Поговорим о закатах

Глава 1

Я отворил дверь паба и прошел к стойке, надеясь, что именно так ведут себя завсегдатаи. Но того, кто стоял там, было не так легко обмануть. Тучный мужчина в рубашке с закатанными наполовину рукавами и морской татуировкой на запястье прекратил протирать стакан и качнулся мне навстречу, как старый пират на палубе брига. Его глаза за толстыми стеклами очков глядели сквозь мой костюм, мои небритые щеки, мои морщины и видели мою душу, слишком наивную и юную для такого места, как ирландский паб.

- Что угодно, сэр? — спросил он двенадцатилетнего мальчика внутри меня, и я готов был просить стакан молока.

- Виски! — выдохнул я, как тонущий посреди океана. — Безо льда.

Старый пират невозмутимо кивнул и поставил на стойку мой спасательный круг. Я осушил его залпом. Обожженное с непривычки горло свело спазмом, и кашель вырвался из легких, выбрасывая, словно воду, сегодняшний день. Через пару минут, красный и задыхающийся, я выбрался на сушу и потребовал еще.

- Гордыня, - усмехнулся голос.

Я поднял голову. Справа от меня сидел человек и баюкал в руках стакан прозрачной жидкости со льдом. Погруженный в свой океан, я не заметил его сразу, а теперь не мог оторвать взгляд. Этот чудак состоял из разных эпох, как будто ребенок решил поиграть с фотографиями и, изрезав их на куски, собрать одного человека. На нем была тирольская шляпа с пером, белая рубашка и красный галстук-бабочка. Он кутался в длинное шерстяное пальто и цеплялся за стул каблуками ковбойских сапог. Ему можно было дать от семидесяти до двухсот, а его улыбке позавидовал бы библейский пророк.

- Простите? — переспросил я.

- Все это твоя гордыня, малыш. Ты ведь не пьешь виски. Но считаешь, что если уж напиваться в пабе, то только так и будет правильно и по-мужски. Чушь! Не надо никому ничего доказывать, тем более, напиваясь. Возьми что-нибудь, что тебе подойдет. Согреет не только твое нутро, но и твою душу. Будь самим собой.

Я поглядел на второй стакан.

- Не сегодня, - сказал я, обхватывая его ладонью. — Сегодня я устал от самого себя. Я бы предпочел забыть свое имя, свою бездарность, своих предков и даже свой адрес и стать кем-то другим. И пусть этот паб станет моей усыпальницей и моей родильной палатой, а то, что плещется в моем стакане — святой водой погребения и крещения. Аминь!

- Аминь! — воскликнул старик и поднял стакан над головой. — Да ты поэт, малыш. Как все отчаянные. Прежде, чем ты съедешь в небытие и позабудешь самого себя, скажи мне, кем ты был до этой минуты и кем станешь вновь, когда ночь пройдет и настанет похмелье?

- Я писатель, - сказал я и назвал свое имя. — Но сегодня я онемел. Потерял голос. Не написал ни строчки, черт бы их побрал! Зря прожил день. Целых двадцать четыре часа моей жизни потрачены впустую. Вот так!

Я опустошил стакан и стукнул донышком о стойку. Старый пират по другую сторону поморщился, но промолчал.

- Ха! — произнес старик, и насмешка перетекла с губ в глаза, а потом обратно. — Чушь! Да разве же есть в мире истинная пустота? Разве же она существует? Гордыня, вот что это. Снова — гордыня! Мы, люди, думаем, что есть только то, что видят наши глаза. Что слышат наши уши. Что пишут газеты, о чем говорят соседи — только это действительно существует и действительно важно. Нас научили замечать в первую очередь себе подобных. И тот мир, который мы создали. Искусственный, состоящий из новостей, цифр, суеты... Дурных обязанностей, которые мы называем ответственностью и которая заменяет нам жизнь. Но когда всего этого нет, когда наш день не идет так, как нам нужно, когда молчит радио и почтальон забыл принести почту, когда нам не с кем поговорить — тогда что? Что тогда? Ну?

- Конец! Смерть! — вскричал я. — Шторм и молнии и бессмысленность!

Старик расхохотался:

- Именно! Хоть мы и живы! Смерть! Ох, это неверная бабенка. Я назначал ей свидания столько раз, что и не упомню, а она все не являлась ко мне… Брала других, одного за одним, смеялась мне в лицо и уходила. Гулящая девка… Я был солдатом, потом — пожарным, и знаешь, что я понял? Однажды, просто возвращаясь домой после пустого дня, когда ничего не горело, и не нужно было геройствовать, или оплакивать друга, или даже идти танцевать. Я понял - в нашей фальшивой жизни мы так мало говорим о чудесах. Нет-нет, я не о том, что прописано в Библии, к черту Библию! Это проще, намного проще. Запах рождественской хвои. Первый глоток горячего кофе морозным утром. Крепкое рукопожатие. Или когда красивая женщина в толпе случайно касается тебя бедром... Ладно, всего этого может и не случиться! Но взять, например, закаты. Они случаются каждый день. Как часто мы их замечаем? Как часто мы вообще говорим о закатах?

- А что мы можем о них сказать? — спросил я.

Его глаза засияли, будто бенгальские огни. Он наклонился совсем близко, и я почувствовал исходящий от него запах пива и пота.

- Именно! Как так получается, что мы можем часами говорить о налогах, покупках, о работе и даже о мытье посуды, но когда заходит речь о чем-то настолько простом и прекрасном — нам нечего сказать?! Мы попросту не умеем говорить об этом! Наш день наполнен сотней маленьких чудес, но наш язык скован льдом и страхом, да, страхом быть непонятыми! Или понятыми не так и не о том. Чудеса видят не глаза, а души, и души знают, как о них сказать, но разве же мы позволяем себе говорить друг с другом душами? Нет, мы говорим о пустяках.

- Да вы поэт!

- Я стал им! Потому что увидел! Однажды — я просто увидел все это и потом, годами, учился новому языку. Тому, на котором говорит душа, - он взглянул на меня и вдруг прошептал: - Ты знаешь, теперь я могу рассуждать о закатах тридцать минут.

- Не так и долго! — вскричал моим голосом виски.

- О, неужели? Неужели? А сколько сможешь говорить о них ты, малыш? Хотя бы с самыми близкими, с теми, с кем не страшно вытащить слова из глубины себя… Ну, сколько?

Я растерялся и покраснел.

- Не знаю. Я никогда не пробовал!

Морщины на его лице сложились в горы и каньоны и пошли землетрясением. Он улыбнулся мне всем собой.

- Попробуй, малыш. Попробуй. Пока гулящая девка не пришла за тобой, смотри вокруг. Ты найдешь слова быстрее, чем я. А я прочту их, теперь, зная твое имя, точно прочту, и поучусь у тебя языку чудес.

- Да разве я могу вас чему-то научить? — сказал я из недр души.

Он усмехнулся:

- Паре словечек. Я думаю, да. Давай выпьем за это, малыш.

И он поднял свой стакан, а я поднял свой. Третий виски нырнул в мою глотку по уже знакомому пути. Потом заговорил пират, и паб вернулся в реальность.

- Пора домой, Берт. Твоя дочь звонила. Если ты не хочешь, чтобы она пришла тебя забирать, как на прошлой неделе...

- Мегера!

Старик вздохнул, бросил деньги на стойку и слез с табурета.

- Боги благословляют нас дочерьми и проклинают ими же, когда мы ищем самих себя на дне стакана. Но дочери всегда правы, так уж заведено с сотворения мира... Приятно было поболтать, малыш.

Мы пожали руки, как старые друзья, какими неизбежно становятся двое разговорившихся в пабе незнакомцев, когда готовятся расстаться навсегда. И он вразвалочку вышел прочь. Хлопнула дверь.

Я готовился взять очередной стакан, когда снаружи взвизгнули тормоза. Кто-то закричал. Я выбежал из паба, и волны света, криков и страха накрыли меня с головой и потащили по самому дну. Шатаясь то ли от виски, то ли от понимания, я пошел туда, где под колесами лежало тело.

Конечно, это был он. Он все еще улыбался.

- Вот вспомнила его гулящая девка, - сказал старый пират, и я вздрогнул от того, что он был рядом. — А ведь он приходил сюда пятьдесят лет... Старый смешной алкоголик, он всем рассказывал, что был солдатом, или пилотом, или пожарным...

Пират вздохнул:

- Он всю жизнь продавал чулки. Пока не вышел на пенсию.

- Нет! - крикнул я, и слезы брызнули из глаз. - Не может быть!

- Увы. Это жизнь, - он положил руку мне на плечо и предложил: - Пойдем, налью тебе бесплатно. За упокой.

Я сбросил его руку и побежал. Слезы слепили меня, я плакал о человеке, которого видел один раз в жизни, который был солдатом, пожарным, пилотом, и все это было правдой, и к черту, к черту эти чулки! Разве может в них быть что-то важное?..

Я брел по фонарям, как по звездам, и ночь плескалась вокруг меня, заворачиваясь водоворотами улиц и переходов, один опаснее другого. Пару раз я едва не сел на мель, едва не пропорол брюхо, и, наконец, добрался до своей гавани. Моя Ундина открыла мне дверь. В руках у нее были письма. Она еще не видела моего лица, но ощутила запах.

- Ох, милый. Ты пил, неужели? Сегодня нам пришло столько счетов…

- Маргарет, - сказал я и взял мою жену за руки. — Пожалуйста, Маргарет. Забудь о них. Сегодня, сейчас, навсегда. Просто поговори со мной. Поговори со мной о закатах.

И она попыталась.