Погребённый путник

Глава 1

Интерьер «Погребённого путника» производит впечатление старомодной таверны, находящейся на отшибе необъятных сибирских просторов, где теплое дерево, переплетенное мягкой тканью, создает уют для изгнанников. Старинные деревянные столы и стулья с резными узорами – наследие ремесленной работы тех времён, когда производство ещё не было поставлено на поток. Центральный камин с каменной облицовкой, вокруг которого расставлены удобные кресла и диваны создают зону для отдыха, а по всей таверне вдоль потолка проходят гирлянды, освещая пространство тёплым и мягким светом. Стены украшены фотографиями городских видов прошлого столетия и пожелтевшими плакатами с афишами мероприятий, которые уже с четверть века, как прошли. За столами сидят люди с виду брошенные и Богом забытые, однако самодостаточные: кто-то ведёт оживленную беседу, качается на стуле, орёт матом, а кто-то, устремив взгляд в бокал, удерживает баланс в мироздании своим вдумчивым, красноречивым молчанием.

Из тёмного угла доносится заунывная музыка, играет проигрыватель, а за барной стойкой хозяйкин сын – Петруша-косой – недалёкий, глупый и с виду очень мерзкий парнишка, однако бесконечно добрый и незлопамятный. Сложно посчитать, сколько он простил своим должникам, и сколько раз получил за это от матери. Работал он с душой, пьянчужки любили его не только за оперативность и уступчивость, но и за умение слушать. Однако любовь таких людей – вещица довольно хрупкая, часто переходящая в насмешки и плевки, особо же буйные мужички могли в порыве даже поколотить, но Петруша им всё прощал, глубоко сочувствуя каждому. Он знал всех своих посетителей, знал, что и в каком количестве им наливать, кто, где живет и, в случае чего, кого, куда отвести. В общем, день ото дня в своём заведении Петруша наблюдал одни и те же лица. В крошечном забайкальском поселении чудес не случалось, и если клиент не заходил давно, так, стало быть, помер. Новых же людей в таверне Петруша отродясь не видел.

Пока в один из дней не распахнулась деревянная фактурная дверь, и на пороге не появился незнакомый бродяга. Случай этот вызвал любопытство не только у Петруши, но и у всех, кому посчастливилось в тот вечер присутствовать в «Погребенном путнике». Появление странника подрывало привычный в здешних местах расклад вещей. В картину местного восприятия не укладывалась ни его лиловая куртка с пуговицами до пояса, ни штаны того же цвета, ни борода и седые волосы, ни тем более белая палка, служившая ему узелком. Своим визитом старик вызвал настоящий переполох в таверне, который, однако, проистекал весьма безропотно: бродяга, твёрдо ступая, шёл к барной стойке, ловя на себе взгляды сосредоточенные и озадаченные. Забравшись на высокий винтажный стул и отставив в сторону свой узелок, старик посмотрел прямо в Петрушино лицо.

– Сынок, плесни-ка мне семилетнего, не откажи в удовольствии.

Лишь услыхав глухой старческий голос, остальные посетители смогли слегка расслабиться, ибо речь старика не была чужеземной, хотя внешний вид его всё ещё вызывал вопросы и недоумения.

– А деньги-то у тебя, батенька, имеются? – Недоверчиво спросил Петруша.

Незнакомец пристально посмотрел в Петрушины косые глаза и, ясно разглядев его неприятное лицо, озадаченно постучал пальцами по барной стойке.

– Найдём, сынок, найдём! Выпить страх, как хочется… всё нутро моё по спирту изголодалось… ноги точно ватные, еле доплутал до вашего селения…

Пока старик нервно барабанил пальцами по столу, Петруша уже успел разглядеть красивое серебряное кольцо на одном из них. В тёплом кабацком свете оно приобрело какой-то особенно нежный оттенок, игриво поблёскивало, не выдавая до конца тайну своего причудливого узора.

– Что ж, тогда добро пожаловать, – пробубнил очарованный серебром Петруша и принялся наливать коньяк, – ну, рассказывай, какая нелёгкая тебя сюда привела, откуда держишь путь?

– Разве ж оно тебе интересно, голубчик? Пади каждый день по десятку разных историй выслушиваешь, – засмеялся старик, жадно ухватившись за бокал.

– А ты не только ему, ты всем нам расскажи, – вдруг донеслось из-за его спины, – кто ты есть? Да как зовут тебя? Откуда явился?

Обернувшись, старик увидел отставленные в сторону бокалы и ожидающие лица. Только сейчас он смог по-настоящему ощутить напряжение охватившее таверну с момента его появления. Не расскажи этим людям прямо сейчас свою историю, думалось ему, погибели не миновать. «Что ж, делать нечего, придется рассказывать», – глубоко вздохнув, сказал он и развернулся так, чтобы каждый мог его увидеть.

– Сейчас-сейчас, дайте на душу принять, хлопцы, – прохрипел бродяга и выпил залпом, – ох, хорошо земное притяжение! Как меня зовут? Как меня зовут, я уж верно и сам давно позабыл. Много имён у меня было: когда Джоном обзовут, когда Яном… был и Шоном, и Яношом, Жаном я был…

– Стало быть – Иван ты, старина, – захохотали пьянчуги.

– Верно, так меня и звали здесь – в России. Странник я, братцы, путешественник, а путь свой держу из Китаю.

– Сказочник ты старый, а не странник! – Заорали мужики, – как же ты в Китае-то оказался?

– Так ведь сперва я в Монголии оказался, а потом уже, куда меня только судьба не забрасывала, то на корабле, то на транспорте. Так и обошёл всю Евразию, а теперь уж из Китая вернулся сюда – в Россию.

– Там ведь везде границы, – нахмурился Петруша, осторожно подвигая старику обновленный бокал с коньяком.

Приподняв бокал, покрутив его в руке и оценив тягучесть напитка, Иван принялся нюхать содержимое, чем вызвал у всех собравшихся ещё большее изумление. Чувствуя на себе беспокойные взгляды, старик решил не задерживаться на этом этапе и осушил бокал, поставив его перед самым Петрушиным носом и требуя повторения.

– Границы, – издевательски причмокнув, молвил он, – границы условны, братцы. Именно с такими словами я и пересёк всю Монголию, а дальше уж как с женщинами – смог с первой, с последующими будет в разы проще. До самого Алтаю дошёл, в Казахстане оказался, потом Азербайджан, Турция, а там уж и Европа. Где я только не был, сам уж, вон, бородой порос, а ведь только лишь из-за женщин, ребятки, и бывал я в тех местах. Впрочем, всё это вздор.

Отвернувшись, Иван вновь приложился к бокалу. Все мужики сидели в ожидании, но бродяга, будто и не собирался продолжать начатый собою рассказ. Он лишь обращался к Петруше с просьбами налить ещё да побольше, ничего другого от него было не услышать.

– Ну не томи, дед, рассказывай свои небылицы, – забасил вдруг самый нетерпеливый слушатель.

– Что толку вам говорить, все равно ведь не поверите, – отрезал Иван.

И тогда мужики поднялись из-за своих столов и окружили щуплого старика, сохраняя при этом вид суровый, но весьма заинтересованный. Взяв во внимание всю серьёзность их заинтересованности Иван, многозначительно кашлянув и поднявшись со стула, вышел в центр помещения и продолжил.

– Любил я страстно, мужики, ни одну – так другую, мотало меня из стороны в сторону, сложно мне было определиться. Идеала я искал. Всё блуждал впотьмах, да на ощупь. Про любую страну могу поведать вам, но только с опорой на ту любовь, которая у меня там имелась. Сначала была у меня монголочка Эрдэнэ – женщина спокойная, размеренная. Бывало мы с ней за день ни одного словечка друг другу не скажем, сидим, молчим да звёзды рассматриваем… А она меня резьбе на кости обучила. Притащила как-то здоровенную кость буйвола, долото и давай узоры выдумывать. Стало быть, какие-то религиозные символы. Ну и я в стороне не остался, технику подглядел и вырезал ей распятие на всю кость… на том мы с ней и разошлись, уж слишком разные у нас взгляды на мир были…

– Подожди, отец, как же ты с ней сошёлся-то, с Эрдэнэ этой, коли языка не знаешь? – Вдруг спросил Петруша.

Прерванный старик недружелюбно покосился на парнишку. Этот косой ему сразу не понравился, теперь же он невзлюбил его ещё больше. Не любил Иван, когда в его рассказ вмешивались, задавали провокационные вопросы, тем самым пытаясь вызвать сомнения у затаившей дыхание публики. Едва сдерживая своё отвращение, он с натянутым спокойствием ответил.

– Так ведь язык любви имеет иное наречие, дружок. Тут лингвистика не работает. Человеческий язык может только лишь очертить любовь, а вглубь проникнуть никак не в состоянии. Здесь уж, господа, на помощь приходят феромончики!

И хотя мужики не поняли, что конкретно имел в виду бродяга, его слова показались им весьма убедительными, во всяком случае, достаточно убедительными, чтобы, повернувшись к бедному Петруше, сразить его осуждающим взглядом.

– Налей-ка мне ещё, – потребовал Иван.

Радостный, что сумел заинтересовать публику, он решил выдержать томную паузу и медленно-медленно осушить свой бокал. Мужики стояли в изнеможении, желая, наконец, услышать продолжение.

– Так вот, – вновь причмокнув, продолжил Иван, – берега Каспия, мама дорогая, всюду плакучие ивы, всякого рода бамбуки и кустарники, в которых мы и отдыхали с моей Туту. До чего гордая и себялюбивая была девчонка, сколько не писал её портрет, всё ей не нравилось: «тут носик подправь, тут брови ярче выдели, а чего это глаза-то в кучку, неужели у меня такие глаза?» Я ей, чертовке, зеркало к лицу ставлю, так она всё равно упрётся, капризничает и ни в какую не принимает… Намучался я с ней! Я себе, братцы, знаю цену. Тяжелый у нее характер, ничего не скажешь. Делать нечего, говорю, пора мне. Узелок на плечо закинул и усвистал к чёртовой матери… Хотя все равно бывает скучаю по ей… Потом была у меня турчанка Ягмур. Есть у них в Турции такое местечко, называется Анамур и там, можете себе представить, местная достопримечательность – средневековый замок, вот мы с ней и блуждали по его катакомбам. Сам вход в замок платный и серьёзных денег стоит, а мы с нею в обход и через отверстия пробирались за его стены, вовнутрь, там же и падали прямо под дерево в объятиях да ласках.

– Вот стелет то!

– Да было-было, мужики, зуб даю, – обиделся старик, – вот вам в качестве доказательства…

Иван подбежал к своему узелку, развязал его и стал рыться так, чтобы его содержимое никому не было видно. Нащупав что-то твёрдое, он вытащил артефакт наружу. Им оказался древний черепок времён Османской империи, на поверхности которого был выведен Сулейман первый. Увидев инородный объект, все мужички отступились.

– Да не пугайтесь вы, это ж я так для памяти, – убирая черепок обратно, успокоил всех Иван.

Дав мужикам небольшую паузу, дабы те успокоились и привели себя в чувство, старик вновь принялся полоскать горло коньяком. Слушатели безмолвствовали и терпеливо ждали.

– А потом была Джузефина, ну это уже в Италии. Надменная она тётка, любила свою статусность и трудную доступность показать. Но, зараза, жгучая была, что твоя мать, – произнеся эти слова, старик нечаянно посмотрел на Петрушу, засмущался и перевёл взгляд, – поболтать любила, мурлыкала на своём, ничего не разобрать, понимал только одно слово: «Опера». Говорит, говорит, а потом – бац: «Опера». Только и делали, что на оперу с ней ходили. Ей уж в какой-то момент самой наскучило. По лицу её понял и по постели. Угасла она. Все эти театральные напевы высосали из неё силы. Такое бывает, братцы, это всё от передозировки искусством! А потом Франция, Жозелька – курила, чертовка, с утра до ночи и фикусы выращивала…

Иван отхлебнул, переводя дух. Таких выступлений в его жизни не было очень давно, он всем нутром почувствовал, до чего же сильной была его тоска по родным людям. И как приятно ему было сейчас вывернуть себя наизнанку и сбросить накопившееся на сердце.

– И чем дальше по списку, тем хуже улов. Старел я… обратный путь тяжелым выдался, мужской дух меня подводил, от того и любовь моя слабла. Последний лучик был в Китае, звали её Лилин, но то была уже любовь зрелая, хозяйственная…

– Подожди, подожди, отче! На ком же ты женат из всех этих женщин? – Вдруг возмутился Петруша, – колечко-то у тебя на безымянном пальце красуется!

Старик обернулся и почувствовал, что его опьянение уже успело выйти за рамки благородного и постепенно перетекло в буйную стадию. Какая-то злоба зародилась внутри него, природу которой он не мог определить и которую едва ли мог сдерживать.

– А тебе какое дело до моего кольца?! – Рявкнул он.

С минуту в таверне стало тихо. Молчали все: и Иван, и Петруша, и мужички. Петруша не ожидал услышать такой грубости, не понимал, чем он её заслужил, он заметно занервничал, его косой глаз задрожал, а лицо становилось с каждой секундой всё более и более мерзким. Обижать старика ему жутко не хотелось, но еще сильнее не хотелось отчитываться потом перед матерью за столь значительную растрату, ибо Иван выпил уже слишком много, а намёка на иной способ оплаты, кроме как посредством передачи кольца, Петруша не видел. Так что, собрав в кулак всё своё дипломатическое хладнокровие, он заявил.

– А чем же ты, бродяга, ещё планировал расплатиться? Турецкие черепки в наших краях не в ходу, а вот серебро ещё кой-как конечно, но чего-то стоит…

На лице Ивана заиграла истеричная улыбка, после чего он рассмеялся. Смеялся он долго и ужасающе, изрыгая из себя всё новые и новые ругательства.

– Ах вот оно что! Ты, дьявол, на кольцо моё позарился?! Так подавись же! – он с криком сорвал с пальца кольцо и бросил прямо в лоб Петруши, – что, думал, не заплачу за пойло твое? Подлецом меня выставить хотел? Думал убегу и скроюсь, да?! Так забирай же, забирай! Серебро-то, гляди, настоящее, сиди и любуйся им, сволочь! Только не на кольцо ты, а на память лапы наложил! Жены моей первой и единственной кольцо, сибирячки моей бледненькой! Я ведь её уже тридцать три года не видел, а колечко всё хранил! Как талисманчик хранил! Бывало лягу спать, поглажу его, и она мне снится… Спрашивает меня, почему же я её оставил, а я отвечаю дескать не мог иначе, боялся я жизни тусклой и захудалой… Постоянство меня отторгало! Пестроты мне хотелось и разнообразия… А теперь в мои-то годы какая уж теперь пестрота, коли даже волосы посерели от времени! А она, небось, ждала дурочка… да где ж она теперь?! Поросло репейником наше счастье! Ходил-ходил направо и налево, а после себя и оставить нечего… черепки да кости… Одна лишь надежда на мир загробный, в котором, дай Бог, всё иначе устроить шанс выпадет…

Иван опустился на мягкий диван, откинулся на его спинку и, шмыгнув носом, устремил взгляд в потолок. Лицо его было липким, пот струйками стекал по седым волосам и бороде. Приняв медитативную позу, он слышал лишь заунывную музыку, тянувшуюся из отдаленного темного угла, ко всем же остальным звукам Иван питал полное равнодушие. Всё говорило о том, что старик впал в горячку.

– И чего ты своими вопросами добился, болван? Расстроил старика по чем зря, – шептали мужики Петруше, щипая его за нос, – дурак ты! Твоё дело помалкивать да напитки разливать, а не в чужой рассказ вмешиваться! К нам странник явился, когда такое было-то последний раз? А ты бухло зажилил… Тьфу! Повезло тебе, что без отца рос, то-то батька бы тебя выпорол и на горох бы поставил, чёрт косоглазый!

Петруша же стоял на своем месте как вкопанный и чесал ушибленный лоб. Кольцо лежало прямо перед ним на барной стойке, но он не находил в себе силы взять его и положить в карман, дабы потом обменять на шершавые купюры в ломбарде. Чья-то любопытная рука скользнула по деревянной поверхности и, дотянувшись до кольца, схватила его, принялась вертеть, ощупывать и завороженная замерла в воздухе.

– Хорошо колечко! Проба – что надо! Старик и того выпил меньше, чем оно стоит, – заголосили пьянчужки, – гляди-ка тайничок…

Отворив овальную вставочку, один из мужичков достал миниатюрный портрет. Со временем он потускнел и помялся так, что было трудно разглядеть лик изображенный на нём.

– Не видно не зги, – выругался мужичок и поднес портрет к гирлянде, – чёрт бы меня побрал, а! Это ж хозяйка – Никифоровна! Молодая-то какая… Подождите, я же всё правильно понял? Вот те раз! Старик, что ж ты сразу-то не сказал?!

Обернувшись на Ивана, они увидели, что тот лежал, закрыв глаза и не подавая никаких признаков жизни.

– Неужто помер?! – В страхе отложив кольцо обратно на барную стойку, пьянчужки начали потихоньку двигаться к выходу, – убираться нужно отсюдова, мужики, покуда Никифоровна не явилась. Хватит нам на сегодня происшествий, на всю жизнь припаслись. Во дела! В расход, мужики, в расход!

Дверь хлопнула, и в таверне остался только старик и Петруша. Приблизившись к Ивану, парнишка трясущимися руками надел ему кольцо обратно на безымянный палец. Сел рядом со стариком и принялся гладить его по плечу. Чувствуя рукой всю податливость лилового шёлка, Петруша давился слезами.

– Ну же, – шептал он сквозь плач, – вставай, отец, просыпайся!

Но Иван молчал, пот на его лице уже успел высохнуть, и сквозь массивную бороду виднелась застывшая умиротворенная улыбка. Посмотрев на это лицо, Петруша тоже улыбнулся.

– Пойдём домой, пап! Там матушка рассольник приготовила.