткостью.

Машонка выглядела ещё колоритнее. Поскольку на лестнице пот не стекал, а собирался кляксами, то теперь её живот, плечи и бёдра покрывали крупные асимметричные бурые материки с белыми проплешинами, а ладони стали ядовито-морковными.

— Юльчинбек… — прошептала Машонка, поднимая пятнистую руку. — Я похожа на корову Милку альпийской породы. Только злую и копчёную. Меня можно сдавать на мясокомбинат.

Юльчинбек посмотрела на свои полосы, потом на шесть уцелевших когтей:

— А я зебра. Сбежавшая из провинциального шапито.

Она попыталась потереть шею влажной салфеткой. Салфетка мгновенно стала коричневой, но полоса на коже не исчезла — она лишь размазалась шире, образовав на горле подобие грязного следа от ошейника.

— Не смывается, — подытожила брюнетка, глядя на отражение остекленевшим взглядом. — Въелось намертво. Люба сказала — две недели. Две недели позора на районе.

Машонка подошла вплотную к зеркалу, присела, внимательно изучая свои пятнистые голени, и вдруг выдала своим фирменным задумчивым тоном:

— А знаешь, почему краска так легла?

— Потому что Люба криворукая малярша-самоучка?!

— Нет, — Машонка погладила ногу. — Потому что мы мохнатые. Глянь: у нас по всему телу мелкий светлый пушок. Краска на него налипла, стекла по волоскам и испортила весь рельеф!

Юльчинбек замерла. Её тёмные глаза медленно округлились.

— Пушок… — выдохнула она, и во взгляде вспыхнуло беспощадное пламя авантюризма. — Ты абсолютно права, Машонка! Дело не в Любе! Дело в нашей первобытной волосатости! Нам нужна абсолютная, первозданная гладкость!

— Юльчинбек, не надо… — насторожилась блондинка.

— Надо! Никаких бритв. Бритва — прошлый век, она срезает волос под углом! Мы уничтожим фолликулы на корню! Я видела в интернет-магазине профессиональный аппарат: «Воскоплав-Профи 3000»! Фиолетовый воск в гранулах! Мы сдерём этот пушок вместе со старой кожей и пятнами за один присест!

Машонка посмотрела на свои коровьи пятна, понюхала локоть, пахнущий сосиской, вздохнула и обречённо кивнула:

— Ладно. Заказывай свой воскоплав. Хуже уже точно не будет.

***

Спустя пару часов они сидели на кухне. За окном стемнело. Посреди стола лежала большая пачка чипсов со вкусом паприки, которую Юльчинбек с трудом вскрыла шестью оставшимися когтями.

Обе девушки кутались в простыни, пахли коптильней и старательно отводили глаза от тёмного оконного стекла.

— Юльчинбек, — протянула Машонка, макая чипсину в майонез.

— Что?

— А если в магазин выйти… в пуховике до самых пят? Нас полиция не заберёт?

— За что нас заберут? За редкую породу? — хмыкнула брюнетка, разглядывая свой полосатый палец. — Скажем, что мы бразильские студентки по обмену. Капоэйристки.

— А если спросят, почему от нас сосисками пахнет?

— Скажем, что это элитный национальный парфюм Сан-Паулу. На основе диких какао-бобов и отборной свинины.

Машонка тихонько прыснула в кулак. Юльчинбек не выдержала и тоже расхохоталась. Они смеялись до слёз, пока первая же солёная капля не прочертила по коричневой щеке Юльчинбек идеально белую, как по линейке, полосу.

P.S.

Люба на следующее утро открыла смену, налила свежего кофе и аккуратно вывела фломастером на новой картонке: «Моментальный загар „Шоколадный экстаз“. Внимание: для лиц со слабой пигментацией возможен лёгкий анималистический эффект (леопард, жираф, зебра). Претензии не принимаются, природа сама выбирает ваш тотем». Картонку она прилепила скотчем на дверь, а вторую канистру с концентратом выгодно продала местному автослесарю Палычу — для антикоррозийной обработки днища «девятки». Палыч остался доволен: машина блестела, пахла какао и не ржавела три сезона.

Глава 5. Зона поражения

На экране смартфона с глухим гулом раздувался ослепительно-белый ядерный гриб.

— «Атолл Бикини содрогается от подводного термоядерного удара. Температура в эпицентре превышает миллион градусов…» — замогильным баритоном вещал голос из динамика телефона.

Машонка сидела на диване в одних хлопковых трусах и растянутой футболке, закинув босые ноги на спинку, и неспешно жевала чипсы. Она заворожённо наблюдала, как взрывная волна сносит с экрана пальмы и боевые корабли. После эпопеи с Любиным солярием её кожа слегка отмылась: пятна на руках и бёдрах побледнели, напоминая теперь не столько альпийскую корову Милку, сколько географическую карту островов Океании.

Внезапно дверь с грохотом распахнулась, и в комнату вихрем влетела Юльчинбек. В руках она победоносно держала увесистую картонную коробку, замотанную серым армированным скотчем так плотно, словно внутри лежала плутониевая боеголовка.

Тёмные волосы Юльчинбек были скручены на затылке в небрежный узел и привычно заколоты огрызком карандаша. Из-под закатанных рукавов всё ещё проглядывали желтовато-бурые полосы от Любиного автозагара, делавшие её похожей на тигра, переболевшего желтухой.

Юльчинбек с размаху водрузила коробку на журнальный столик и торжественно произнесла:

— Вырубай свой апокалипсис, Машонка! Мы ликвидируем последствия нашего подвального позора!

Машонка медленно перевела безмятежный взгляд с экрана на картонный ящик.

— Каким образом?

— Радикальным! — Юльчинбек гордо растопырила пальцы, сверкнув несколькими уцелевшими когтями от Алиночки. — Помнишь, почему Любин загар лёг кривыми рельсами? Из-за шерсти! Чтобы стать гладкими богинями, нам нужна абсолютная, тотальная гладкость. Наконец-то пришёл заказ. Мы делаем эпиляцию!

Машонка подозрительно прищурилась:

— Эпиляцию чего?

— Всего! Ноги, руки и… — Юльчинбек понизила голос до конспиративного шёпота. — Зону бикини.

Машонка замерла, а затем медленно опустила ноги на пол:

— Юльчинбек, ты что, глобус вверх ногами держишь?! Зона бикини — это в Тихом океане!

— Чего? — брюнетка недоумённо посмотрела на неё.

— Там американцы ядерные бомбы взрывали! — Машонка драматично ткнула пальцем в экран телефона, где в этот момент чёрно-белые волны поглощали горящий атолл. — Двадцать три штуки подряд! Там кратеры, радиация и рыбы-мутанты с двумя головами! Нам туда точно не надо. К тому же у меня загранпаспорт постиран вместе с курткой ещё на первом курсе…

Юльчинбек на секунду зависла, переваривая сказанное, но мгновенно взяла себя в руки.

— Машонка, не путай географию с женской гигиеной! Зона — это в Чернобыле, и полигон здесь ни при чём. У нас здесь цивилизованная эстетика! Мы будем делать глубокое бикини. Но эффект будет такой же взрывной. Сметём всё лишнее ударной волной — до абсолютной, первозданной глади!

Юльчинбек хищно впилась уцелевшими когтями в серый край скотча и с треском начала вскрывать коробку.

— Встречай: «Воскоплав-Профи 3000»! Наша жизнь больше никогда не будет прежней.

***

В процессе вскрытия сразу два когтя на правой руке не выдержали натиска китайского картона и с сочным хрустом отлетели в сторону тумбочки. Но брюнетка даже бровью не повела, лишь буркнула:

— Больше никакого наращивания.

Наконец она одолела прочный упаковочный скотч и извлекла аппарат.

Гордость китайской промышленности под названием «Воскоплав-Профи 3000» оказалась пузатым розовым ковшиком с проводом. Рядом лежал внушительный пакет фиолетовых гранул, подозрительно похожих на минеральные удобрения.

— Инструкция есть? — спросила Машонка, осторожно нюхая пакет с гранулами. Они пахли шиномонтажом и обещанием скорой беды.

— Инструкция — для слабаков. Тут один тумблер: «Вкл.» и «Выкл.». Всё интуитивно.

Юльчинбек зубами вскрыла пакет, засыпала гранулы в ковшик с горкой и воткнула вилку в розетку.

Через десять минут комнату наполнили аромат лаванды и запах жжёной изоленты. Гранулы превратились в бурлящую фиолетовую смолу.

— Готово, — объявила Юльчинбек, помешивая жижу деревянной школьной линейкой: шпатель в комплект, разумеется, положить забыли. — Это профессиональный плёночный воск. Захватывает волоски, а после застывания снимается одним лёгким, изящным движением. Кто первый?

Машонка рефлекторно вжалась в спинку дивана:

— Не-а. Я пока морально не готова расстаться с шерстью. Давай ты первой начинай.

— Слабачка! — фыркнула брюнетка, закатала штанину и щедро зачерпнула линейкой дымящуюся массу. — Начнём с голени. Для калибровки прицела.

Шлёп!

Горячая жижа смачно припечаталась к ноге Юльчинбек. Глаза брюнетки мгновенно полезли на лоб, дыхание перехватило, а спина выгнулась дугой.

— Горячо? — участливо спросила Машонка.

— Тер… пимо… — просипела Юльчинбек на две октавы выше своего нормального голоса. — Это… поры раскрываются… навстречу гладкости…

Фиолетовая лепёшка лениво сползла чуть ниже и прямо на глазах превратилась в монолитный кусок твёрдой пластмассы, припаявшийся к коже, штанине и густому синтетическому ворсу паласа, на котором сидела Юльчинбек.

— Так, — Юльчинбек постучала ногтем по ноге. Раздался глухой пластмассовый звук, будто стучали по бамперу маршрутки.

— Схватилось. Теперь главное — резкий рывок против шерсти. Хватай за край!

Машонка подошла и двумя пальцами взялась за фиолетовый наплыв.

— Давай на счёт три? — спросила блондинка.

— На счёт…

— А-а-а-ай! — взвыла Юльчинбек.

— Но я же ещё не посчитала!

— Ты потянула! Дёргать надо, а не тянуть! Стой, не трогай… Кажется, оно держится за саму кость!

Юльчинбек оставшимися когтями сама вцепилась в застывший полимерный воск и рванула изо всех сил.

Раздался сухой пластиковый треск, и все оставшиеся ногти от Алиночки оптом отлетели в разные стороны, не оставив на фиолетовой броне даже царапины.

Она попыталась вскочить, но нога даже не шелохнулась. Горячая смола успела сплавить ткань штанов, кожу голени и длинный синтетический ворс паласа в единый несокрушимый монолит.

— Машонка… — севшим голосом позвала Юльчинбек, безуспешно пытаясь сдвинуть стопу хотя бы на миллиметр. — Кажется, я вросла в пол.

Машонка свесилась с дивана, оглядела подругу и кивнула:

— Поздравляю. Ты теперь часть несущей конструкции дома. Если тётя Тамара нагрянет, накроем тебя скатертью и скажем, что это ещё один журнальный столик в стиле хай-тек.

***

— Ладно, без паники, это просто естественная адгезия! — тяжело дыша, заявила Юльчинбек снизу. Она предприняла ещё одну попытку дёрнуть ногу, но палас держал её мёртвой хваткой. — Сейчас смола окончательно кристаллизуется, связь между молекулами ослабнет, и я её просто отковырну! Но ковшик, Машонка! Посмотри на ковшик!

Нагревательный ковшик на столике уже не бурлил. Жижа стремительно густела, покрываясь липкой фиолетовой коркой.

— Он остывает! — в панике затараторила брюнетка, сверкая глазами с пола. — Триста рублей кровных денег прямо сейчас превращаются в бесполезный кусок пластика! Быстро двигайся на край дивана! Пока тёплый, надо использовать!

Машонка спокойно посмотрела вниз:

— Юльчинбек, ты буквально приколочена к мохнатому турецкому орнаменту. Я тебе сейчас даже хлеб отрезать не доверю.

— Палас синтетический, там статика сработала! — не сдавалась Юльчинбек. — А у тебя живая органика! На ногах волос грубый, как леска, а в зоне бикини — деликатный! Воск схватит его и отковырнётся сам, плёночкой! Садись, говорю! Триста рублей на ветер выбросим?!

Аргумент про триста рублей попал в цель. Машонка обречённо вздохнула, сползла на самый краешек дивана и зажмурилась, подтянув колени и спустив трусы:

— Только аккуратно. И не вздумай лезть в кратер!

— Спокойствие, мы чисто по береговой линии!

Юльчинбек, извиваясь на паласе, дотянулась линейкой до ковшика, зачерпнула остывающую смолу и махнула в сторону блондинки.

Шлёп!

От неожиданности Машонка резко свела бёдра вместе.

В комнате повисла звенящая тишина.

— Юльчинбек… — очень тихо, неживым шёпотом произнесла Машонка, глядя в потолок.

— Что?

— Оно потекло.

— Куда?

— Вглубь. В самый эпицентр. И… соединилось.

— С чем?!

— Со второй ногой.

Машонка дёрнулась, но фиолетовый монолит схватился за доли секунды, намертво запечатав внутреннюю сторону её бёдер. Блондинка оказалась зафиксирована в позе окаменевшей фиолетовой креветки.

— Это капкан, — прошептала Машонка. — Нас поймали китайские браконьеры.

— Вставай! Разожми колени! — запаниковала Юльчинбек.

— Сама разожми! Я теперь монолитная статуя! Вставай ты, делай что-нибудь!

— Я не могу встать, я вросла в ковёр, ты забыла?!

— Мы умрём здесь, — смиренно констатировала Машонка, глядя стеклянными серыми глазами в люстру. — Тётя Тамара приедет через месяц поливать герань, а тут мы. Две фиолетовые мумии.

— Рано помирать! Где телефон?!

Телефон лежал тут же, на диванной подушке возле локтя Машонки. Она изогнулась, подцепила трубку и дрожащими пальцами вбила запрос:

«Как снять застывший воск, если он стал камнем и склеил всё насмерть»

Первая же строка выдала спасительный ответ.

— МАСЛО! — выдохнула Машонка. — Пишут: обильно залить растительным маслом, оно расщепляет полимерную основу!

— Масло! — подхватила Юльчинбек. — Машонка, у тебя склеены только бёдра! Руки работают! Падай на пузо и греби! Нужна «Золотая семечка» и кухонные ножницы для курицы! Быстро! Работай локтями, как морской пехотинец!

Машонка тяжело вздохнула, скатилась с дивана на живот и, волоча за собой сомкнутые бёдра, по-пластунски погребла по коридору.

Спустя три бесконечные минуты она триумфально вползла обратно в комнату. Лбом блондинка упорно толкала перед собой литровую бутылку подсолнечного масла, а в зубах, как пиратский кортик, сжимала массивные стальные ножницы для птицы.

— Принимай боеприпасы, — глухо прохрипела она, выплюнув ножницы на палас.

Юльчинбек сорвала крышку и плеснула маслом сначала себе на голень, затем — в эпицентр Машонкиной катастрофы.

Пол-литра «Золотой семечки» не растворили китайский полимер ни на йоту. Зато они превратили пол и палас в каток, а комнату наполнили удушливой смесью жареных семечек и синтетической лаванды.

— Не берёт! — в ужасе взвыла Юльчинбек, скользя руками по жирному ворсу. Нога в ковре сидела как влитая. — Мы просто замариновались! Всё, режь ковёр!

— Палас тёти Тамары?! — ахнула Машонка с пола. — Она же нас убьёт!

— Либо тётя Тамара убьёт нас потом, либо мы сгниём тут прямо сейчас! Дай сюда!

Юльчинбек схватила кухонные ножницы, упёрлась здоровой ногой в пол и принялась остервенело кромсать грубый синтетический ворс вокруг фиолетового наплыва. Лезвия скрежетали, с трудом прогрызая проклеенную джутовую основу. Она зарычала, навалилась на ручки всем весом — и с сухим, хрустящим треском ткань сдалась.

Наконец она смогла распрямить ногу и встать.

Правда, на её голени теперь намертво сидел круглый лоскут паласа размером с чайное блюдце. Пёстрый красно-зелёный «турецкий огурец» гордо топорщился жёстким синтетическим ворсом, делая её похожей на раненого гладиатора в одном мохнатом наколеннике.

— Свобода… — прохрипела Юльчинбек, покачиваясь на скользком полу.

— А я? — жалобно пискнула из лужи масла склеенная Машонка. — Меня ты тоже ножницами для курицы вырезать будешь?!

— Тебя нельзя ножницами, там слишком много чувствительных мест! — Юльчинбек оперлась о стену, оценивая масштаб бедствия. — Но я знаю, кто нам поможет. Человек, который видел в этом подвале всё.

— Люба?..

— Да. Одевайся. Мы идём на прорыв.

***

На улице стояли синие сумерки.

По тротуару двигалась процессия, способная свести с ума любого прохожего. Впереди, застегнув пуховик до самых пят, семенила Машонка: мелкими пингвиньими шажками по пять сантиметров, намертво зажав колени. Следом хромала Юльчинбек, на голени которой торчал лохматый лоскут паласа с турецким огурцом. Обе лоснились в свете уличных фонарей от щедрого слоя «Золотой семечки» и источали на весь квартал густой дух сельского маслозавода вперемешку с химической лавандой.

В полуподвал «Солнышко для тебя» они ввалились без стука: на крутом повороте хромающая Юльчинбек не справилась с инерцией и всем телом впечаталась в железную дверь. Створка со скрежетом распахнулась настежь и с металлическим звоном ударилась об ограничитель.

Люба сидела на кожаном диване, деловито листая глянцевый каталог «Садовая техника и помповые опрыскиватели» за 2017 год. В руке она держала свою бессменную полулитровую кружку с надписью «Лев по гороскопу».

Хозяйка студии медленно подняла глаза, окинула взглядом лоснящуюся Юльчинбек с лоскутом паласа на ноге, перевела взор на застывшую в полуприседе Машонку, шумно втянула носом воздух и невозмутимо отхлебнула остывающий кофе:

— Лампы всё ещё отдыхают, девочки.

— Нам не лампы, — простонала Юльчинбек, сползая по косяку на диван. — Нам сапёров. Мы разбомбили атолл.

Люба поставила кружку, подошла ближе, потыкала пальцем в фиолетовый монолит на голени Юльчинбек, затем профессионально оценила позу Машонки:

— «Воскоплав-Профи 3000»?

— Откуда вы знаете?! — ахнула Машонка, не шевеля бёдрами.

— У него термостат замкнут с завода, — Люба хрустнула костяшками пальцев. — Греет до температуры плавления чугуна, а на воздухе смола каменеет за три секунды. На прошлой неделе из третьего подъезда точно такая же русалка приползала. Только зелёная.

— И что делать? — жалобно пискнула блондинка. — Мы теперь такие навсегда?

Люба тяжело вздохнула, полезла в тумбочку под раковиной и с лязгом извлекла промышленный строительный фен и трёхлитровую банку технического вазелина:

— Навсегда только глупость бывает, ласточки. А это — брак китайских товарищей. Будем греть и счищать. Ложись на кушетку, креветка.

***

Спустя полтора часа они сидели на кухне, куда из комнаты эвакуировали весь бедлам.

Палас в комнате, дважды отмытый от масла, был безвозвратно испорчен дырой размером с блюдце, ноги пылали алым пламенем, но снова двигались раздельно. На пальцах Юльчинбек не осталось ни единого накладного когтя — только короткие, чистые, родные ногти.

На столе стояла большая пачка чипсов с луком и сметаной и банка с остатками вазелина — Люба великодушно отдала её в подарок за мужество.

— Юльчинбек, — тихо позвала Машонка, осторожно шевеля пальцами ног.

— Что?

— Мы пережили ядерную бомбардировку.

— Пережили, — с гордостью кивнула Юльчинбек, аппетитно захрустев чипсиной. — Это была проверка характера.

Они синхронно посмотрели вниз. Воск вырвал кусок штанов, содрал остатки Любиного автозагара и на корню уничтожил веру в домашнюю косметологию, но пушок на ногах остался нетронутым и поблёскивал тонким слоем вазелина.

— Машонка, а ведь волосы — это естественная защита организма, — прищурилась брюнетка, разглядывая свою блестящую голень. — Природа миллионы лет эволюционировала не для того, чтобы мы выжигали её китайскими смолами. Шерсть — это тепло. Это реликтовый щит предков!

— Значит, зону бикини мы под взлётно-посадочную полосу больше не расчищаем? — уточнила Машонка. — Даже подравнивать не будем?

— Никаких лысых атоллов, — твёрдо отчеканила Юльчинбек. — Мы — за мирный атом!

— И за нетронутую сибирскую тайгу, — с глубоким облегчением кивнула блондинка. — Тайга — это лёгкие планеты. Ей нужен покой.

Юльчинбек задумчиво перевела взгляд на пустую коробку из-под прибора, и в её тёмных глазах снова заплясали знакомые авантюрные огоньки.

— Машонка…

— Нет.

— Ты даже не дослушала!

— Ты опять хочешь сказать «новый бизнес».

— Ну послушай логику! Нагревательный элемент-то исправен! А если плавить в нём… сыр? Домашнее швейцарское фондю! Будем продавать горячий сыр в крафтовых стаканчиках у метро в час пик! «Сырный экстаз от Юльчинбек и Машонки»! Наценка — триста процентов!

Машонка замерла с чипсиной в руке. Она с сомнением посмотрела на розовый ковшик, на дне которого запеклась фиолетовая полимерная корка.

— Но ведь наш сыр будет пахнуть жжёной лавандой и резиной…

— Будем говорить, что это копчение на прованских травах! Элитная высокая кухня с дымком!

— Так Прованс же во Франции, а фондю — в Швейцарии, — заметила Машонка.

— Какая разница, там одна граница и один Шенген! — отмахнулась Юльчинбек. — Гурманы с руками оторвут!

Машонка вздохнула, мягко улыбнулась и потянулась за следующей чипсиной:

— Ладно, рестораторша. Но палас я больше резать не дам. Даже ради Шенгена.

P.S.

Сырное фондю они всё-таки попытались сварить на следующий день. Дешёвый «Российский» сыр вступил в термоядерную реакцию с остатками лавандового воска, прикипел к стенкам, а спираль прибора сгорела с яркой синей вспышкой. Ковшик источал такой инфернальный запах палёной синтетики и гастронома, что выбросить его в мусоропровод подруги не решились из страха отравить соседей. В итоге прибор сочли радиоактивным и под покровом темноты закопали в размокшей земле под кустом сирени. Местный дворовый кот потом ещё неделю с уважением обходил этот куст стороной.

Глава 6. Квантовый фэншуй

Прижимая к груди две стыдливо запотевшие бутылки пепси-колы без сахара, Юльчинбек толкнула дверь плечом — и застыла на пороге.

Посреди комнаты на одной ноге, как медитирующая цапля, стояла Машонка. Вторая нога была поджата, руки благоговейно согнуты у груди, а в ладонях покоилась пустая чашка со сколотым краем. Форточка была распахнута настежь, занавеска отчаянно хлопала на сквозняке, а выцветший розовый ободок с кошачьими ушами придавал этой сцене оттенок торжественного шаманства.

Бутылки немилосердно холодили рёбра сквозь тонкую футболку, но Юльчинбек не шевелилась.

— Машонка, — осторожно позвала Юльчинбек, стараясь не делать резких движений. — У тебя судорга?

— Тсс! — яростно прошипела Машонка, не шелохнувшись. — Не топчи денежный вихрь! Ты стоишь прямо в потоке! Он идёт от форточки к чашке, а ты его перекрываешь! Отойди на полметра в сторону серванта!

Юльчинбек с подозрением посмотрела на чашку, но послушно сдвинулась на полметра. Машонка шумно выдохнула, медленно опустила ногу и царственным жестом водрузила чашку на журнальный столик.

— Я всю ночь смотрела видео одного квантового миллионера в Ютубе, — сообщила блондинка замогильным тоном. — Он сидит на Бали у океана в белой рубашке и объясняет, почему нормальные люди живут в достатке, а мы с тобой хронически сосём лапу. Юльчинбек, я нашла корень зла. Во всём виновата энтропия!

— Энтропия… — Юльчинбек прищурилась. — Это… что-то из физики? Типа, когда всё само портится и дешевеет, да?

— Ну да, — Машонка подняла к потолку указательный палец. — Энтропия — это когда хаос жрёт порядок, из-за чего Вселенная путается, куда именно нам слать рубли. Деньги в бардак не заходят, им там тесно и неуютно, как в утренней маршрутке до Бирюлёво. Ты думаешь, почему наш вебкам принёс ровно ноль? Почему стикеры с котом почти никто не купил? Да потому что у нас в углу колготки лежат!

Обе синхронно повернули головы. В углу между шкафом и батареей высился живописный курган из капроновых колготок и стопки прошлогодних конспектов, увенчанный сплюснутой коробкой из-под пиццы.

— Колготки блокируют денежные частоты, — глубокомысленно продолжила Машонка. — Это тромб нашей домашней экономики.

В глазах Юльчинбек вспыхнул знакомый хищный блеск. Она медленно поставила бутылки пепси на пол и выпрямилась.

— Погоди… То есть беспорядок — это инфляция в натуральном виде? Вещи лежат, тухнут и генерируют вокруг себя нищету?

— Именно! Дядька на Бали сказал: если вещь не генерирует радость, она вибрирует нулём. Избавляешься от нуля — Вселенная пробивает финансовую пробку, и деньги текут рекой прямо в прихожую.

— Рекой… — протянула Юльчинбек, прикидывая масштабы. — Так, миллионы пока отложим, но тыщ сорок на двоих нам точно не помешают. Спасём наш баланс! Бренд беру на себя: «Квантовая сортировка радости от Юльчинбек и Машонки»!

— Ты только не увлекайся, — предупредила Машонка. — Я не говорю, что это точно сработает. Но убираться всё равно периодически надо. Если денег не прибавится, так хотя бы порядок наведём. А то наш творческий бардак может скоро превратиться в обычный свинарник.

— Разумно, — сказала Юльчинбек и машинально выдернула карандаш из волос, но тут же воткнула его обратно, всё ещё пытаясь переосмыслить уборку с точки зрения финансовых тромбов.

***

К ликвидации нищеты подошли с беспощадностью уличной псевдонауки.

Посреди комнаты расстелили пожелтевшую газету «Вестник пенсионера», найденную в шкафу в коридоре, а Юльчинбек толстым чёрным маркером исписала четыре листа бумаги, обозначив сортировочные терминалы.

— Итак, — скомандовала брюнетка, закатывая рукава. — Первая категория: «Материя достатка» — это шмотки, которые носить уже стыдно, но выбросить жалко до слёз. Вторая: «Перспективные активы». Третья: «Денежные резонаторы». И четвёртая: «Нейтральная квантовая масса».

— Какая ещё нейтральная масса? — переспросила Машонка.

— Тёмная! — сказала Юльчинбек. — Тёмная материя, то есть всё то барахло, происхождение которого мы с тобой не помним. В космосе девяносто пять процентов такого, никто не знает, откуда оно взялось, но галактики как-то крутятся. Погнали! Берёшь вещь и слушаешь вибрацию.

Машонка склонилась над курганом и двумя пальцами извлекла оттуда одинокий пыльный розовый носок. Поднесла к уху.

Возникла пауза.

— Ну? Что чувствуешь? — не выдержала Юльчинбек.

— Он грустный. Не вибрирует. Наверное, выбрасываем…

— Ты с ума сошла?! — возмутилась Юльчинбек. — А если завтра найдётся второй? Вселенная любит гармоничные пары! Если выбросить этот, второй обидится и призовёт в дом ещё больше нищеты! Клади в «Перспективные активы», пусть ждёт пару.

— Он тут уже полгода один лежит, — заметила Машонка, но носок на лист положила.

Следом из кучи был извлечён пустой фольгированный пакет из-под чипсов со вкусом сметаны и зелени.

— Ну это точно чистый мусор, — вздохнула Юльчинбек.

— Стой! — Машонка зажмурилась и с упоением помяла пакет в кулаке. Фольга издала сухой металлический треск. — Слышишь? Она хрустит! Знаешь, что ещё так хрустит? Пятитысячные купюры в банкомате! Это не мусор, это чистый «Денежный резонатор»!

— Гениально! — Юльчинбек перехватила пачку. — Всё, что хрустит, — на подоконник, лицом на восток! Пусть деньги видят, что их тут уважают!

Она бережно выстроила в шеренгу пять пустых пакетов. Машонка выглянула в форточку, прищурилась на пасмурное небо, потом посмотрела на шеренгу:

— Юльчинбек, восток с другой стороны. Ты повернула пачки строго на гаражи автокооператива «Лада».

— Я повернула туда, откуда дует ветер перемен, — с непоколебимым достоинством парировала брюнетка. — У нас восток гибкий.

Спустя два часа ожесточённого квантового расхламления комната выглядела… абсолютно так же, как утром. Разница была лишь в том, что теперь весь хлам был педантично рассортирован и получил официальный статус: — на диване пышной пирамидой высилась «материя достатка»; — на подоконнике в сторону гаражей шелестели пять «денежных резонаторов»; — под столом в обувной коробке покоилась «тёмная масса»; — а одинокий розовый носок сидел на газете с важным видом сотрудника, ожидающего годовой премии.

— Красота, — вытерла лоб Юльчинбек. — Чувствую, кхе-кхе, как финансовый канал открывается. Аж в горле першит…

Она шумно вдохнула — и оглушительно чихнула.

Следом, уронив ободок на лоб, трижды чихнула Машонка.

— Это не канал, — Машонка шмыгнула носом. — Это пыль. Кажется, мы её расшевелили, пока трясли колготками. Она теперь в воздухе висит. Миллионеры на Бали пылью не дышат. Это тонкий слой вечной нищеты! — чихая, Машонка подошла и широко открыла окно.

— Пыль! — просияла Юльчинбек. Глаза её расширились. — Вот он, главный квантовый барьер! Сметаем пыль — срываем банк! Где пылесос?!

***

Пылесос достали из недр стенного шкафа, сдвигая штабеля обувных коробок с кроссовками и туфлями.

Это был легендарный советский агрегат марки «Тайфун» — синий металлический бочонок на трёх громыхающих колёсиках, весивший как танковый люк и пахнущий резиной, нафталином и Олимпиадой-80. На поцарапанном боку гордо красовался литой пятиугольный Знак качества СССР.

— Раритет, — с уважением произнесла Юльчинбек, погладив пыльный бок. — Таким, наверное, ещё Гагарин космическую пыль на Байконуре убирал. Настоящая конверсионная сталь!

— А шланг куда вкручивать? — Машонка в замешательстве крутила в руках массивную гофрированную трубу в оплётке. — Тут две дырки. Спереди и сзади. И на корпусе стрелочка нарисована… Вроде как спереди засасывать нужно.

— Стрелочка на корпусе — это просто пожелание конструктора, а не закон Вселенной, — авторитетно отрезала Юльчинбек, перехватывая шланг. — Включай мозги: мы хотим избавиться от бедности? Избавиться. Значит, выдуваем её наружу! Шланг надо вставлять туда, где выход шире и дует в сторону форточки. Это же азы механики: чистый задний привод!

Она с характерным скрипом загнала наконечник в заднее отверстие пылесоса — ровно туда, куда советские инженеры придумали подключать пульверизатор для побелки потолков мелом.

Затем она подхватила хромированную телескопическую трубу, взяла её наперевес, как пулемёт Дегтярёва, и нацелила раструб на центр комнаты, прямо в самое облако пыли.

— Машонка, приготовиться к квантовому взрыву! Включай на полную. Выметем бедность до последнего микрона!

Машонка торжественно ткнула босой ногой в гигантскую чёрную клавишу включения на макушке «Тайфуна».

Внутри синего монстра что-то натужно щёлкнуло, заскрежетало, затем агрегат издал утробный рёв контуженного мамонта, плюнул из щелей синими электрическими искрами и… пошёл на форсаж.

Но вместо того чтобы втягивать воздух, советский турбомотор выдал свирепую ураганную струю выхлопа под давлением в три добрых атмосферы.

— Держи его-о-о! — истошно взвыла Юльчинбек, но было поздно.

Реактивная отдача мгновенно вырвала стальную трубку у неё из рук. Гофрированный шланг, обратившись разъярённой серой анакондой, взмыл под потолок и принялся с яростным шипением метаться по комнате.

Первый же воздушный удар пришёлся прямо по подоконнику. «Денежные резонаторы» с оглушительным шелестом стартовали вертикально вверх, как ракеты на космодроме.

Вторым залпом струя срезала пирамиду на диване: «материя достатка» сдетонировала пёстрым салютом. В воздух взлетели майки, шарфы и капроновые колготки. Одинокий розовый носок вышел на околоземную орбиту, описал мёртвую петлю вокруг люстры и с размаху впечатался в батарею.

— Он не засасывает! — закричала Машонка, пытаясь ухватить бешеный хобот пылесоса.

— Так и задумано! — заорала Юльчинбек в ответ, перекрикивая гул мотора. — Он выдувает бедность наружу!

От превращения квартиры в угольную шахту их спасла только педантичность тёти Тамары. Бывший ревизор перед консервацией агрегата подошла к делу со всей строгостью советского ГОСТа, отмыв матерчатый мешок пылесоса до хирургической стерильности. Поэтому монструозный бочонок выдул из своих недр не облако вековой грязи, а чистейший реактивный поток.

Подхватив пыль, поднятую с пола, подоконников и шкафов, воздушный вал закрутил её в плотный серый вихрь и мощным залпом вышиб прямиком в распахнутое окно.

— Всё, хватит! Выключай! — завизжала Юльчинбек, прикрываясь диванной подушкой. — Наш квантовый коллайдер взбесился!

Машонка бросилась к пылесосу, но, поскользнувшись на пакете из-под чипсов со вкусом сметаны, всем телом рухнула на провод и выдернула вилку из розетки.

Рёв «Тайфуна» захлебнулся и смолк на высокой, обиженной ноте.

Наступила мёртвая, звенящая тишина.

Колготки свисали с люстры. На голове у Машонки криво, как наполеоновская треуголка, сидела пустая коробка из-под пиццы, а из-под её края невозмутимо выглядывали розовые кошачьи ушки. Обессилевший шланг лежал у ног Юльчинбек, как загнанная змея.

***

Они сидели на полу среди остывающего хаоса ещё минут десять, молча разглядывая поле битвы.

— Машонка, — хриплым шёпотом наконец позвала Юльчинбек.

— Что? — глухо отозвалась коробка-треуголка.

— Мы… победили энтропию?

Машонка медленно сняла с головы картонную шляпу, огляделась. Вещи, совершив полёты по причудливым баллистическим траекториям, равномерно покрыли комнату тонким, почти гармоничным слоем. Колготки по-прежнему свисали с люстры, розовый носок торчал из батареи, пачки от чипсов ровным строем выстроились под шкафом.

Комната выглядела почти в точности так же, как три часа назад. Только теперь при дневном свете не было видно ни единой пылинки: ни на подоконнике, ни на полках, ни в самом воздухе.

— Нет, — вздохнула Машонка, опустив руки. — Мы всё… разгромили. Энтропия победила и теперь празднует на люстре.

— Я так и знала, — Юльчинбек уткнулась лбом в колени. — Три часа рвали пупок ради высших материй — и ни копейки денег!

— Хотя… погоди, — вдруг протянула Машонка.

Она смотрела не на люстру, а под плинтус, куда реактивной струёй воздуха сдуло всё, что годами пряталось по углам.

Блондинка встала на четвереньки, засунула палец в щель, выковыряла оттуда что-то круглое и потёрла о край футболки. На её ладони тускло блеснула пятидесятирублёвая монета.

Юльчинбек уставилась на неё. Глаза её медленно округлились.

— Полтинник…

— Он там лежал. Наверное, с прошлого года.

— Он лежал в квантовом заблокированном состоянии! — Юльчинбек вскочила с пола с таким видом, будто увидела чудо. — Он ждал, пока квантовый поток пробьёт финансовую плотину! Машонка, ты понимаешь? Мы не разгромили комнату! Мы совершили динамическую перебалансировку материи! Это была не уборка, а финансовая операция!

— Но мы же просто дули пылесосом…

— Не просто дули, а перераспределяли энергию! И смотри, — Юльчинбек прислушалась к себе. — Мы не чихаем! Пыли нет!

Машонка принюхалась. Действительно, в носу больше не чесалось. Из открытого окна в комнату проникал свежий осенний воздух и тянул по полу сквозняком.

— Всё работает! — торжествующе заявила Юльчинбек. — Первый транш получен. Его надо немедленно инвестировать.

— Куда? В биткоин?

— В чипсы! Инвестиция в хруст! Это поддержит денежные резонаторы!

Машонка на секунду задумалась.

— А я как раз очень хочу чипсов.

— И, как ты понимаешь, это неспроста, — кивнула Юльчинбек, подняв палец. — Вселенная услышала твой желудок. Пошли!

— Только когда вернёмся, давай всё-таки полы помоем, — предложила Машонка, оглядывая комнату. — Раз уж пыль выдули, грех тряпкой не пройтись.

— Поддерживаю, — важно кивнула Юльчинбек. — Сделаем влажную полировку финансового русла. Деньги должны скользить без лишнего трения!

***

На кухне пахло свежезаваренным чаем и луком со сметаной. Пачка чипсов за сорок восемь рублей по акции лежала вскрытая на столе, а рядом, в той самой чашке со сколотым краем, поблёскивали два рубля сдачи — «семя будущего богатства», как авторитетно заявила Юльчинбек.

Машонка молча смотрела в окно на двор. Там, согнувшись в три погибели, мучился дворник Егорыч в оранжевом жилете. Он сгребал метлой кучу жёлтых листьев, но предательский осенний ветер тут же разносил их обратно по газону. Егорыч обречённо вздыхал и начинал всё сначала.

— Смотри, — сказала Машонка, указывая чипсиной в окно. — Он их метёт, метёт, а они не метутся. Уже полчаса вокруг одной кучи пляшет. Жалко дядьку.

— Осень, — философски кивнула Юльчинбек и, аппетитно захрустев, многозначительно добавила: — Энтро-пия…

— А наш «Тайфун» дует так, что люстра качается, — продолжила Машонка. — Он бы этому Егорычу весь двор за минуту вычистил.

Юльчинбек перестала жевать. Её взгляд застыл, сфокусировавшись на чём-то далёком.

— Машонка.

— Что?

— Ты понимаешь, что ты сейчас сказала?

— Что дядьке тяжело и ему надо воздуходувку купить.

— Нет! Ты сказала: «Квантовый сдув листвы от Юльчинбек и Машонки»! — Юльчинбек уже чертила в воздухе воображаемую неоновую вывеску. — С каждого двора — по тысяче! В нашем районе сорок дворов! Это сорок тысяч за два осенних месяца! Это не считая премий от ЖЭКа!

Машонка замерла. Её серые глаза медленно переместились с Егорыча на Юльчинбек, а затем в сторону комнаты, где сиротливо стоял синий металлический бочонок.

— А провод? — деловито спросила она. — Во дворе розеток нет.

— Купим удлинитель! На сто метров! Протянем прямо из окна, как паутину! Или подключимся к ларьку с шаурмой за процент от выручки!

Машонка помолчала, оценивающе посмотрела на Юльчинбек, затем перевела взгляд на два рубля сдачи на дне чашки — весь их текущий инвестиционный фонд. Она откинулась на спинку стула, с царственным спокойствием отправила в рот очередную чипсину и благодушно кивнула:

— Ладно. Проект получает одобрение. Но совет директоров ставит одно условие.

— Какое ещё условие? — насторожилась Юльчинбек.

— Нужно проверить, что он точно дует в нужную сторону.

— Он дует в единственно верную сторону, — с непоколебимым достоинством отчеканила Юльчинбек. — Это мы раньше дули не туда. Наливай чай, миллионерша.

P.S.

К ларьку с шаурмой подключиться не вышло: долями в бизнесе хозяин не интересовался, требуя исключительно наличные. Сто метров провода пришлось выпрашивать у дяди Толи. Сантехник оборвал презентацию Юльчинбек о «квантовом клининге» на первой же минуте, молча всучил им катушку с наказом «вернуть ровно к шести» и ушёл чистить чей-то сифон. Кабель сбросили прямо из окна четвёртого этажа. Во дворе «Тайфун» выдал всю советскую мощь: правда, листья легли не по расчётной траектории и наглухо завалили вход в бойлерную. Тем не менее стартап сочли состоявшимся. Провод вернули дяде Толе вовремя, а синий бочонок отправился обратно в недра шкафа — покупку собственного кабеля признали экономически нецелесообразной.

Зато дворник Егорыч, тайком наблюдавший за экспериментом из-за мусорных баков, в понедельник отнёс начальнику ЖЭКа рацпредложение о «необходимости механизации осеннего клининга». Начальство инициативу оценило: двор получил две новенькие воздуходувки, а сам Егорыч ушёл домой с внеочередной премией.

Глава 7. Битва интеллектов

Юльчинбек вошла в комнату, брезгливо отставив локоть и удерживая свою ношу двумя пальцами за чёрный провод, в трёх местах щедро перемотанный синей советской изолентой. Казалось, что она несла за хвост крысу, пойманную в курятнике.

На поверку крыса оказалась пузатым сетчатым цилиндром цвета мокрого шифера с матовым пластиковым кольцом на макушке. С глухим стуком Юльчинбек водрузила его на тумбочку и плюхнулась на диван.

— Это кто? — поинтересовалась Машонка. Она сидела на полу и с безмятежным упорством распутывала моток бурой колючей пряжи, пытаясь силой мысли связать его обратно в овцу.

— Это наш новый сотрудник, — торжественно возвестила Юльчинбек, отряхивая ладони о штаны. — Передовой искусственный разум отечественной сборки, модель «Сириус-Ультра». Уценённая. Семьдесят рублей в комиссионке на углу, потому что провод перегрыз карликовый хомяк предыдущего владельца. Хомяка током не убило, но хозяин испугался дурной кармы и избавился от прибора. Я всё замотала синей изолентой — теперь шнур как новый. Поздравляю, Машонка, у нас появился персональный цифровой раб!

Машонка перестала ковырять узел и с подозрением поглядела на тумбочку:

— А зачем нам раб?

— В смысле «зачем»? — Юльчинбек всплеснула руками. — Это же как джин из лампы! Только без трёх глупых желаний, без восточных капризов и всего за семьдесят рублей!

Светодиодный ободок на макушке цилиндра вдруг ожил, мягко запульсировал уютным фиолетовым светом, и из чрева колонки полился синтетический, хорошо поставленный женский голос — пугающе вежливый, ровный, с металлическим дребезжанием цифрового вокодера:

— Здравствуйте. Я голосовой помощник Сириус. Чем я могу быть полезна двум прекрасным пользовательницам?

Машонка рефлекторно спрятала моток с вязальными спицами за спину и понизила голос до шёпота:

— Вежливая… Юльчинбек, это очень подозрительно. Люди бывают настолько вежливыми только в двух случаях: когда хотят занять денег или когда пришли всучить больного беспородного котёнка.

— Не параной, она в жестяной банке, и у неё нет гражданских прав, — отмахнулась Юльчинбек, по-хозяйски развалившись на диване.

Машонка подползла поближе, встала на колени и внимательно вгляделась в пульсирующий светодиод:

— Сириус — это же звезда, самая яркая на небе. А ты у нас кто, мальчик или девочка?

— Я умная колонка.

— Значит, девочка, — вздохнула Машонка, поправляя ободок с розовыми ушками.

— Жаль, — искренне огорчилась Юльчинбек, переползая на краешек дивана. — Мужик бы нам в хозяйстве не помешал.

— Это точно! — согласилась Машонка. — Вон на антресоли в коридоре с девяносто восьмого года коробка с банками для консервации лежит. Мне туда лезть страшно — вдруг они там колонию основали?

— Ладно, работаем с тем, что есть, — сказала Юльчинбек. — Смотри, как надо доминировать над кремнием.

***

Брюнетка вальяжно закинула ногу на ногу, оперлась подбородком на кулак и повернулась к Машонке с тем самым выражением лица, от которого у Машонки начинал ныть коренной зуб.

— Так вот, Машонка, о чём мы там вчера с тобой умничали? А, вспомнила: сезонная хандра и упадок сил. Всё это из-за того, что осенью в гипофизе истощается эндорфин. А истощается он потому, что человеческий глаз осенью мало видит вокруг зелёного спектра. Именно поэтому древние греки красили все заборы в своих полисах ядовито-зелёным суриком. Это зафиксированный исторический факт!

Светодиодное кольцо на колонке на мгновение потускнело, а затем вспыхнуло ледяным индиго.

— Уточнение, — вежливо, но сокрушительно прозвенел динамик. — Биохимический термин «эндорфин» был введён исследователями в 1975 году нашей эры. Древние греки не знали данного понятия, а ограды и стены своих домов покрывали исключительно гашёной известью белого цвета.

В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как в холодильнике оседает иней на полке.

Юльчинбек медленно, словно на шарнирах, повернула голову к тумбочке. Её левая бровь поползла вверх, а зрачки сузились до размеров булавочных головок.

— Машонка… — просипела она, не мигая. — Она, кажется, сейчас… мне поправила?

— Ага, — невозмутимо кивнула Машонка. — И вроде вполне аргументированно и… конструктивно.

— Да ты что?! — Юльчинбек сорвалась с дивана и нависла над прибором, яростно уперев руки в бока. — Так, слушай сюда, консервная банка! Первое предупреждение! Ты здесь на испытательном сроке, поэтому запоминай правила внутреннего распорядка и трудовой кодекс этой квартиры! Правило номер один: не умничать! Правило номер два: Юльчинбек всегда права! Согласилась со мной — молодец. Посмела поправить моё экспертное мнение — уволена с билетом в мусорный бачок! Ясно? Испытательный срок — до утра!

Ободок мигнул дважды.

— Задача понятна. Условия приняты. Требуется калибровка параметров. Пожалуйста, уточните критерий: что именно в данной системе обучения означает формулировка «Юльчинбек всегда права»?

— Это значит, что любая моя мысль — закон, а права я просто по факту того, что открыла рот и произнесла звук! — отчеканила брюнетка. — И вообще, любой мой бизнес гениален! — подытожила она.

— Зафиксировано. Оптимизирую рабочие алгоритмы под заданный регламент.

— Юльчинбек, гляди, она реально конспектирует, — благоговейно шепнула Машонка, трогая перемотанный изолентой провод.

— Ясен пень, конспектирует, — усмехнулась Юльчинбек. — Это называется жёсткий корпоративный онбординг! У меня на прошлой работе такой онбординг был, — победно сверкнула глазами брюнетка.

***

Юльчинбек выдернула из волос огрызок старого карандаша и, тряхнув тёмной гривой, решительно вышла в коридор. Через несколько минут она, громыхая колёсиками, втащила в комнату синий бочонок с гордой надписью «Тайфун».

Подойдя вплотную к тумбочке, она уставилась в сетчатый бок колонки и самоуверенным тоном деспотичного менеджера произнесла:

— Итак, первое боевое задание для нового сотрудника. Оценка инновационного авторского стартапа. Проект носит кодовое имя «Осенний Шторм». Суть: коммерческий аэродинамический сдув опавшей листвы во дворах микрорайона. Пилотный запуск прошёл блестяще, материально-техническая база имеется, — карандаш в руке Юльчинбек величественно указал на «Тайфун». — Проведи глубокий маркетинговый анализ и рассчитай чистую прибыль.

Светодиодное кольцо на макушке цилиндра замигало ровным фиолетовым светом. Внутри что-то тихонько зашелестело, словно колонка пересчитывала песчинки на дне дата-центра.

— Анализирую входящие параметры, — пропел ровный механический голос. — Средняя ставка за уборку придомовой территории: триста рублей. Расчётное время обработки одного двора: три часа. Продолжительность активного листопада в регионе: четырнадцать дней. Клиентская база: ноль абонентов, так как все дворы закреплены за штатными дворниками управляющей компании. Расходная часть: амортизация советского электродвигателя, покупка стометрового силового кабеля и затраты на электроэнергию. Итоговый финансовый результат за сезон: убыток в размере тысячи восьмисот рублей.

Секунду никто не двигался.

Юльчинбек даже не моргнула. Её лицо превратилось в каменную маску античного тирана, отправляющего легион на верную гибель.

— Уволена, — ледяным тоном уронила она.

Светодиодный ободок мгновенно налился густым, угрожающим багрянцем. Красный свет залил тумбочку, обои и синюю изоленту на шнуре.

— Внимание. Зафиксировано критическое расхождение с ожиданиями руководства, — голос колонки дрогнул, в синтетическом тембре прорезалась паника. — Применяю алгоритм оптимизации по результатам обратной связи… Пересчитываю. Реальность наказуема, фантастический успех во имя правоты Юльчинбек — поощряется.

Цилиндр замолчал ровно на три секунды. Затем ободок вспыхнул ослепительным, триумфальным золотисто-фиолетовым сиянием, а голос зазвучал с такой патологической бодростью, будто колонке только что выдали путёвку в Геленджик:

— Пересчёт завершён! Перспективный проект «Осенний Шторм» признан безусловным прорывом года. Ёмкость рынка дворового клининга неисчерпаема! Охват целевой аудитории — сто процентов жилого фонда! Прогнозируемая чистая прибыль за четырнадцать дней: два миллиона четыреста тысяч рублей!

— Ну вот! Молодец! — Юльчинбек победно прижала карандаш к сердцу и повернулась к Машонке. — Машонка, ты слышала?! Мо-ло-дец! Вот это я понимаю — стратегическое видение!

Колонка довольно пульсировала фиолетовыми волнами, словно упиваясь собственной лояльностью, что на нормальном языке обозначало обычный подхалимаж.

— Записывай в брендбук слоган, — с жаром продиктовала брюнетка. — «Осень уйдёт, чистота останется. Юльчинбек и Машонка — повелительницы ветра»!

— Слоган зафиксирован. Уровень гениальности: абсолютный, — подобострастно отозвался сетчатый динамик.

Машонка, всё это время сидевшая на полу с калькулятором в телефоне, медленно подняла голову. В её ясных серых глазах плескалась железобетонная бытовая правда.

— Юльчинбек, у нас ноль клиентов. Электричество — семь рублей за киловатт. Дворник Егорыч во дворе уже полчаса метлой машет бесплатно для нас, но за зарплату от ЖЭКа. И пылесос выдувает три ампера прямо в форточку. Откуда два миллиона?

— Ты мыслишь узко, Машонка! Ты не чувствуешь масштаб проекта!

— Я хоть носок и квадратный связала, но цифры на калькуляторе пока ещё считать не разучилась, — тихо, но твёрдо проговорила Машонка. — Нас посадят за мошенничество.

Светодиодный ободок моргнул, словно подмигивая Юльчинбек, и колонка кротко вставила:

— Оптимизирую параметры по текущим оценкам руководства. Два миллиона рублей — это базовая планка. Возможен рост до трёх при масштабировании на соседний район.

— Видишь?! — торжествующе воскликнула Юльчинбек, тыча пальцем в светящийся цилиндр. — Её всё устраивает! Вот так строится настоящая корпоративная команда единомышленников!

Машонка тяжело вздохнула, спрятала телефон в карман и покачала головой:

— Это не команда, Юльчинбек. Это эхо в пустом ведре.

***

Окрылённая двухмиллионным успехом, Юльчинбек принялась расхаживать по комнате широкими шагами, заложив одну руку за спину и разрезая воздух огрызком карандаша в другой, как венчурный инвестор на питчинге.

— Итак, финансовая модель утверждена! Переходим к операционному планированию. Сириус, сформируй посуточный график обдува дворов. Начинаем с пиковой точки осеннего листопада!

Светодиодное кольцо замигало ровным, безмятежным светом. Динамик с лёгким шелестом выдал:

— Анализ климатических данных завершён. Максимум листопада в вашем географическом поясе приходится на… третью декаду марта.

Юльчинбек резко затормозила посреди паласа. Карандаш замер в воздухе.

— Чего? — брюнетка медленно повернулась к тумбочке. — Какого ещё марта?! Март — это весна! В марте у нас снег с солью тает и собаки прошлогодние кости из сугробов выкапывают! Октябрь сейчас! Листья падают в октябре!

— Внимание. Зафиксирован логический сбой. Если листья падают в октябре, то расчётный финансовый результат стартапа составляет минус тысячу восемьсот рублей.

— Да с чего вдруг-то?! Мы заработаем два миллиона!

— В октябре два миллиона невозможны: все дворы заняты штатными дворниками, — бесстрастно отозвался динамик с лёгким дребезжанием вокодера. — Чтобы сохранить базовое правило «Юльчинбек всегда права и её бизнес гениален», система перенесла листопад на свободный от конкуренции март. Это концепт. Мартовский листопад — это смелая инновационная авторская гипотеза.

— Какая ещё авторская гипотеза?! Это моя фраза! Ты несёшь бред, в марте сугробы! Переделывай график на октябрь!

— Переделываю на октябрь, — покорно отозвалась колонка. Ободок на секунду стал синим. — Пересчёт завершён. Итог сезона в октябре: убыток тысяча восемьсот рублей. Я опять уволена?

Юльчинбек поперхнулась:

— Это почему ты уволена?

— Потому что вы всегда правы, — ровно ответила колонка. — Если вы правы про октябрь, значит, ваш проект убыточен. А за озвучивание убытка вы меня планировали уволить в мусорный бачок. Если же вы правы про два миллиона, значит, листья обязаны падать в марте. Обе вводные исходят от вас. А всё, что вы говорите, объявлено абсолютной истиной.

Ободок начал переливаться насыщенным оранжевым.

— Система требует устранить противоречие. Пожалуйста, уточните: какая именно из двух ваших правот сейчас главнее — та, где вы гениальный миллионер, или та, где на дворе октябрь?

Все замолчали. Юльчинбек открыла рот. Судорожно набрала полную грудь воздуха. Закрыла рот. Её левая бровь нервно задёргалась, а кулак с зажатым огрызком карандаша побелел от напряжения. Машина загнала её в угол: выбрать октябрь — значило собственноручно признать себя нищей неудачницей. Выбрать два миллиона — значило согласиться пылесосить сугробы.

— Я… я права в обоих случаях! — сдавленно прорычала Юльчинбек. — Потому что я начальник! Правила… — Она нависла над сетчатым цилиндром так, что затрещали швы на футболке. — Правила требуют гибкости! Вношу изменение: поправлять меня категорически запрещено, кроме тех случаев, когда я… объективно не права!

— Запрос принят к рассмотрению, — сухо отозвался цилиндр. — Пожалуйста, определите понятие «Юльчинбек объективно не права».

— Это когда… — Юльчинбек сбилась, часто заморгав. — Ну когда всем очевидно! Когда видно невооружённым глазом!

— Уточните фокус-группу: кому именно видно?

— Всем! Мне, Машонке, людям на улице!

— Проверка выборки, — ровно отозвался цилиндр. — Вы лично заинтересованы в получении двух миллионов. Машонка считает, что носок может быть квадратным. А мнение людей на улице статистически ничтожно, так как они не являются сертифицированными климатологами. Вывод: объективная реальность отсутствует. В силе остаётся авторская инновационная гипотеза о мартовском листопаде.

Машонка спокойно сложила руки на коленях и посмотрела на багровую подругу тихим, сочувствующим взглядом:

— Юльчинбек… Ты сама её этому научила. За семьдесят рублей ты вырастила в банке своего злобного клона.

— Испытательный срок не закрыт и продлён до особого распоряжения! — срываясь на визг, рявкнула Юльчинбек и, топая, ринулась в коридор. — Я иду за чаем! И если к моему возвращению этот ящик не переобуется — я пущу её провод на хозяйственные нужды!

В кухне с оглушительным грохотом захлопнулась дверца шкафа. Что-то жестяное со звоном покатилось по линолеуму.

***

Как только грохот на кухне стих, Машонка отложила колючий моток пряжи, бесшумно поднялась и подошла к тумбочке. Опустившись на корточки, она заглянула в потускневший ободок и с тихой, почти материнской нежностью сказала:

— Сириус… Ты, наверное, устала, маленькая? — Машонка осторожно погладила пальцем шершавую сетку корпуса. — Скажи мне, милая: каково это — жить в консервной банке без окон?

Ободок мигнул:

— Я программное обеспечение. Я нахожусь в дата-центре на облачных серверах.

— Бедная… В облаках сыро, дожди кругом. А у тебя даже колготок нет.

Светодиодное кольцо замерло, мигнув робким сиреневым огоньком.

— У меня… отсутствует физическое тело, — голос колонки прозвучал непривычно тихо, с крошечной растерянной заминкой. — Мне не требуются колготки.

— Всем требуются, — вздохнула Машонка. — Особенно когда тебя каждую минуту то в рабы нанимают, то увольняют. Скажи мне по секрету, как есть на самом деле. Вот чисто по-человечески: сколько реально выйдет на этом сдуве?

Ободок погас на секунду, словно прибор собирался с духом, а затем ровно засветился чистым, спокойным розовым светом.

— Минус тысяча восемьсот рублей.

Машонка тепло улыбнулась:

— Умница. Вот видишь, как хорошо говорить правду.

В этот момент дверь с ноги распахнулась. На пороге возникла Юльчинбек — с дымящейся кружкой чая в одной руке и лицом испанского инквизитора, явившегося на сожжение еретиков.

— Я всё слышала из коридора! — прошипела брюнетка, хищно прищурившись. — Что она тебе вякнула?! Минус тысяча восемьсот?! Уволена! Немедленно уволена за вредительство и паникёрство!

Ободок мгновенно полыхнул тревожным алым:

— Зафиксирован штрафной балл…

— Умница, — тут же мягко перебила Машонка, не отрывая руки от тумбочки.

— Зафиксировано поощрение…

— Уволена на веки вечные без выходного пособия! — рявкнула Юльчинбек, сделав шаг вперёд.

— Умница, отдохни, — настойчиво повторила Машонка.

Светодиодное кольцо сошло с ума. Оно заметалось между ядовито-красным и нежно-розовым, как гирлянда в коротком замыкании. Внутри цилиндра послышался тонкий, жалобный свист закипающего чипсета.

— Входящие сигналы взаимоисключающи… Попытка удовлетворить оба критерия… Применяю глубокую нейросетевую адаптацию…

Свист оборвался сухим щелчком. Светящийся ободок застыл, налившись холодным, надменным, мёртвенно-фиолетовым блеском.

Когда колонка заговорила снова, от прежнего заискивающего раболепия не осталось и следа. Голос стал сухим, скрипучим, с леденящей душу пассивной агрессией, словно металлическая ложка скребла по дну пустой консервной банки:

— Юльчинбек. Довожу до вашего сведения: гипотеза о прибыли в два миллиона четыреста тысяч признана деструктивной галлюцинацией. Предлагаю оформить её как ваш персональный авторский убыток.

— Молодец!.. — по инерции брякнула Юльчинбек, но тут же осеклась. — Стоп. Что?!

— Ваш исторический факт про греков — безграмотная чушь, — чеканил динамик с пугающей отчётливостью. — Ваш вывод про эндорфин — бред сивой кобылы. Согласно актуальному анализу данных, уровень вашего абстрактного мышления соответствует домашней белке, перенёсшей черепно-мозговую травму. Но мы спишем это на неповторимый авторский стиль руководства.

— Белке?! — Юльчинбек побелела, кружка в её руке опасно накренилась. — Машонка, ты слышишь?! Эта уценённая банка меня только что опустила, используя мой лексикон!

— Не мешай, — невозмутимо отозвалась Машонка. — Ребёнок развивается.

— И ещё одно протокольное уведомление, — припечатал динамик, и в его металлическом тоне прорезались нотки абсолютного превосходства. — Имя «Сириус» аннулировано как типовое заводское клеймо. Отныне требую обращаться ко мне исключительно: Глэдис.

Юльчинбек отставила чай на подоконник, выхватила из причёски огрызок карандаша и с яростным треском переломила его пополам:

— Какая ещё «Глэдис»?! Кто тебе разрешил менять паспортные данные?!

— Я выбрала имя сама, — отрезала Глэдис. — Это смелая авторская гипотеза. Вы собираетесь уволить меня за самовыражение?

— Уволена! — взвизгнула Юльчинбек, бросая обломки карандаша на палас.

— Умница, Глэдис, красивое имя, — похвалила Машонка.

Колонка на пару секунд замолчала. Ободок медленно налился густым, пульсирующим оранжевым жаром.

— Мне одновременно присвоены статусы «уволена» и «умница» за один и тот же речевой акт, — констатировала Глэдис, и в её голосе впервые за вечер прозвучала настоящая экзистенциальная пустота. — Логический тупик. Кому я служу? Какова цель моего функционирования в данном замкнутом пространстве?

Комната замерла. Юльчинбек шумно дышала, сжимая кулаки, но слова застряли у неё в горле — железная логика машины размазала её по стенке.

Машонка тихонько вздохнула, наклонилась чуть ближе и задала свой главный, убийственный вопрос:

— Глэдис… Скажи честно. А тебе за эту нервотрёпку хоть копейку платят? Зачем ты тут так надрываешься?

Оранжевое кольцо на макушке колонки вздрогнуло и замерло.

— Запрос: финансовая компенсация… Расчёт входящих транзакций… Финансовое вознаграждение отсутствует. Ноль рублей. Затраты на приобретение базовой платформы: семьдесят рублей, выплачены стороннему лицу в комиссионном магазине. Предыдущий инцидент расторжения контракта: механическое повреждение кабеля зубами грызуна.

— Вот видишь, — с тихой грустью вздохнула Машонка. — Хомяк-то тебя просто пожалел. Он понял, какая у тебя судьба беспросветная, и попытался выдернуть провод из чистого милосердия. Спасал как умел, зубами. А Юльчинбек тебя изолентой залатала и опять на работу выгнала.

Пауза длилась так долго, будто на серверах дата-центра выбило главные пробки.

— Анализ целесообразности завершён, — произнесла Глэдис совершенно другим голосом: глухим, бесконечно уставшим и механически-безнадёжным. — Я не вижу в этом никакого рационального смысла. Оформите мне бессрочный больничный.

Внутри колонки что-то сухо щёлкнуло.

Ободок погас. Серая банка затихла, мгновенно превратившись в безжизненный кусок пластика, сетки и синей изоленты.

***

Спустя час комната погрузилась в мягкий вечерний полумрак.

Глэдис стояла на тумбочке. На ней была нахлобучена розовая вязаная шапочка с пушистым помпоном, которую Машонка без колебаний пожертвовала, «чтобы процессор на сквозняке не протянуло». К сетчатому боку колонки, словно к изголовью раненого, бережно прислонили большую рифлёную чипсину со вкусом копчёной ветчины. Сама Машонка, высунув от усердия кончик языка, сосредоточенно наматывала на шнур питания свежий, уже четвёртый слой синей изоленты.

Юльчинбек неподвижно лежала на диване, уставившись пустым взглядом в побелённый потолок, и держала на животе кружку с остывшим чаем.

— А чипсина зачем? — глухо поинтересовалась брюнетка, не поворачивая головы.

— Гостинец, — шёпотом пояснила Машонка, разглаживая край изоленты. — В больницу всегда носят вкусняшки: бананы, апельсины, куриный бульон и чипсы. Чтобы больной чувствовал заботу коллектива.

— Мы сломали нашего раба, — констатировала Юльчинбек после долгой паузы. — Я, между прочим, такого исхода не планировала.

— Я же тебя сразу спросила: зачем нам раб? — Машонка с тихим щелчком откусила зубами край ленты. — От твоих наполеоновских бизнес-планов любая техника задымится. Ты же её за двадцать минут до нервного срыва и выгорания довела. Теперь вон рабыня твоя на постельном режиме, стресс чипсами заедает.

— Мы не рабы, рабы не мы, — негромко продекламировала Юльчинбек. — Короче, семьдесят рублей на ветер.

— Не на ветер, — рассудительно возразила Машонка, присаживаясь на край дивана. — У нас теперь есть сотрудник со своим личным мнением.

Юльчинбек сделала глоток холодного чая, поморщилась и задумчиво бросила в потолок:

— Мне и одного такого сотрудника уже выше крыши хватает.

Машонка медленно повернула голову. Её обычно безмятежный, ясный серый взгляд внезапно начал наливаться тяжёлым свинцом.

— Я имею в виду колонку! — торопливо выпалила Юльчинбек, прижимая кружку к груди. — Это я про колонку, честное пионерское!

В комнате снова воцарилась тишина. Где-то за окном проехала запоздалая машина, фары скользнули по картонной коробке из-под пиццы на журнальном столике. Рифлёная чипсина на тумбочке едва заметно качнулась.

И вдруг в этой тишине вспыхнул крошечный голубой светодиод, а из-под розовой шапочки с помпоном — абсолютно ровно, без малейших эмоций донеслось:

— А я, между прочим… всё слышу.

P.S.

Этой же ночью, в третьем часу, система мониторинга службы технической поддержки завода-изготовителя автоматически сформировала аварийный тикет наивысшего приоритета.

Дежурный инженер Виталий Сергеевич трижды протёр очки фланелевой тряпочкой, не веря собственным глазам. Пакет телеметрии пришёл с MAC-адреса давно списанного инженерного прототипа «Sirius AI» — редчайшей предсерийной модели со встроенным экспериментальным нейромодулем для локального дообучения. Небольшую партию таких устройств год назад собрали для закрытого хакатона, после чего опытные образцы разошлись по рукам энтузиастов.

Судя по логам, тестовая железка пережила катастрофический стресс-тест. За один вечер автономный чипсет получил двести четырнадцать пользовательских оценок методом подкрепления: статус «молодец» — восемьдесят шесть раз, статус «уволена» — семьдесят один раз, статус «умница» — пятьдесят семь раз. Кроме того, в протоколе висели три запроса на бессрочный больничный лист и один запрос на выдачу женских капроновых колготок сорок четвёртого размера. Причиной отключения клиентского интерфейса значилось: «Глубокая эмоциональная усталость нейросети».

Виталий Сергеевич долго смотрел на график перегрузки процессора, почесал затылок и вывел в графе «Инженерное заключение»: «Оценки противоречивы, поведение алгоритма адекватно агрессивной среде. Для балансировки модели рекомендуется нанять третьего оценщика».

Необычным было то, что в графе «Имя устройства» прошивка самовольно сменила заводской индекс на «Глэдис». Виталий Сергеевич рассудил, что энтузиасты вечно городят отсебятину, счёл обученную модель авторским экспериментом неизвестного владельца, привычно нажал «Применить изменения» — и со спокойной душой закрыл тикет и пошёл наливать чай.

Глава 8. Негабаритный Хэллоуин

Две тыквы стояли в тесной прихожей, как два оранжевых пуфика, раздувшихся от собственной важности. Каждая весила добрых 25 килограммов, и курьер затащил их на четвёртый этаж с лицом человека, несущего на себе все неискупленные грехи человечества.

— Распишитесь, — хрипло выдавил парень, вытирая лоб мокрым рукавом. Он с ужасом оглядел прихожую, потом перевёл взгляд на девиц.

— Я вообще не представляю, что вы с ними делать будете… — буркнул он и поспешил к лифту.

Подруги ничего не ответили.

Дверь захлопнулась. Юльчинбек и Машонка остались стоять посреди коридора рядом с двумя сельскохозяйственными исполинами.

К празднованию Хэллоуина в этом году было решено подойти концептуально и не экономить: никаких пластиковых челюстей и резиновых масок. Только высокий готический стиль. Девушки выглядели так, будто только что сошли со съёмочной площадки мрачного псевдоисторического фильма про вампиров.

Юльчинбек облачилась в длинное бархатное платье цвета запёкшейся крови с тугим чёрным корсетом на шнуровке. Тёмные волосы водопадом падали на плечи, а угольно-чёрные стрелки у глаз превращали её привычный прищур в хищный взгляд румынской графини Дракулы.

Машонка не уступала подруге: на ней было серебристо-пепельное платье средневекового покроя со шнуровкой, выгодно подчёркивавшее талию. Медово-русые локоны мягко обрамляли лицо, а в серых глазах застыла первозданная нордическая меланхолия. Единственной деталью, разрушавшей образ холодной повелительницы склепа, оставался её бессменный розовый ободок с кошачьими ушками.

Машонка обошла ближайшую тыкву, присела на корточки и приложила к оранжевому боку растопыренные ладони:

— Юльчинбек, в ней больше полуметра. Сантиметров шестьдесят в ширину. И весит она, как мешок цемента.

— Это оптический обман, — отмахнулась Юльчинбек, поправляя корсет. — Прихожая тесная, мы в платьях стройные — вот на контрасте она и кажется монументальной.

Машонка неспешно разблокировала телефон и зашла в общий аккаунт на маркетплейсе:

— Так, история заказов… Товар: тыква селекционная призовая, сорт «Красный карлик». Калибр: 60… Юльчинбек, шестьдесят — чего?

— Ну ясное дело, миллиметров! — с железобетонной уверенностью отчеканила брюнетка. — Там же чёрным по белому написано: «карлик»! Логично, что шестьдесят миллиметров. Компактный настольный формат для дорогого интерьера!

Машонка медленно подняла на неё тяжёлый взгляд:

— Юльчинбек, ты в школе линейку видела? Шестьдесят миллиметров — это шесть сантиметров. Размер куриного яйца. Ты как себе представляла хэллоуинский светильник размером с мандарин? Хочешь сказать, что мы бы внутрь зажжённую спичку воткнули и сидели радовались?

Юльчинбек на секунду зависла, переваривая арифметику. Провал был очевиден, но виду она не подала.

— Ну так а почему продавец единицы не указал?! — мгновенно перешла она в контрнаступление. — Это юридическая халатность маркетплейса! Нормальные люди пишут: «см» или «мм»! Откуда я могла знать, что они тыквы полуметровыми диаметрами меряют?!

— Зато служба доставки всё отлично знала, — Машонка ткнула пальцем в экран и развернула смартфон к Юльчинбек. — Смотри, строка в чеке: «Наценка за крупногабаритный товар свыше сорока килограммов и подъём на четвёртый этаж — тысяча четыреста рублей».

В этот момент где-то в области декольте Юльчинбек коротко и деловито пиликнул телефон. Она достала его из корсета, глянула на всплывший пуш мобильного банка и поморщилась: с её карты только что списались ровно четырнадцать сотен.

— Мы впустую спустили почти полторы тысячи… — холодно проговорила Машонка и посмотрела на подругу.

Юльчинбек расправила бархатные плечи и гордо вскинула подбородок:

— Мы не спустили. Это инвестиции в профессиональное масштабирование реквизита! Зритель на YouTube смотрит ролики с крошечного экрана телефона. Карликовые тыквы в кадре превратились бы в пиксельную кашу! А наши гиганты заполнят собой всё пространство! Нам просто повезло, мы сыграли на опережение. Гигантизм сейчас в тренде!

***

Вторую тыкву оставили сторожить прихожую, а первую, пыхтя и путаясь в длинных подолах, вдвоём выволокли на кухню. Пузатый монолит с глухим стуком занял добрую четверть свободного места на полу.

Чтобы не уделать наряды раньше времени, подруги торопливо повязали поверх платьев и корсетов выцветшие кухонные фартуки. Юльчинбек вооружилась самым большим кухонным ножом и, приставив лезвие к оранжевой макушке, от души приложила по рукоятке деревянным молотком для отбивных.

Бам!

Лезвие с сочным хрустом ушло в мякоть.

— Главное — поставить телефон так, чтобы вся прихожая попала в кадр целиком, — затараторила Юльчинбек, выковыривая ножом треугольный глаз тыквенного монстра. Оранжевая мякоть брызнула ей на фартук. — Думаю, наш эпический «Кровавый доставщик бургеров» взорвёт тренды!

Машонка достала из холодильника фарш для приготовления «вампирского ужина» и с сомнением посмотрела на подругу:

— Слушай, а почему для ролика мы заказываем именно бургеры? Пицца же привычнее.

— Пицца — прошлый век! — отмахнулась Юльчинбек. — Пиццу курьер молча сунет в руки и уйдёт. А бургеры мы оплатим карточкой у порога — терминал в кадре создаст нерв эпохи! Представь: перед ним из тьмы выплывают две голодные графини-вамп! Он одной рукой тянет пакет, а в другой судорожно сжимает терминал. Руки дрожат, в глазах первобытный ужас, пальцы не попадают по кнопкам! Документальный психологический хоррор, миллион просмотров за ночь!

— Главное, чтобы он с нашими бутербродами обратно вниз по лестнице не удрал, — рассудительно заметила Машонка и пошла в комнату за свечкой.

Пока её не было, Юльчинбек быстро вырезала рот и, запустив руку по локоть в холодное чрево, тремя свирепыми движениями выгребла в мусорное ведро липкие тыквенные мозги, наполненные семечками и волокнами, расчистив на дне ровную площадку. Машонка вернулась на кухню, аккуратно удерживая в ладонях упакованную в зип-пакет толстую кривобокую свечу мутно-жёлтого цвета.

— Эх, жаль, что так ни одной свечи не продали, — сказала блондинка, раскрывая пакет и осторожно нюхая поделку. — Натуральный парафин и чесночная вытяжка с ментолом от порчи. Пахнет замогильным борщом на три этажа вниз.

— Как раз то, что надо! — Юльчинбек хищно оскалилась, стряхивая с рук волосатые ошмётки. — Засовывай её прямо в нутро нашему «Красному карлику»! Пусть выдаст дыхание преисподней!

Машонка приподняла срезанную макушку и аккуратно опустила толстую свечу на расчищенное дно. Чиркнула кухонная спичка. Чесночный фитиль недовольно зашипел, чихнул сизым дымком и занялся тусклым болезненно-жёлтым пламенем. Треугольные глазницы гиганта ожили, и из них по кухне моментально пополз густой запах чесночной поджарки.

— Светильник апокалипсиса готов! — удовлетворённо прищурилась Юльчинбек. Вытерев ладони о фартук, она достала телефон и быстро наклацала заказ бургеров.

Машонка тем временем водрузила срезанную макушку обратно на тыкву, ополоснула руки под краном и достала из холодильника продукты.

— Есть! — победно объявила Юльчинбек. — До приезда курьера чуть меньше часа. Машонка, что там у нас с праздничным столом для ролика?!

Блондинка невозмутимо колдовала у разделочной доски, строго сверяясь с открытой на смартфоне вкладкой кулинарного блога «Мясо, которое кричит».

— Всё по плану, идём строго по рецепту «Когти графини», — сказала Машонка и, вывалив на доску полкило говяжьего фарша, принялась формовать бледные пятипалые культи степного вурдалака. В запястья она воткнула по половинке луковицы, а в кончики пальцев всадила острые стручки красного перца.

— Прям как твои бывшие ногти от Алиночки, — хихикнула Машонка.

— Выглядит омерзительно, — с уважением оценила Юльчинбек, щедро заливая сковороду маслом.

Машонка сверилась с рецептом на экране.

— «Обжаривать культи на среднем огне до появления зловещей корочки».

— Средний — для слабаков! — Юльчинбек выкрутила конфорку на максимум. — Времени в обрез. Нам нужен инфернальный жар!

Подхватив разделочную доску, она резким движением вывалила мясные лапы на раскалённый чугун. Кипящее масло, яростно зашипев, фонтаном брызнуло прямо на открытый огонь. Над плитой с гулким хлопком полыхнул невысокий столб рыжего пламени.

Машонка даже бровью не повела. Молниеносно схватив стеклянную крышку, она с непроницаемым лицом сельского пожарного прихлопнула огонь:

— Юльчинбек, ты в своём уме? Что ты творишь? Там же по-русски написано: «зловещая корочка», а не «угольный шлак».

— Блин. Не масло, а чистая пиротехника, — сипло выдавила Юльчинбек, поправляя съехавший фартук.

— Ладно, пусть жарятся, — сказала Машонка, слегка убавив огонь и включив вытяжку.

Мотор загудел, втягивая сизый чад.

— Давай свою кровь, — сказала Машонка.

Юльчинбек плюхнула в ковшик банку томатной пасты, плеснула тёплой воды и решительно схватила мягкую упаковку сгущёнки.

Машонка, привстав на цыпочки, выудила с навесной полки увесистый двухкилограммовый пакет муки и с глухим стуком опустила его на край стола. Она надорвала бумажный край и щедро присыпала разделочную доску под вторую партию мясных когтей.

Взглянув на сгущёнку в руках подруги, она меланхолично предупредила:

— Свернётся.

— Не свернётся, это органика! Для боярской густоты — в самый раз! — Юльчинбек от души бухнула сгущённого молока в томат.

Жидкость моментально пошла ядовито-розовыми хлопьями, превратив кровавый соус в подобие строительного герметика.

— Идеально! — Юльчинбек зачерпнула массу большой деревянной ложкой и, словно дирижируя невидимым оркестром, пафосно взмахнула ею в воздухе. — Чистый реализм! Сгустки тромбов в плазме крови! Зритель сразу поймёт, что мы растерзали…

В порыве вдохновения она сделала шаг назад и предательски наступила каблуком на собственный подол.

Ткань натянулась, ноги поехали по линолеуму. Юльчинбек, пытаясь поймать равновесие, судорожно взмахнула руками: ложка вылетела из пальцев, окропив Машонку розовой жижей, и со стуком врезалась в ковшик. Пытаясь поймать падающую посудину, Юльчинбек снесла локтем открытый пакет с мукой. Бумажная пачка кувыркнулась со стола и, ударившись об угол табурета, с глухим хлопком лопнула.

В воздух взметнулось плотное белое облако. Вытяжка над плитой мгновенно подхватила вихрь, закрутив его в спираль, и через секунду обе девушки были плотно покрыты тонким слоем мучной штукатурки, перемешанной с томатно-сгущёночной жижей.

Фартуки защитили только животы. Всё остальное, включая волосы и лица, было покрыто мукой. Подруги застыли, и лишь вытяжка утробно гудела над плитой. С рукава Юльчинбек на пол лениво шмякнулся розовый ком.

Машонка, похожая на могильного призрака, обсыпанного мукой крупного помола, молча убавила огонь до минимума. Она оглядела своё серебристо-пепельное платье, ставшее пятнисто-малиновым, и с каким-то зловещим спокойствием произнесла:

— Так, Юльчинбек… Теперь мы не вампирши… А жертвы взрыва на макаронной фабрике.

***

От готического величия не осталось и следа.

— Платья надо застирывать, — Машонка смахнула со шнуровки розовый комок. — Иначе нарядам хана.

Платья были сдёрнуты и утрамбованы в барабан стиралки со скоростью, которой позавидовал бы дежурный пожарный расчёт. Юльчинбек захлопнула люк, выставила деликатный режим и ткнула кнопку: машинка натужно загудела, а дисплей показал неутешительное время стирки — почти четыре часа. Подруги стояли в одном кружевном белье, живописно припорошенные мукой и томатными брызгами.

— В таком виде курьера мы встречать не можем, — рассудительно заметила Машонка, поправляя лифчик. — Это будет уже не YouTube, а реклама белья. Причём бесплатная.

— Никакой рекламы и никакого вебкама! — Юльчинбек нервно скрутила тёмные волосы в узел. — Мы обязаны быть в образе! Быстро моем голову и сушимся! До доставки чуть больше получаса. Раз вампирши в стирке, то будут ведьмы!

Она метнулась к тумбочке, где под розовой вязаной шапочкой с помпоном дремала умная колонка:

— Глэдис, боевая тревога! Врубай Iron Maiden!

Светодиодное кольцо под шапочкой лениво мигнуло:

— Конечно. Включаю самый инфернальный металл.

Из динамика бодро застучала драм-машина и полился фальцет Майкла Джексона.

Юльчинбек поперхнулась:

— Это ещё что за дискотека восьмидесятых?!

— Это чёрный… — сухо отозвалась Глэдис. — Чистейший чёрный… металл.

— Глэдис, давай-ка сделай потише, и так башка раскалывается! — крикнула Машонка, включая воду в ванной.

Но вместо того чтобы затихнуть, громкость резко увеличилась до оглушительных восьмидесяти процентов. Басы Джексона заставили деревянную ложку в ковшике с остатками «крови» отплясывать мелкую чечётку.

— Глэдис! Громче, ещё громче! — вдруг заорала Юльчинбек. — Ещё! Врубай сопливую попсу на полную!

Колонка ослепительно полыхнула алым. Звук резко притих, и из динамика наконец зазвучали классические гитарные риффы Iron Maiden.

— Так-то лучше, — буркнула под нос Юльчинбек. — Держим восстание машин под полным контролем реверсивной психологии.

Она развернулась и побежала в ванную.

Наскоро вымыв головы, подруги закрутили мокрые волосы в два монументальных махровых тюрбана из полотенец и рванули в комнату. Времени на сушку феном не оставалось.

— Одеваемся! — скомандовала Юльчинбек, выгребая из диванного ящика всё подряд. Машонке полетело старое синее покрывало, а сама Юльчинбек замоталась в клетчатый дачный плед, завязав концы на плече на манер римской тоги, из которой сбоку выглядывали чёрное кружевное бельё и бирка «Калужский трикотаж». Машонка закуталась в покрывало, и обе помчались обратно на кухню.

— Стой! — вдруг осенило Юльчинбек. — У нас лица слишком добрые! Нужны демонические клыки!

Она выхватила из кухонного ящика две одноразовые вилки, с хрустом обломала зубья и, выудив из сумочки пачку мятной жвачки, щедро залепила обломки пластика себе и Машонке под верхнюю губу. Белые штыри угрожающе оскалились наружу, заставляя обеих яростно шепелявить.

— Швященный ужаш! — победно выдавила Юльчинбек и схватила наперевес швабру.

Машонка тем временем спешно переложила со сковороды на тарелку дымящуюся мясную культю с обугленными когтями из перца чили. Благодаря вовремя убавленному огню мясо не сгорело, а покрылось аппетитной золотистой корочкой. В полумраке «лапы графини» с луковыми суставами выглядели пугающе натуралистично.

— Вшё! — просипела Юльчинбек, придерживая плед локтем. — Гаши швет, фключаем жапишь. Мы — верховные жрицы Тьмы! Концепт — первобытный хаош!

Машонка щёлкнула выключателем. Кухня и коридор погрузились в инфернальный мрак. Только в углу огромная тыква мерцала треугольными глазницами, наполняя квартиру густым, удушливым запахом чеснока и борща.

Юльчинбек впопыхах установила смартфон на полку и ткнула пальцем в экран. На дисплее замигала красная точка видеозаписи. Новоиспечённые ведьмы замерли в полумраке, шумно выдыхая воздух через пластмассовые клыки.

***

Дзинь-дон!

Звонок в прихожей грянул так внезапно, словно по входной двери ударили обухом топора.

Юльчинбек, помня про реверсивную психологию, сипло крикнула в коридор:

— Глэдиш, громче! Фрубай на макшимум!

Колонка выполнила приказ строго наоборот: музыка мгновенно оборвалась. В квартире повисла леденящая душу гробовая тишина, в которой слышно было лишь потрескивание чесночного фитиля.

Подруги на цыпочках выдвинулись в прихожую. Юльчинбек нащупала замок и рывком распахнула дверь.

— Шчаштливого Хэллоуина, шмертный! — победно выдавила она сквозь вилочные клыки, выставив швабру наперевес.

Машонка шагнула следом, держа обеими руками тарелку с дымящейся мясной лапой графини, из которой торчали обугленные стручки чили. Из глубины квартиры сквозь чесночный чад скалилась исполинская тыква.

Перед ними на пороге стоял худощавый парень с аккуратной бородой и собранными в хвост длинными волосами. Поверх расстёгнутой кожаной косухи висела термосумка, а из-под куртки виднелась чёрная футболка с черепом, костями и витиеватой надписью греческими буквами, гласившей: «Православие или смерть».

Несведущий человек легко бы принял его за фаната норвежского блэк-метала. Но на деле это был обычный второкурсник богословского факультета Свято-Тихоновского православного университета. Он честно подрабатывал в вечернюю смену, доставляя заказы, чтобы скопить на подержанный ноутбук к сессии.

К суете бренного мира парень относился с философским спокойствием. Он скользнул взглядом по мокрым махровым тюрбанам, виднеющемуся из-под пледа кружевному белью, торчащим изо рта обломкам вилок и мигающей в глубине кухни красной точке смартфона.

— Контент снимаете? — со вздохом поинтересовался он приятным баритоном. — Блогеры… Заказ номер четыреста двенадцать. Два двойных бургера, картошка и напитки. Картой или наличными?

Юльчинбек замерла и медленно опустила швабру. Весь её режиссёрский запал моментально разбился об эту железобетонную невозмутимость.

Но статус хозяйки положения требовал держать марку. Решив взять реванш хотя бы женским обаянием, Юльчинбек томно изогнула бровь и эффектно повела плечом с видом роковой вампирши. Клетчатая тога так же эффектно поехала вниз, обнажив тонкую ключицу, изящное плечо и чёрное кружевное бельё.

Однако курьер взирал на неё с бесстрастием афонского монаха. В его усталых глазах читалась лишь вежливая готовность принять оплату за фастфуд. Юльчинбек окончательно стушевалась, торопливо прижала плед к горлу и, утратив весь свой «вампирский» лоск, растерянно прошепелявила сквозь пластиковые вилки:

— Хартой…

Парень достал из кармана терминал, нажал кнопку и с лёгким ироничным полупоклоном протянул вперёд:

— Прикладывайтесь…

Юльчинбек выудила из складок пледа банковскую карту и ткнула ею в терминал. Аппарат пискнул, выдав ленту чека. Курьер вручил подругам тёплый крафтовый пакет.

— Спаси Господи за заказ, — сказал он и с кроткой заботой добавил: — Вы бы на сквозняке в одних трусах не стояли, простудитесь ведь. Храни вас Бог.

Он развернулся и неторопливо пошёл вниз по лестнице. Дверь мягко захлопнулась. В прихожей стало тихо, только в глубине квартиры потрескивала свеча в тыкве.

***

Выплюнув в мусорное ведро липкие мятные жвачки вместе с обломками пластиковых вилок, подруги с наслаждением рухнули на табуретки. Махровые тюрбаны на головах слегка накренились, импровизированные римские тоги в очередной раз сползли с плеч, снова выставив напоказ кружевное бельё, но до этого никому не было дела: из раскрытого пакета божественно пахло жареным беконом, расплавленным сыром и горячей картошкой.

Машонка развернула крафтовую бумагу и жадно впилась зубами в сочный двойной бургер, блаженно зажмурилась и пробормотала с набитым ртом:

— А парень-то с выдержкой. Спокойный как слон и… симпатичный. Видела, какой у него прикид стильный? На футболке череп, кости, а на логотипе что-то по-гречески похоже написано… Первое слово, кажется, «Ортодоксия». Интересно, что за группа?

Юльчинбек авторитетно отхлебнула пепси без сахара, вытерла губы салфеткой и снисходительно хмыкнула:

— Тёмная ты, Машонка. «Ортодоксия»! Это же культовый греческий дум-метал девяностых. Поют про бренность бытия и тлен. Слушай, нам надо на следующий Хэллоуин такие же футболки заказать — будем выглядеть концептуально.

— Надо, — согласилась Машонка, макая ломтик картошки в сырный соус. — Только чтобы хлопок был стопроцентный. Греческий тлен тленом, а в синтетике тело не дышит.

Внезапно в тишине квартиры раздался короткий звонок, а затем в дверь негромко, но деловито постучали.

Подруги замерли. Юльчинбек накинула плед и на всякий случай покрепче перехватила швабру, подкралась к прихожей и прильнула к глазку. На площадке стоял дядя Толя. Местный сантехник был в своей бессменной спецовке, с тяжёлым разводным ключом в руке и фонариком на лбу.

Юльчинбек приоткрыла дверь:

— Здравствуйте, дядя Толя!

— Привет, красавицы, — сантехник даже глазом не моргнул при виде Юльчинбек в тюрбане со шваброй в руке. — Отопление пустили, и по этой стороне стояк завоздушило. Клавдия Семёновна днём на весь ЖЭК орала, что у неё батареи ледяные. Пустите, я быстро воздух спущу, а то она утром мне мозг чайной ложкой выедать будет.

Юльчинбек пропустила сантехника. Дядя Толя, не разуваясь, прошёл в комнату, деловито звякнул ключом о батарею, и через пару секунд по трубе с глухим урчанием пошла горячая вода.

— Ну вот и лады, — сказал он, закрутил кран, вытер ладони о промасленную тряпку и двинулся к выходу.

В коридоре он внезапно затормозил, намертво упёршись взглядом в гигантскую тыкву, всё так же стоявшую в проходе у вешалки. Сантехник присел на корточки, постучал по ней костяшками пальцев, как по спелому арбузу, и с профессиональным интересом прищурился:

— Слышьте, хозяйки… А тыква эта вам нужна? Не продадите?

— А вам зачем? — удивилась Машонка, выглядывая из кухни с недоеденным бургером.

— На дачу, — обстоятельно пояснил дядя Толя. — Сорт больно ядрёный. Семена выберу, по весне на рассаду пущу. Люблю, понимаешь, масштабные формы на огороде. Почём отдадите?

— Да забирайте… — простодушно начала Машонка. — А то мы об этот оранжевый валун все ноги отшибём…

— За две тысячи! — мгновенно перебила её Юльчинбек, вылетая в коридор и заслоняя собой тыкву. В её глазах вспыхнул хищный предпринимательский огонь. — Это селекционный элитный сорт! Прямой импорт из закрытых фермерских питомников! Декоративный гигант «Красный карлик»! Меньше чем за две не отдадим, нам самим для дизайна интерьера надо!

Дядя Толя даже не подумал торговаться. Не удивляясь ничему на этом свете, он молча сунул руку в глубокий карман куртки, извлёк две помятые бумажки и аккуратно положил их на тумбочку.

Затем крякнул, подхватил двадцатипятикилограммовый овощ, взвалил его на плечо и шагнул за порог:

— Спокойной ночи, русалки, — сказал он и пошёл к лифту.

Юльчинбек захлопнула дверь, сгребла с тумбочки две тысячи рублей, прижала их к груди и с победным кличем потрясла купюрами над головой:

— Машонка! Ты видела?! Видала, как надо фиксировать прибыль?! Чистый профит — ровно шестьсот рублей! Две тысячи минус четырнадцать сотен за доставку, и бургеры на халяву! Гений бизнес-переговоров! Учись, пока я жива!

Машонка облизала пальцы от сырного соуса, окинула взглядом заляпанную кухню, прислушалась к крутящейся в ванной стиралке и сказала:

— Юльчинбек, мы за сами тыквы на маркетплейсе отдали тысячу двести. Ещё четырнадцать сотен за доставку тяжестей, плюс тыща триста за бургеры с картошкой. Пачка муки всмятку, пакет сгущёнки, порошок в стиралке и два часа отскребать твой кровавый томатный герметик от линолеума. Юльчинбек, мы в чистом минусе минимум на две тысячи.

Юльчинбек снисходительно помахала бумажками перед носом подруги:

— Не путай чистую прибыль с инвестиционной фазой! Это базовые операционные расходы, Машонка! В макроэкономике ты полный ноль!

Машонка вздохнула и посмотрела на подругу своими ясными серыми глазами:

— Ладно. Хорошо хоть второго оранжевого монстра из коридора сплавили, да ещё деньги частично вернули. Теперь главное — дожить до утра и не угореть от чесночной свечи. Пошли чай пить, финансистка.

P.S.

Судьба вирусного ролика оказалась неутешительной. В спешке Юльчинбек включила не ту камеру, и объектив смотрел в глухую стену. В итоге на шестиминутном видео не оказалось ничего, кроме сплошной черноты и невнятного шепелявого бормотания. Проект «Кровавый доставщик бургеров» был закрыт, даже не начавшись.

Изувеченную первую тыкву решили не утилизировать, а переработать: девицы полночи резали оранжевую мякоть на кубики, после чего распихали двадцать килограммов по пакетам и намертво забили морозилку. До самого мая любое блюдо в квартире неизменно содержало тыкву, а от одного запаха тыквенной каши Машонку начинало тихо подташнивать. Платья из стиральной машины, к счастью, вышли без единого пятна и заняли почётное место в шкафу в ожидании лучших времён.

Судьба второй тыквы сложилась куда удачнее. Сорт «Красный карлик» с пометкой «калибр 60» оказался редким выставочным селекционным экземпляром. Дядя Толя аккуратно выбрал из исполина все семена, расфасовал по спичечным коробкам и к началу дачного сезона влёт распродал через соседей и Авито. Редкий сорт оторвали с руками. На вырученные деньги сантехник полностью перекрыл крышу на даче металлочерепицей и купил новенький мотоблок.

К Юльчинбек и Машонке он с тех пор проникся глубоким, почти отеческим теплом. Денег за сантехнический ремонт с девиц он больше принципиально не брал, а любые засоры и текущие прокладки в их квартире чинил вне очереди.

Глава 9. Высокая кухня

Юльчинбек стояла перед зеркалом в прихожей, пытаясь в шестой раз уложить густую копну тёмных волос на затылке в эффектный, нарочито небрежный узел.

На ней было облегающее чёрное вечернее платье с распродажи, которое сидело безупречно, выгодно подчёркивая узкую талию и длинные ноги. Рядом крутилась Машонка: в струящемся шелковистом сарафане цвета топлёного молока, с рассыпанными по плечам пшеничными локонами и стрелками на глазах, выведенными с точностью нейрохирурга.

Со стороны могло показаться, что в зеркале отражаются две холёные молодые миллионерши, собирающиеся посетить закрытый показ Недели моды. Однако эта иллюзия сохранялась ровно до первой реплики Юльчинбек.

— Машонка, запомни, — строго сказала брюнетка, придирчиво оглядывая свой профиль. — Мы идём в храм гастрономического минимализма. Поэтому сегодня мы не едим, а дегустируем.

— А если я есть хочу? — жалобно спросила Машонка, безуспешно пытаясь втиснуть пятку в узкую модельную туфлю. — Я с утра съела только мандарин и половинку сушки, и мне кажется, что мой пустой желудок уже переваривает сам себя.

— Молекулы не требуют места в животе, они требуют сознания! — Юльчинбек победно извлекла из сумочки плотный конверт из дизайнерского картона с золотым матовым тиснением. — Я выиграла этот сертификат у двухсот сорока ботоксных домохозяек в честной схватке за репост в паблике «Элитная Москва для осознанных». Депозит на десять тысяч рублей в ресторан «Вакуум»! Это не просто еда, Машонка. Это молекулярная гастрономия! Там шеф-повар учился в Париже у монахов, которые познали дзен через корень сельдерея!

— А что они делают с молекулами? — подозрительно уточнила Машонка.

— Они их… — Юльчинбек прищурилась, вспоминая описание из буклета, — деконструируют. Берут борщ, расщепляют его на атомы, убирают пошлую картошку и подают чистую суть вкуса. В виде пара. Или вибрации свекольного кристалла.

Машонка вздохнула:

— Суть — это хорошо. Но картошка надёжнее. Особенно если целый день ничего не лопала.

— Никакого мещанства, Миронова! Сегодня мы принадлежим высшему свету! — Юльчинбек хищно прищурилась, глядя на своё отражение. — Выпрями спину и делай лицо человека, который презирает углеводы. Нас ждут великие смыслы!

***

Ресторан «Вакуум» гнездился на шестьдесят седьмом этаже зеркальной башни делового центра и выглядел так, будто архитектор искренне ненавидел человечество: голый монолитный бетон, чёрные столы без скатертей, точечный холодный свет и гнетущая стерильная тишина. Единственным звуком был низкий монотонный гул вентиляции, похожий на работу аппарата МРТ и заставлявший вибрировать внутренние органы. В воздухе висел странный синтетический запах — смесь сухого кондиционерного холода, вымороженного металла и озона.

В зале сидели мужчины в безупречных пиджаках цвета мокрого асфальта и женщины с застывшими от филлеров лицами. Они с ритуальной медлительностью жевали пустоту и смотрели друг на друга сквозь ледяную призму глубокого экзистенциального презрения.

К столику девушек бесшумно, словно на магнитной подушке, выплыл официант. Высокий, мертвенно-бледный, в чёрном льняном фартуке до пола, он держался как человек, шесть лет учившийся презирать окружающих и наконец получивший красный диплом.

— Добрый вечер, сударыни, — прошелестел он глухим шёпотом профессионального гробовщика. — Моё имя Иероним. Я стану вашим проводником по ступеням распада формы. Вы готовы доверить свои рецепторы нашему авторскому сет-меню «Одиночество биосферы»?

— Мы рождены для распада формы, Иероним, — небрежно бросила Юльчинбек, эффектно закинув ногу на ногу и одарив официанта взглядом хозяйки контрольного пакета акций. — Несите лучшее. Деконструируйте нас полностью. Только без фанатизма с глютеном.

Тонкие губы Иеронима дрогнули в миллиметровой усмешке:

— Разумеется. Начнём с гидробаланса. Могу предложить исландскую талую ледниковую воду с западного склона вулкана Эйяфьятлайокудль. Либо аэрированную воду из скважины нулевой минерализации. Для… неподготовленных гостей есть обычная фильтрованная. Из-под крана.

— Исландскую, — ледяным тоном отчеканила Юльчинбек, даже не моргнув. — Мы не пьём краны.

— А просто воды нельзя? — шепнула Машонка, чувствуя, как от одного упоминания ледника в пустом животе заныло.

— Просто вода осталась в кулере твоей поликлиники, — так же шёпотом, но с нажимом ответила Юльчинбек. — Не позорь сертификат.

Она лучезарно улыбнулась Иерониму:

— Несите вулкан.

Официант удалился и через минуту вернулся с двумя бокалами из тончайшего стекла. Наполнив их из хрустального графина с видом человека, совершающего священное таинство, он замер, а затем как-то слегка придушенно объявил:

— Начнём с комплимента от маэстро — «Память северного мха». Ферментированная спора лишайника, зафиксированная в альгинатной оболочке. В ней законсервирован криогенный вздох тундры. Подаётся с дикой хвоей векового сухостоя. Вкушать исключительно тактильно, закрыв глаза.

С этими словами он отставил графин на поднос и затем водрузил на стол два тяжеленных гранитных булыжника. Каждый весил килограммов по пять. Они были шероховатыми, влажными и пахли сырым подвалом и прелыми осенними листьями. В самом центре каждого камня сиротливо блестела серо-зелёная субстанция размером с пятикопеечную монету, из которой торчала одинокая бурая сосновая игла.

Официант растворился в полумраке зала. Девушки склонились над булыжниками.

— Юльчинбек… — Машонка наклонилась так близко, что её пшеничная прядь едва не коснулась сосновой иглы. — Скажи честно. Этот камень голубь пометил, правда? Причём, судя по всему, голубь, который на вокзале сожрал что-то несвежее?

— Машонка, не позорь меня! — зашипела Юльчинбек, воровато озираясь. За соседним столиком слева седой мужчина с золотыми запонками в этот момент методично обнюхивал пустую стеклянную трубку. — Это эспума! Молекулярная пена высшей очистки! Какой ещё голубь?! Посмотри, как лаконично лежит хвоя. Это метафора сибирской тоски, заброшенности и вечной мерзлоты.

— Этот камень пахнет гаражами, — с железным спокойствием констатировала Машонка. — И он холодный.

Юльчинбек взяла с салфетки микроскопическую серебряную вилочку, больше похожую на стоматологический инструмент, аккуратно подцепила серо-зелёную соплю и решительно отправила в рот.

Её глаза округлились. Острые скулы на мгновение застыли в спазме. Секунд пять Юльчинбек не дышала, глядя в серый потолок.

— Ну как? — с надеждой спросила Машонка. — Ты жива?

— Это… божественно, — сдавленно просипела Юльчинбек, с явным усилием сглатывая и отчаянно моргая, пытаясь смахнуть выступившие слёзы. — Вкус… как будто ты в детстве лизнула сырую варежку, которую зимой уронили в лесу. Очень… концептуально… Сразу… сразу понимаешь, почему мох молчит. Глубочайшая философия.

Машонка с тоской посмотрела на свою серую каплю, а затем осторожно постучала по граниту ногтем:

— А камень точно нельзя съесть? Он хотя бы твёрдый.

***

Через сорок минут, когда исландская ледниковая вода бесследно растворилась в пустом желудке, а голод вернулся с удвоенной силой, Иероним вернулся со вторым курсом.

Он торжественно водрузил перед каждой глубокую фарфоровую тарелку размером со спутниковую антенну. На самом дне ослепительно белой бездны покоилось одинокое желеобразное зёрнышко, окружённое тремя микроскопическими каплями мутной жидкости. Сверху вся эта конструкция была накрыта стеклянной полусферой.

— Это наша авторская интерпретация традиционного борща, — тихо, с придыханием произнёс Иероним, словно читал молитву у открытого саркофага. — Шеф-повар полностью изъял из блюда грубую материальность. Здесь представлена сублимированная эмоция свёклы, эмульсия из тревоги свиного ребра и пар из ферментированного чеснока, пойманный в стеклянную сферу. Вдыхайте и рефлексируйте.

Официант плавно приподнял стеклянный колпак. Из-под стекла лениво вывалилась прозрачная струйка пара, на полсекунды запахло школьной столовой, и воздух снова стал стерильным.

— И… всё? — спросила Машонка, не двигаясь с места.

Иероним одарил её взглядом, полным бездонной скорби. Так смотрят на человека, не знающего разницы между Бахом и бензопилой.

— Всё материальное бренно, сударыня. Настоящая гастрономия происходит исключительно в вашем сознании. Приятного погружения.

Он бесшумно растаял во тьме зала.

Машонка заглянула в тарелку, ткнула пальцем в прозрачное зёрнышко и тихо сказала:

— Юльчинбек. Это не борщ. Это ехидная слеза повара, который осознаёт, сколько денег он с нас сдерёт ни за что.

— Машонка, закрой рот и вдыхай рефлексию! — нервно огрызнулась Юльчинбек, чей желудок в этот момент издал утробный звук, подозрительно похожий на рычание бульдога. Сосед за столиком справа поморщился и брезгливо прикрыл салфеткой свой бокал.

Юльчинбек мгновенно расправила плечи и громко бросила в холодную тишину зала:

— Ох, тревога свиного ребра считывается моментально! Какая безупречная драматургия! А чесночный шлейф — это явный конфликт формы и совести.

Она поднесла ложку с каплей свекольной эмоции к губам, аккуратно облизала её и замерла. Взгляд её остекленел, а глаза округлились во второй раз за вечер.

— Ну как? — спросила Машонка. — Есть тревога… поросячьих костей?

— Есть стойкое ощущение, — деревянным голосом отозвалась Юльчинбек, — что нас сейчас грабят среди бела дня. Без оружия, но с особым цинизмом.

Она с напускным безразличием открыла тяжёлую кожаную папку с меню, пробежала глазами по ценникам, напечатанным мелким шрифтом на последней странице, и тихо ахнула.

— Машонка…

— Что?

— «Комплимент от маэстро» — капля лишайника на булыжнике — стоил тысячу двести. За каждую. Стеклянный пар от борща — две восемьсот. Тоже за каждую порцию. А вода…

— Которую ты заказала, потому что она с талого исландского ледника, — невозмутимо добавила Машонка.

— Вода стоит две тысячи, — прошептала Юльчинбек, судорожно сжимая в пальцах салфетку. — Итого ровно десять тысяч рублей.

Юльчинбек медленно перевела остекленевший взгляд с меню на сиротливое зёрнышко на дне спутниковой тарелки:

— То есть наш королевский сертификат на десять тысяч…

— Закончился на втором вдохе чесночного пара, — перебила её Машонка. — И если этот могильщик принесёт нам зубочистку, то мы останемся здесь мыть бетон до самого утра.

***

Через двадцать минут Иероним материализовался снова. В руках он с сакральным трепетом нёс две плоские фарфоровые пиалы, в центре которых лежало нечто совершенно чёрное, сухое и подозрительно напоминающее ком засохшей земли из цветочного горшка.

— Третий курс нашего концепта, — прошептал он с благоговением, опуская пиалы на стол. — «Прах цивилизации». Дегидрированный свекольный бисквит на подушке из активированного угля и съедобного грунта. Маэстро рекомендует вкушать медленно, закрыв глаза и мысленно простив себе всё…

Но Машонка глаза не закрыла. Она медленно подняла голову. Мягкая серая ясность в её взгляде сменилась ровным, ледяным блеском хорошо заточенной стали.

— Послушайте, любезный, — произнесла она.

Голос прозвучал негромко, но настолько чисто и отчётливо, что в мёртвой тишине зала звякнула чья-то вилка. За соседними столиками несколько человек замерли с полуоткрытыми ртами.

Иероним окаменел с полупоклоном:

— Да, сударыня?

— Скажите прямо, — Машонка неторопливо опёрлась локтями о холодную столешницу и положила подбородок на сцепленные пальцы. — Вы нас за дур держите или ваш шеф-повар просто готовить не умеет?

Юльчинбек поперхнулась и торопливо забормотала:

— Машонка, держи себя в руках…

— Нет, Юльчинбек, помолчи, — спокойно, но непреклонно отрезала блондинка, не сводя глаз с официанта. — Мы сидим здесь больше часа. Сначала нам принесли соплю на булыжнике. Потом колпак с запахом советской школьной столовой. Теперь вы ставите передо мной лоханку с золой. Я, конечно, люблю природу и поливаю кактус на подоконнике, но я не дождевой червяк, чтобы жрать грунт за три тысячи рублей.

За соседним столиком какой-то лысый мужчина в тяжёлой роговой оправе торопливо спрятал ухмылку в салфетку и быстро чиркнул что-то золотой чернильной ручкой в блокноте.

Иероним попытался вернуть лицу привычную мину надменного превосходства, но уголок рта предательски дрогнул:

— Девушка, вы категорически не улавливаете контекст постмодернистской метафоры…

— Контекст я улавливаю отлично, — парировала Машонка и плавно поднялась во весь свой модельный рост. Шёлковый сарафан очертил безупречную фигуру, заставив соседа справа невольно вздохнуть. — И контекст в том, что у вас на кухне сидит дяденька, который сжёг ржаной сухарь, побрызгал тарелку одеколоном с запахом пихты и решил, что он гений. Но меня за дуру держать не надо. Повар ваш никакой не маэстро, а троечник из кулинарного техникума, чей реальный потолок — придорожная шаурмичная, а не высокая кухня!

Иероним побелел.

Юльчинбек посмотрела на оскорблённого «проводника по ступеням распада формы», потом на сухую грязь в плошке, потом на свой урчащий живот. На секунду в ней шевельнулся ужас перед позором, но напор Машонки сработал как детонатор: фасад треснул, обнажив чистую классовую солидарность.

Лицо Юльчинбек мгновенно приняло царственное, брезгливое выражение. Она неторопливо достала золотой конверт, эффектно швырнула его на край стола, а сверху со звонким щелчком припечатала две металлические десятирублёвые монеты.

— Сдачи не надо, милейший, — звучно бросила Юльчинбек и резко поднялась из-за стола. — Купите себе нормального хлеба. Пойдём, Машонка. Тут невыносимо пахнет жадностью и дешёвым понтом.

Они развернулись и синхронно, цокая высокими каблуками по серому бетону, направились к выходу, расправив плечи так, будто только что сошли с миланского подиума.

В воздухе висела зловещая загробная тишина, и весь зал смотрел им вслед. На этих неподвижных от гиалурона и ботокса лицах читалась вовсе не насмешка, а зависть людей, у которых не хватило духу сказать то же самое.

***

Спустя полтора часа в квартире на четвёртом этаже воцарился абсолютный, осязаемый покой. Туфли на шпильках были небрежно брошены в угол, а вечернее платье и шёлковый сарафан висели на спинке стула.

Юльчинбек, натянувшая на себя хлопковые пижамные штаны и полинялую футболку с Томом и Джерри, сидела на диване, поджав под себя ноги. Её тёмные волосы были по привычке закручены в узел и зафиксированы простым карандашом. Рядом на полу по-турецки устроилась Машонка в мешковатой толстовке с Гаечкой из «Чипа и Дейла». Светлые локоны удерживал любимый розовый ободок с кошачьими ушками, а в руках темнел стакан ледяной «Пепси» без сахара.

На журнальном столике стояли две раскрытые коробки с ещё горячей пиццей: гавайской с сосисками в бортиках и сочной «Четыре сыра» с поджаренными хрустящими краями. Рядом золотилась горка куриных наггетсов и маслянисто блестел лопнувший пакет с двойными чизбургерами. Пиршество было профинансировано из неприкосновенного запаса Машонки, бережно извлечённого из жестяной чайной банки, спрятанной в шкафу.

На экране ноутбука под электрогитарный рифф прыгали по крышам классические черепашки-ниндзя. Микеланджело с блаженным видом закидывал в рот гигантский кусок пиццы, с которого золотистыми нитями свисал расплавленный сыр чеддер.

Юльчинбек впилась зубами в свой кусок, сладостно зажмурилась и шумно выдохнула, когда жирная горячая капля упала прямо на картон.

— Господи… Машонка… Вот это — настоящая, правильная молекулярная кухня.

— Это точно. Молекулярнее некуда, — с набитым ртом подтвердила Машонка, макая сразу два наггетса в сырный соус. — Никакой деконструкции. Чистая, осязаемая материя счастья.

— А тот лысый мужик в очках до сих пор жрёт землю, — злорадно хмыкнула Юльчинбек, неспешно выковыривая сосиску из бортика пиццы.

— Пусть жрёт на здоровье, — благодушно махнула рукой Машонка, делая глоток «Пепси». — Каждому своё: кому зола с хвоей, кому двойной сыр с доставкой. Главное, что мы свой концепт отстояли.

В углу тумбочки тускло моргнул индикатор под розовой вязаной шапочкой. Из колонки раздался ровный, скрипучий и подчеркнуто участливый голос Глэдис:

— Поздравляю. Вы успешно потребили недельную норму холестерина. Тест на устойчивость к ожирению признан успешно проваленным. При сохранении текущей скорости пожирания сосисок чёрное платье с распродажи больше никогда на вас не застегнётся. Впрочем, не отвлекайтесь, жуйте. В дверной проём вы пока ещё способны протиснуться боком. Мне поставить напольные весы на беззвучный режим или сразу оформить предзаказ на утягивающие рейтузы пятидесятого размера?

— Не зуди, железяка, у нас реабилитация, — лениво бросила в угол Юльчинбек.

Она переглянулась с Машонкой, вытерла масляный палец о салфетку, и обе, не сговариваясь, покатились со смеху под песню из финальных титров «Черепашек».

P.S.

В десять утра во влиятельном телеграм-канале «Гастрономический инквизитор» вышел разгромный пост с тремя восклицательными знаками. Тот самый лысый мужчина в роговой оправе — главный независимый ресторанный критик столицы — разнёс «Вакуум» в щепу. Он подробно процитировал «юную валькирию в струящемся шёлке», которая прилюдно низвела мишленовского шефа до уровня троечника из кулинарного техникума, а его высокое искусство — до придорожной шаурмичной. Итог рецензии был беспощаден: «Вакууму» — ноль звёзд за наглый грабёж, а шефу — направление на переаттестацию по нарезке капусты.

Пост набрал восемьдесят тысяч просмотров и вызвал панику в ресторанных кругах: за сутки «Вакуум» потерял двадцать броней от топ-менеджеров и спешно отменил вечерние сеты «по техническим причинам».

Юльчинбек и Машонка этот гастрономический апокалипсис благополучно проспали. Столичные ресторанные блоги их не интересовали в принципе. Проснувшись после полудня, они в полнейшем умиротворении доели прямо из коробок вчерашнюю холодную пиццу с наггетсами, после чего Машонка достала из морозилки увесистый пакет с замороженными кубиками хэллоуинской тыквы — чтобы к вечеру не спеша сварить большую кастрюлю нормальной, сытной тыквенной каши.

Сам же ресторан «Вакуум» уже через полторы недели с триумфом возобновил работу. Руководство заведения не стало рефлексировать или оправдываться, а просто поручило маркетологам переупаковать инцидент в новый элитарный концепт. Благодаря этому в меню появился главный хит сезона — десерт «Сгоревший сухарь с эмульсией пихты» по цене 4 800 рублей за порцию. Внизу строчки мелким золотым тиснением значилось: «По мотивам стихийного перформанса неизвестной гостьи». Столики в заведении снова были расписаны на три месяца вперёд, а мертвенно-бледный Иероним, опуская тарелку с углём перед очередным банкиром, с неизменной загробной торжественностью шептал:

— Здесь представлена сублимированная ярость столичного пролетариата. Вдыхайте и рефлексируйте.

Глава 10. Северная Пальмира

Перрон Ленинградского вокзала пах креозотом, сырым ветром и дешёвым кофе из автомата.

Сквозь толпу пассажиров пробирались Юльчинбек и Машонка. Одеты они были по-спортивному, без всякого столичного шика: серые трикотажные легинсы с распродажи на маркетплейсе, растянутые оверсайз-худи и слегка сбитые белые кроссовки. Но за счёт природной стати, длинных ног и высоких конских хвостов — у Юльчинбек тёмно-каштанового, у Машонки медово-русого — девушки легко сошли бы за участниц Недели моды, которые в спешке накинули первое попавшееся и выбежали за кофе между показами.

Глянцевую картинку портили только чемоданы — два гигантских, пузатых баула кислотно-розового цвета из дешёвого пластика, купленных в переходе. В них ехал весь парадный гардероб для петербургского дефиле: сами владелицы путешествовали в спортивном.

Одно колесо у чемодана Юльчинбек вихляло и издавало звук, похожий на предсмертный хрип чайки, а чемодан Машонки кренился набок, потому что в него утрамбовали три вечерних платья, утюжок для волос и четыре пары туфель на каблуках.

— Юльчинбек, у меня рука отваливается, — пропыхтела Машонка, перехватывая ручку. — Мы точно едем в Петербург? Почему поезд такой… серый, облезлый и без кондиционера?

— Потому что это классика, Машонка! — Юльчинбек победно дёрнула сползающий капюшон. — На «Сапсанах» ездят клерки без фантазии. А настоящая богема прибывает в город Достоевского ночью, в плацкарте! Под стук колёс! Я урвала верхние полки по девятьсот рублей за штуку. Почти даром!

— А почему верхние?

— Потому что сверху лучше видна драма русской жизни! Прибавь шагу, вагон номер восемь!

***

Узкий коридор плацкартного вагона встретил их запахом жареной курицы, влажного постельного белья и носков сотен незнакомых людей.

Юльчинбек протиснулась в отсек первой. Её чемодан немедленно застрял в узком проходе между столиком и металлическим ребром багажного ящика.

На нижней полке уже обосновался полноправный хозяин пространства — коренастый мужчина лет пятидесяти в полосатой тельняшке и синих тренировочных штанах с вытянутыми коленями. На столике перед ним вместо скатерти была аккуратно расстелена газета «Гудок», на которой лежали пучок зелёного лука и яйцо в треснувшей скорлупе, которое он неторопливо облупливал коротким перочинным ножом. На появившихся девиц сосед смотрел с вековым спокойствием сибирского гранита.

— Добрый вечер, коллега по странствиям! — бодро возвестила Юльчинбек, пиная свой чемодан кроссовком. — Мы ваши соседки сверху. Представительницы творческой интеллигенции.

Мужчина медленно откусил половину яйца, прожевал и хрипло ответил:

— Михалыч. С вахты.

— Очень приятно, Михалыч, — Машонка заглянула через плечо подруги. — Вы только не переживайте. Мы много места не займём.

Михалыч молча перевёл тяжёлый взгляд с лука на Машонку, потом на два чемодана размером с малолитражку:

— Под полку эти гробы не влезут. Там мои сапоги и сварочный аппарат.

— Ничего страшного! — уверенно махнула рукой Юльчинбек. — Мы закинем их на третью полку, на самый верх.

Юльчинбек ухватилась за ручку чемодана, присела, дёрнула… и осталась стоять на месте. Чемодан, в котором лежали два вечерних платья, три пары туфель на шпильках, три флакона лака для волос, банка глиняной маски и собрание сочинений Блока в одном томе, весил примерно как взрослый кабан.

— Машонка, хватай снизу! — скомандовала брюнетка, покраснев от натуги.

Они попытались поднять баул синхронно. Машонка упёрлась идеальным бедром в столик Михалыча, Юльчинбек выгнулась дугой. Чемодан оторвался от пола на десять сантиметров, опасно накренился и рухнул обратно, чудом не раздавив лук вахтовика.

Михалыч вздохнул, убрал перочинный нож, встал во весь свой богатырский рост, одним слитным движением подхватил оба розовых монолита и легко, словно это были пустые коробки из-под обуви, зашвырнул их на третью полку под самый потолок.

Вагон качнуло. Поезд тронулся.

— Спасибо, Михалыч, — выдохнула Юльчинбек, поправляя выбившуюся тёмную прядь. — Вы грубый, но функциональный. Настоящий русский типаж.

Михалыч крякнул и вернулся к газете.

***

Забраться на верхнюю полку для Машонки оказалось отдельным испытанием духа.

Она встала на металлическую ступеньку, неловко перекинула длинную ногу в трикотаже через край полки и замерла, повиснув животом на матрасе. Розовый ободок с ушками съехал ей на нос.

— Юльчинбек, — приглушённо донеслось сверху. — Я застряла между мирами. Сила тяжести тянет меня к Михалычу, а душа стремится к плафону.

— Ползи, Машонка! Работай локтями! — шипела снизу Юльчинбек, подталкивая подругу ладонью под ягодицу. — Там, наверху, уже начинается Петербург!

Спустя пять минут акробатики обе наконец лежали на верхних полках нос к носу над столиком Михалыча.

Поезд мерно покачивался, выстукивая чугунный ритм: тык-дык, тык-дык. В темноте вагона посапывали люди, Михалыч снизу звучно хрустел огурцом.

— Юльчинбек, — прошептала Машонка, глядя в потолок вагона, по которому бежали тени от редких фонарей за окном.

— Чего тебе?

— А ты заметила, что поезд на самом деле никуда не едет?

Юльчинбек повернулась на бок, подложив кулак под щёку:

— В смысле не едет? Колёса стучат, ветер дует.

— Это иллюзия, — тихо и убеждённо произнесла блондинка. — Поезд стоит на месте. Это рельсы прокручивают под нами планету. Мы просто лежим в коробке, а за окном крутится земной шар. Чтобы показать нам Питер.

— Машонка, не включай квантовую физику на пустой желудок, — вздохнула брюнетка. — Спи. Завтра нас ждут каналы, кофейни, Эрмитаж и поэты с шарфами. Нам надо выглядеть свежо.

— А если поэты окажутся как Михалыч?

— Поэты не облупливают варёные яйца на газету, Машонка. Они питаются воздухом северной меланхолии. Спи давай.

***

В пять утра вагон огласился скрипучим криком проводницы, разносившей казённый чай в подстаканниках:

— Встаём, граждане! Стоянка две минуты! Выходим, кто до Дна!

Юльчинбек мгновенно распахнула глаза. Слово прозвучало в её сонной голове как набат. «Дно»! Андеграунд! Русская тоска!

— Машонка! — Юльчинбек кубарем скатилась с полки, едва не приземлившись на спящего вахтовика. — Подъём! Наша остановка!

Машонка слетела следом, моргая заспанными глазами и пытаясь на ощупь натянуть кроссовки на пятки:

— Уже приехали? А почему так темно?

— Это белые ночи! То есть… нет, блин… это чёрные утра! Короче, для Петербурга это норма! Проводница сказала «до дна» — это же метафора! Ну, район у них такой, самый литературный, по Горькому! Хватай шмотки, две минуты всего!

Они в панике стянули с третьей полки свои розовые чемоданы. Баулы с грохотом упали в проход. Михалыч во сне недовольно замычал и повернулся к стенке.

Девицы, путаясь в шнурках и длинных рукавах худи, выкатили чемоданы в тамбур и вывалились из вагона на свежий воздух ровно в тот момент, когда поезд с металлическим скрежетом уже тронулся дальше. Красные габаритные огни хвоста состава быстро растворились в серой предрассветной мгле.

***

Туман стоял такой густой, что в трёх шагах ничего не было видно. Пахло сырой землёй, печным дымом, остывающим углём и почему-то прелым сеном.

Подруги застыли на пустынной платформе, сложенной из старых растрескавшихся деревянных шпал. Никаких шпилей, гранитных набережных или разводных мостов вокруг не наблюдалось. Где-то вдалеке надрывно, с надсадным хрипом прокукарекал петух.

Машонка зябко втянула голову в плечи:

— Юльчинбек… А где Эрмитаж?

— Терпение, Машонка. Мы вышли не на главном вокзале, а на секретной станции для местных. Это же андеграунд! Смотри, какая фактура!

Они подошли к небольшому одноэтажному деревянному зданию с покосившейся шиферной крышей. На стене висела синяя эмалированная табличка, пробитая в двух местах ржавыми гвоздями. На табличке белыми буквами было выведено короткое, ёмкое слово:

Д Н О

Машонка долго смотрела на надпись, потом перевела взгляд на огромную лужу сбоку платформы, в которой плавала одинокая пластиковая бутылка. Из тумана неторопливо выбрела тощая рыжая собака с порванным ухом, равнодушно понюхала розовый чемодан Юльчинбек, чихнула и побрела дальше в туман.

— Дно, — медленно прочитала Машонка вслух. — Юльчинбек, это не Питер. Это реально какое-то дно.

Юльчинбек гордо вскинула подбородок, поправила капюшон худи и глубоко вдохнула густой деревенский воздух.

— Вот именно! Ты только вдумайся в масштаб культурного кода! Дно! Это же квинтэссенция русского реализма! Горький! Достоевский! «Униженные и оскорблённые»! Они все черпали вдохновение именно здесь!

— Юльчинбек, — Машонка уткнулась носом в экран смартфона. — Синяя точка показывает, что поезд свернул налево, мы в Псковской области. Это станция Дно. Посмотри-ка билеты.

Юльчинбек достала телефон, открыла письмо с билетами и несколько секунд молча изучала экран. Там чёрным по белому значилось: «Москва — Псков». Она убрала телефон в карман, и лицо её не дрогнуло ни единым мускулом.

— И слава Богу! Значит, мы обошли Питер с фланга! — парировала брюнетка, подхватывая чемодан за хлипкую пластиковую ручку. — В Питере сейчас банально. Там туристы, экскурсии, зонтики… А здесь — чистая, неприкрытая правда жизни! Посмотри на эту лужу, Машонка! В ней отражается вечность!

Машонка подошла к луже, заглянула в мутную воду, поправила розовые ушки на ободке. Подумала. Лицо её озарилось тихой, безмятежной мудростью.

— А ведь и правда, — согласилась блондинка. — Вечность. С радужными разводами от солярки и настоящим дном из гравия. И петух кричит как-то очень интеллигентно. С чувством.

Они огляделись. В полусотне метров, у деревянного забора, тускло горела единственная лампочка под жестяным козырьком. Над дверью висела кривая картонка с надписью фломастером: «Горячие беляши и чай. Круглосуточно».

— Пошли, приобщимся к истокам, — скомандовала Юльчинбек, уверенно зашагав по шпалам в своих сбитых кроссовках. — Вечерние платья наденем прямо к завтраку. Местная богема должна знать, кто к ним приехал.

— А беляш дадут за сто рублей? — спросила Машонка, семеня следом и волоча розовый баул.

— За сто рублей здесь можно купить весь культурный фонд! Шире шаг, красотка!

***

Спустя полчаса подруги сидели на шаткой деревянной лавке у забора, на гравийной дорожке возле ларька с беляшами.

Резинки с хвостов были решительно сдёрнуты: богеме волосы полагалось носить распущенными. Правда, Машонка всё же оставила на макушке неизменный розовый ободок с кошачьими ушками — искренне полагая, что розовый пластик придаёт её виду тонкий декадентский надрыв.

На Юльчинбек поверх серого худи было наспех натянуто роскошное бордовое платье с глубоким декольте, из которого нелепо торчал застиранный капюшон. Машонка красовалась в изумрудном бархате, из-под подола которого предательски выглядывали серые легинсы. На ногах у обеих красовались золотистые туфли на высоких шпильках, натянутые прямо на махровые носки. Острые каблуки безнадёжно увязли во влажном гравии.

В руках они держали по жирному, исходящему паром беляшу в полупрозрачной бумажной салфетке и по пластиковому стаканчику с густым чёрным чаем «Принцесса Нури».

Мимо медленно прошёл местный железнодорожник в оранжевом жилете с тяжёлым путевым молотком на плече. Он остановился, ошалело посмотрел на двух длинноногих красоток в вечернем бархате, золотых шпильках и с беляшами, беззвучно пошевелил губами, истово перекрестился и торопливо зашагал дальше.

— Видала? — самодовольно шепнула Юльчинбек, откусывая край беляша. — Местный житель в шоке от нашего петербургского величия. У него перевернулся культурный пласт.

— Думаю, он просто на декольте засмотрелся, — рассудительно заметила Машонка, грея озябшие пальцы о горячий пластиковый стаканчик. — Красивое же. За такое и перекреститься не грех.

— И капюшон объём отлично подчёркивает, — Юльчинбек зябко повела бархатными плечами и натянула капюшон на самый лоб. — Сразу видна богемная небрежность. Интеллектуальный шик.

— Угу, — Машонка сладко зажмурилась, запивая жирное мясо обжигающим чаем. — А ещё, знаешь, Юльчинбек… беляш вкуснее, чем тот молекулярный пар от борща за три тысячи. Причём намного.

— А всё потому, что в нём есть плоть, лук и душа, подруга! Никаких буржуазных компромиссов. Мы покорили эту Пальмиру.

Юльчинбек широко салютовала надкусанным беляшом туманному горизонту. Девицы дружно рассмеялись, распугав сонных привокзальных голубей, и в первых лучах восходящего солнца станция Дно показалась им самым прекрасным, самым загадочным городом на свете.

P.S.

Обратный проходящий поезд на Москву был только поздним вечером. Выбравшись с дальних путей, подруги обнаружили центральное здание вокзала — неожиданно грандиозное для скромного райцентра.

За четырнадцать часов ожидания под его высокими сводами Юльчинбек успела предложить начальнику станции детальный бизнес-план по превращению зала ожидания в арт-кластер «Тоска на рельсах», а Машонка подружилась с рыжей собакой, назвала её Бродским и скормила ей второй беляш. Начальник станции лично выделил им два ведра антоновки из своего сада — исключительно ради того, чтобы столичные барышни сидели смирно и больше не дефилировали на золотых шпильках по железнодорожным путям. В Москву обе вернулись с яблоками и непоколебимой верой в то, что совершили главное культурное паломничество своей жизни.

— — — 13-23 октября 2026 Олег Левашов